Но как от него избавиться?

Я осмотрелся. Ага, вон у двери сумка, с которой Марта ходит на базар. Старая дырявая сумка. ЭТО полежит немного на дне, а потом тихонько провалится в дырку. И пусть тогда какой-нибудь дурак подбирает и надевает его, а у меня и своих забот довольно.

Я подошел к двери, опустил руку в сумку и наклонил ладонь. Оно беззвучно соскочило и, наверное, упало на дно - я не стал проверять. Я умылся, хорошенько растерся полотенцем, чтобы не было видно следов недосыпания, и уже заканчивал одевание, когда вошла Марта с завтраком. Мы кончили есть, когда часы на ратуше пробили восемь. Пора было идти в суд.

Марта ушла на кухню мыть посуду, а я подошел к зеркалу, поправил сюртук, снял нитку с обшлага, внимательно осмотрел себя. Говорят, что отказавшийся от ЭТОГО, теряет душу. Хм, чепуха какая. Я абсолютно ничего не чувствовал, все было как обычно. Душа. Бред и мистика, как и вообще вся эта история с драконом. Мне нет до этого никакого дела я не собираюсь из-за всякой ерунды жертвовать своим будущим. Достаточно с меня глупостей, за глаза хватает и Марты, я по горло сыт благородством. Черт подери, угораздило же жениться на крестьянке, теперь всю жизнь маяться придется. Сколько кругом невест на выданье. Какую партию можно было бы сделать! И ничего страшного, если бы пришлось жениться на уродине - когда ты богат и влиятелен, никто не мешает содержать любовницу. А тут... Ребенок еще будет, совсем увязну. Впрочем, при родах всякое ведь может случиться. Всякое может случиться, еще раз повторил я, обкатывая и уме эту мысль. Потом снова взглянул в зеркало. Что ж, я молод, красив, полон сил, я еще сумею сделать карьеру. Вот только лицо...

Я наклонился к зеркалу и на какое-то мгновение мне показалось нет-нет, это только показалось, - что в глазах у меня застыли знаки дракона.

Но я не стал вглядываться.

ЖЕНЩИНА

Бог ты мой, до чего же я перепугалась! Как-никак, до срока еще два месяца, а тут такая боль, будто на кол сажают. У нас вот так же дочка мясника старшая на седьмом месяце разродилась, а потом кровью вся изошла, даже бабка-ведунья помочь не сумела. И ребенок, конечно, мертвый родился.

Я даже вскрикнуть не смогла. Хорошо, рядом со стенкой шла. Прислонилась к ней и стою ни жива ни мертва, не вижу, что кругом творится. Думала сначала на землю сесть, да побоялась пошевелиться: а вдруг еще больнее станет? Так и простояла сама не знаю сколько времени.

А потом отпустило.

Я оглянулась - пусто в переулке. Ну и ладно, прошло и хорошо. Я нагнулась, подняла сумку и хотела было дальше на рынок идти, как вдруг под ногами у меня что-то звякнуло. Я не сразу даже и разглядела, что это такое, поначалу обрадовалась даже, когда заметила, что что-то блестящее. Нагнулась - и увидела ЭТО.

Ну, думаю, дела, угораздило. Стою как дура последняя и подобрать его не решаюсь. Может, думаю, если его не трогать, так ничего страшного и не случится. Пройду, будто и не заметила. Уж почти решилась, как тут, как назло, шаги чьи-то послышались впереди, я сама не знаю зачем, нагибаюсь, хвать его - и за лиф. И стою, воротник рукой придерживаю.

А навстречу - ну как назло - господин Моритц, советник из ратуши, что в конце нашей улицы живет. Смотрит на меня, а у самого ухмылка такая на роже, что меня аж передернуло. Я его уж раз огрела сумкой, так ему мало, все норовит залезть своими ручищами куда не следует. И тут тоже - видит, что никого нет, и давай травить: я, говорит, тут золотой только что обронил, ты, говорит, наверное, его к себе сунула. И лезет, поганец такой, своей гнусной лапой мне за лиф! Я тут про все забыла - и про боль недавнюю, и про ЭТО - как завизжу да как трахну его по шляпе сумкой, жаль пустая. Он даже отскочил, испугался. Ты что, говорит, совсем очумела? Убить же так можно! Пошутить с тобой нельзя, что ли? Хороши, говорю, шутки, вы с женой своей так шутите. А ко мне еще раз сунетесь - я вам нос расшибу. Но-но, говорит, ишь расшумелась. Поговори у меня, я тебе это еще припомню. Обошел меня бочком и пошел дальше по переулку, уж и не знаю, что ему там нужно было. А я ему вдогонку: очень, мол, испугалась, вот расскажу жене вашей, чем вы занимаетесь, будете знать. Он и не ответил ничего, будто не ему говорила.

Пошла я дальше потихоньку, и до того мне обидно стало, что я даже заплакала. Иду и реву. Ну никакого прямо спасу нет, ну что это такое, в самом деле? Скажешь его жене, как же. Эта стерва рыжая нас и за людей не считает. У нее, видите ли, свой дом, так она и нос задирает. Дом - два окна на помойку, а туда же, барыней ходит. Горожанка задрипанная. Да у моего отца в деревне дом в десять раз больше, я и то носа не задираю. Я бы, конечно, сказала ей, пусть она своему муженьку патлы-то повыдирала бы, да себе дороже получится. Ославит ведь на всю улицу, будто я к ее мужу пристаю, будто девка уличная. Она ведь кого хочешь со свету сживет.

И Картьен тоже хорош. Говорила ведь ему - пристает ко мне этот Моритц, ну сделай ты хоть что-нибудь. Так нет, он, видите ли, ничего сделать не может. Не могу же я, говорит, тебя повсюду провожать, а так запросто пойти и морду ему набить тоже нельзя - тут город, а не деревня, тут за такое дело меня возьмут и посадят. И потом, говорит, этот Моритц советник в ратуше, ему ничего не стоит всю мою карьеру загубить. Что же, спрашиваю, раз он советник в ратуше, так ему можно ко всем замужним женщинам приставать, так у тебя получается? А он только разозлился, накричал на меня, а я сейчас такая бедная - чуть что, сразу плачу. Я реву, а он мне нотацию читает: ты, говорит, не ходи по таким местам, где он тебя обидеть может. Ты, говорит, вообще одна не ходи. А с кем мне ходить, если я тут и в самом деле одна? У меня же тут никого нет - ни подруг, ни знакомых. Картьен как уйдет утром в суд, так до вечера мне и словом не с кем перемолвиться, разве что на базаре поторговаться. Дом этот проклятый, глаза бы мои на него не глядели. Я уж и на кухню боюсь выходить, все так и норовят мне пакость какую-нибудь устроить. И за что они меня так невзлюбили? Вчера, например, эта дура Бельтен, жена сапожника из комнаты напротив, отодвинула мою кастрюлю в сторону от огня и место все заняла. Я прихожу - вода даже не закипела. Попыталась назад ее подвинуть, так Бельтен сразу руки в боки и давай на меня орать. И чего это ты, такая-разэтакая, тут двигаешь? Иди у себя в комнате двигай, а сюда мы тебя не звали.

Если вести себя не умеешь, так запрись у себя в комнате и сиди, пока другие на кухне. А эти поганки, подружки ее, по сторонам стоят и хохочут. Я расплакалась и убежала. Не могу я тут, не могу! Когда-нибудь подожгу этот дом проклятый или еще чего-нибудь учиню. Сил моих больше нет!

Прав был отец - дура я, дурой и останусь. Угораздило же нам с Картьеном повстречать друг друга. Теперь вот и сама несчастна, и ему в обузу. И так он, бедный, маялся на свое жалованье, а теперь вот и меня кормить приходится. И ребенок скоро будет. Это ведь мне поначалу только показалось, что Картьен ну вроде принца какого, а тут, в городе, я быстро поняла, что к чему. Соседки-то наши в деревне до сих пор небось мне завидуют. Видели бы они теперь, как я живу, - разве что руку за милостыней не протягиваю.

Это только со стороны по глупости нашей казалось, что раз городской, раз в суде служит - то сразу и богач. Приехали они тогда к нам в деревню по делу - помощник судьи и Картьен при нем писарем. Мельник у нас от запоя повесился, так его сыновья все никак наследство по-хорошему поделить не могли, вот и пришлось им в суд обращаться. Нам ведь всем тогда показалось, что Картьен и помощник судьи - ну вроде как ровня. Как же - в одном доме остановились, вместе в трактире пиво пили. А тут как раз гулянье случилось, повстречались мы на нем с Картьеном и как с ума сошли.

Вот теперь и мучаемся.

Теперь-то я, правда, пообвыкла, а поначалу так совсем тяжело было. Дома, в деревне, я сама хозяйкой была, ни у кого спрашиваться не надо было. Хочу - дома плиту затоплю, хочу - во дворе на очаге обед сготовлю. Мы с отцом не бедно совсем жили. Сад у нас большой, не заложенный еще, яблоками торговали, сидр делали. Не богато, конечно, о таком платье, что мне Картьен на свадьбу подарил, и не мечтала, но зато всегда спокойны были за завтрашний день. А тут не жизнь, а сплошное дрожание. Вот уволят завтра из суда, вот повысит хозяин плату за комнату... И камаргосы еще эти. Мы у себя ни о каких камаргосах и не слыхали почти. Знали, что они есть, и только. А здесь, оказывается, шагу нельзя лишнего ступить без оглядки, слово сказать боишься. Картьен так прямо зеленеет весь, как только речь о камаргосах заходит.

Но хуже всего - соседки. Они меня сразу же за что-то невзлюбили. Может, кто-то из них виды на Картьена имел, а я дорогу перебежала, а может, просто терпеть не могут нас, деревенских. Дома можно было бы просто плюнуть на всех и жить как ни в чем не бывало.

А тут - ну куда от них денешься? Кухня общая, плиту топит хозяйская кухарка. Раньше срока, как сегодня, встанешь - жди, пока затопит. Опоздаешь - ничего сготовить не сумеешь. Теснота, духотища, а деваться некуда. И эти задрыги только того и ждут, чтобы я что не так сделала. И давай тогда поливать грязью, будто шлюху последнюю. Первые месяцы я вообще каждый день плакала, а Картьен как увидит - злится. Говорю ему - давай уедем из города. У отца сад большой, работы на всех хватит. И слушать даже не хочет.

Да и не выход это, я же вижу. Какой из него работник? Слабый он, изнеженный. Здесь хоть пером скрипеть может, кое-что перепадает, а больше же он ничего делать не умеет. Даже табуретку вон целый год починить не может.

Так и не заметила я за мыслями этими, как до рынка добрела. Раньше-то, когда, бывало, с отцом торговать яблоками ездили, все удивлялась я на городских: такие вроде богатые, а скупые страшно. Все норовят подешевле купить. Сами в такой одежде богатой ходят, а за грош каждый так держатся, будто жизнь их от этого гроша зависит. А теперь сама до хрипоты торговаться могу, сама этот грош в кулаке зажимаю. Хожу между рядами и облизываюсь только.

С овощами мне повезло. Продавец - старикан такой, я его уже несколько дней подряд на этом месте видела - почти не торговался. Все, говорит, хватит с меня, распродаю поскорее товар и уезжаю. Слыхала небось про знамения-то? Я говорю: ну да, слыхала кое-что. То-то, говорит, страшное место ваш город, все под драконом живете. А сегодня, говорит, сам видел, как человека одного поутру на площади схватили. Так вот, этот человек про то кричал, что погибнет ваш город, что последний день сегодня наступил. Не к добру такие крики, говорит. Может, спрашиваю, он сумасшедший был, а сама чувствую, что у меня даже голос задрожал. Да нет, отвечает, не похоже, чтобы сумасшедший. И пришел издалека видно, одежда на нем какая-то странная. Да и о знамениях, опять же, весь город говорит, я сам позавчера свечение над башней видел. Вы тут, говорит, привыкли под драконом своим жить, а я даром что старый, а умирать пока что не желаю. Распродам вот все поскорее и уеду, ну его к лешему, дракона вашего. Еще пару луковиц напоследок мне за просто так подкинул.

Отошла я от него, а у самой даже ноги не гнутся, будто из дерева сделаны. Пока плакала, пока себя жалела да обиды свои вспоминала, совсем, глупая, про ЭТО забыла. А теперь оно вдруг как ожило, так и почувствовала, будто оно на груди у меня шевелится.

Я даже остановилась прямо на дороге. Народ идет мимо, толкают, а я и не замечаю. Тут еще, как назло, ребенок пихаться начал, он меня в последнее время постоянно в печенку бьет, так совсем невмоготу стало. И почему это все на меня, все на меня? Картьен думает, что длин он работает, что у него одного заботы. Какие у него заботы? Утром поел - и в суд. Пообедать заскочил - и снова в свой суд пером скрипеть. Устает, конечно, вижу, что устает. Домой приходит усталый, повалится, бывает, на кровать да так весь вечер и пролежит. А я не устаю? Я весь день кручусь, так мне и вечером передышки нет. А ребенок будет - на кого все заботы? Как я вообще в этом доме с ребенком буду - ума не приложу. Нам ведь на его-то жалованье служанку-то не нанять. Значит, все опять на меня. А теперь вот еще и ЭТО.

Тут меня какая-то бабка толстая в бок толкнула. Пройти, вишь, не может. Наорала еще: чего, дескать, дорогу загораживаю? А я и отвечать даже не стала, до того мне тошно было. Повернулась и пошла себе дальше, к мясному ряду.

Так что же все-таки делать-то? Почему ЭТО именно меня выбрало? Вон ведь сколько людей вокруг - есть же среди них наверняка и сильные, и смелые, и благородные. А я - ну что я могу? Хотя, конечно, не в силе тут дело, ЭТО - само по себе сила. Недаром же рассказывают, что дракона в свое время пленила именно женщина, а до этого шестнадцать могучих витязей сражались с ним и все, как один, погибли. Но у меня же ребенок будет, я же не о себе одной думать должна. Вон сколько людей вокруг - хоть кто-нибудь из них о нас с ребенком позаботится? Да исчезни я, сгинь без следа, надев ЭТО, никто и не пожалеет. Может, и не вспомнит никто.

А ведь страшно-то как, мамочки мои. Знамения-то зря не появляются. Вон все вокруг поговаривают о свечении над башней драконовой, и вчера поговаривали об этом, и позавчера. И у нас на потолке знак дракона появился - это ведь тоже неспроста. Раньше, говорят, когда такие знаки появлялись, весь город на улицы выходил, все к башне шли, стены ее укрепляли да выходы из подземелья прочнее заделывали. А теперь? Молчат все, только шепчутся по углам. Не у нас ведь одних наверняка знак дракона появился, да только все теперь живут, как и мы с Картьеном, все чего-то боятся, никто про такое не расскажет. Страшнее дракона быть ничего не может, а все равно боимся всего подряд. Картьен боится, что из суда его выгонят, я боюсь, что жизни совсем не станет, как ребенок родится, тот вон дядька, наверное, боится, что надзиратель рыночный товар его негодным признает, - вишь, как лебезит. Все вместе камаргосов боимся, и камаргосы, наверное, тоже чего-то боятся. Вот выйдет дракон из подземелья, вот пойдет палить всех огнем, помянутся нам тогда эти страхи.

А ведь выйдет, ей-богу выйдет, ЭТО так просто не появляется.

За такими мыслями я почти весь мясной ряд проскочила. Хорошо еще, опомнилась вовремя, а то бы возвращаться пришлось. Остановилась я, стала присматриваться, где бы подешевле кусочек купить. Уж очень мне хотелось Картьена сегодня обедом хорошим накормить, и деньги как раз остались, овощи-то я по дешевке купила. Выбрала наконец кусок приличный, сторговалась, в сумку за кошельком полезла - нет кошелька. Вот только что, ну буквально десять минут назад, на месте был, к ручке я его еще, как обычно, бечевкой привязала - и нет. Бечевка на месте, кошелька нет. Срезали.

Повернулась я и пошла прочь, слова не сказав. Последние ведь деньги, жалованье Картьен только завтра вечером принесет. На два дня сготовить собиралась - что мне теперь, одними овощами его кормить? Как подумала, представила себе, что придет он домой, сядет за стол и сморщится, стряпню мою увидев, так жить не захотелось. Не скажет он ничего, конечно, но ведь подумает, что хозяйка я никудышная. А как объяснишь? Уйти бы, уйти отсюда. Вот так - взять и уйти. К отцу, в деревню. Прямо так пешком. Что я, не дойду? Дойду, дня за четыре дойду, а может и за три. Запросто.

И так я себя этими мыслями распалила, что сама не заметила, как к воротам пошла. И только кварталов через пять вспомнила про ЭТО.

Мне даже смешно стало. Ей-богу. Стану я жизнь свою губить ради этих гадов. Ради соседок этих, глаза бы мои на них не глядели. Ради ворюг всяких. Как же, дожидайтесь. Я вам не по нраву - ну так и получайте, пускай дракон вас всех спалит. А Картьена я уведу отсюда. Сегодня же. Под любым предлогом. Совру что-нибудь - будто отец, мой умер или при смерти лежит или же от дяди хибара его в наследство осталась, надо срочно ехать продавать. И уедем, сегодня же, а там уж будь что будет.

И так мне легко сразу стало, будто груз с души упал. Как раз я мимо переулка проходила, что к башне дракона ведет. Там всегда малолюдно. Свернула я в переулок этот, за поворот зашла, вынула ЭТО из-за лифа и в канаву бросила.

Вот так!

Как все просто. Вообще все проблемы в жизни - от рассуждений лишних, от слов всяких дурацких: честь, мужество, благородство... Нет ничего такого, не видела никогда. А видела то, что лишь мерзавцы всякие хорошо живут. И я тоже жить хорошо хочу. И нечего все время о других думать, надоело. Пора подумать и о себе. О том, что мне самой нужно. Не другому кому, не Картьену, а мне самой.

Об ЭТОМ я больше не вспоминала.

НИЩИЙ

Ишь, как распыхтелся, пузырь старый! Того и гляди лопнет. Можно подумать, что я его убить хотел. Зарезать. Нельзя уж и руку за подаянием протянуть. Я за нашего герцога кровь проливал, жизни своей не жалел, а он небось в это время дома отсиживался, вот и отрастил такое пузо. Да стал бы я попрошайничать, будь у меня обе руки. Больно нужно.

Да ну его совсем, что вспоминать-то. Сегодня хорошо подавали, будет на что поесть, еще и на выпивку останется. Жаль только, что Кенк слег, на пару с ним легче было бы работать. Двоим всегда больше перепадает. Бедняга, шестой день уж мается. Не дай бог помрет. Хорошо еще, что у него деньжата кое-какие припрятаны, есть чем Прагу за место заплатить. Да на худой конец и я бы его худо-бедно прокормил, не в деньгах дело. Только бы поправился.

Сегодня, пожалуй, заплачу, три гроша и переночую по-человечески, на нарах. А то надоело в развалинах-то ночевать. Хоть и лето, а все равно ночами прохладно. Годы-то уже не молодые, старые кости тепла требуют. Вон как колени по утрам ноют, а что еще зимой-то будет? Зимой, конечно, Праг и задаром ночевать пустит, не такой он человек, чтобы дать нашему на улице замерзнуть. Да только его доброта-то боком потом выйдет. Он потом о чем-нибудь таком попросит, что и в подземелье угодить недолго. И не откажешь.

Знаю я его, сколько лет уже знаю. Так что всегда лучше, если гроши в кармане позвякивают. Только вот жаль, что долго они у меня Не залеживаются. А ведь если бы каждый день да всего по грошу откладывать это сколько же денег за все годы скопить бы удалось? Страшно подумать даже. Вот Кенк - тот умеет копить, тот себе в последнем готов отказать, но в заветный кошелек руку не запустит. Вот теперь зато и может хворать спокойно. А я заболею - кто мне поможет? Кому я нужен-то? Э-эх, надо наконец за ум взяться и откладывать гроши на черный день. А то помрешь вот так на улице прямо или где под забором потому только, что все деньги до последнего проживать умудрялся. Не-ет, надо взяться за ум, я еще пожить хочу.

Я вообще люблю жить. Конечно, кое-кто может подумать, что у меня не жизнь, а одно мучение, но я-то с ним не соглашусь. Это поначалу мне казалось, что жизнь кончилась, когда руку-то потерял. Кузнецом стать хотел - и вот без руки остался. За герцога нашего пострадал. Все, думал, теперь не жизнь уже - ни дома, ни денег, ни руки. Глупый был, одно слово. Жить все равно хорошо. Встанешь вот как сегодня спозаранку, выйдешь на улицу тихо вокруг, все еще спят, а ты стоишь и слушаешь. Тепло, спокойно, и никаких тревог на душе. А зимой? Намерзнешься за день, продрогнешь, притащишься в ночлежку - а тут тебе и похлебка горячая, и чарочка, и огонь в очаге, и можно весь долгий вечер сидеть и разговаривать и ни о чем не заботиться. Что толку в заботах? Заботься не заботься, а завтра все равно придет и окажется совсем не таким, какого ты ждал. Надо жить сегодня - так я считаю.

И вообще, уж если ты живешь, так нечего ныть да хныкать. Живи, другим жить не мешай и радуйся, что не помер пока. Я вот уже тридцать два года, как мог бы в могиле лежать, - а вот жив, хожу, ем да пью. Да ты любого из тех, кого в тот день на Капласе порубили, спроси, что им больше по душе в могиле лежать или вот, как я, жить, - никто мою жизнь на могилу не променяет. Даже Будар, маршал наш, и тот, я думаю, на могилу не согласился бы. Что ему теперь толку во всех его богатствах, в милостях герцогских, если он уж больше тридцати лет, как в земле лежит? А я вот пока живу. То-то же.

Вообще люди чем лучше живут, тем злее становятся. Это уж точно. Вот я, к примеру, никого не обижу, хоть и не имею почти ничего. Помру схоронить даже не на что. А этот толстяк, что на меня наорал, небось каждый день по четыре раза пузо свое набивает. Так ему жалко мне медный грош подать, прямо перекосило всего, будто я к нему в кошелек залез. Разобрало его. Небось, жди его дома шесть голодных малышей да жена больная, и то так не жадничал бы.

Но вообще-то сегодня подавали хорошо, жаловаться грех. Люди всегда как какое беспокойство почувствуют, так сразу же начинают подавать лучше. Уж я-то знаю. А тут как раз знамения, да камаргосы повсюду рыщут, да какие-то бандиты появились, прохожих по ночам режут - вот и развязываются кошельки-то сами собой. Честное слово, вот наступят снова тяжелые времена, сам начну на стенах знаки дракона рисовать.

А вообще - страшно. Что-то такое тревожное в воздухе висит, гнет какой-то, как перед грозой. И спокойно вроде все вокруг, а вот-вот загремит. Шесть лет назад так же вот было, а потом как началась заваруха... На улице тогда страшно показаться было, ни за что пропасть было очень даже просто. В такое время ведь не разбирают особенно, прав ты или виноват. Хватают всех подряд - и на виселицу. Чует мое сердце, то же самое скоро начнется. Тут бы лучше куда подальше укрыться, да куда же нашему-то брату, нищему, податься? В деревнях, говорят, снова недород, там своих голодных хватает, а в городе одна надежда пропитание найти - все время на людях быть. Только и остается, что не высовываться, не говорить лишнего, держаться от беды подальше. А то, глядишь, получится, как утром с этим беднягой, что перед ратушей кричал. Видел я, как его стражники-то схватили, и минуты он поговорить не сумел. Да ему-то мало радости, что к стражникам попал, по такому делу его все равно к камаргосам заберут. Это если бы, скажем, он украл что или убил кого-нибудь, тогда, конечно, мог бы радоваться, что стража рядом оказалась. Судили бы его все-таки, может, даже и не повесили бы. А уж раз к камаргосам попадет - все, крест можно ставить. Мне-то, конечно, камаргосов бояться нечего, я человек маленький, ничего лишнего не говорю, ничего противозаконного поделаю, за герцога нашего как-никак пострадал, а все равно страшно.

Тут меня толкнул кто-то, я даже чуть не упал. Оборачиваюсь - женщина молодая. Вот ведь народ, чуть старика в канаву не столкнула и даже не обернулась. Тьфу! Из переулка она выскочила, что к башне ведет, а я так задумался, что чуть было мимо не проскочил.

Мне-то как раз мимо башни самая удобная дорога, там в южном конце у Скегара можно неплохо и дешево пообедать. Свернул я в переулок и стал наверх подниматься. Ноги, конечно, не те уже, суставы болят к непогоде, да и ходить далеко тяжеловато. А тут еще в гору - башня-то на вершине холма поставлена. А под башней, в подземелье, где дракон обитает, сокровищ, говорят, видимо-невидимо. Будто бы прежде там герцогская сокровищница было, когда они еще на холме этом жили. Ну а когда дракона-то в подземелье загнали и заклятие наложили, сокровища так и остались там. Так и получилось, будто дракон их охраняет.

Правда, я лично думаю, что про сокровища позже придумали. Народ горазд болтать. Уж сколько рассказов всяких про клады я на своем веку наслушался - не перечесть. Да вот что-то ни одного живого человека не встречал, который бы сам клад нашел. Это ж, по-моему, каким дураком надо быть, чтобы деньги свои в землю закопать да так их там и оставить. Нет уж, будь у меня деньги, я бы нашел им гораздо лучшее применение.

И тут у меня прямо даже сердце остановилось и внутри все похолодело. Сперва я даже не понял, от чего. А потом увидел - почти под ногами, в канаве, в грязи.

Я оглянулся - никого. Слава богу, мало здесь народа шатается. Только бы ноги унести, а там уж я найду способ в деньги это обратить. Тот же Праг за такое кучу монет отвалит. Я нагнулся, вытащил его из грязи и похолодел.

В руке я держал ЭТО.

Ну что, старик, сказал я себе, вот и кончилось твое бродяжничество. Одна теперь у тебя дорога. И так мне тоскливо вдруг стало, что хоть садись и помирай. Что мне, мало будто в жизни доставалось? За что же мне такое? Я и за герцога воевал, и руку в битве на Капласе потерял, и нищенствовал три десятка лет, и жизнь меня била, и люди били, и больной я совсем, и старый - за что же мне еще и ЭТО досталось? Вот ведь дурак старый, о сокровищах размечтался, глаза-то на все пялил. Прошел бы мимо, не заметил бы - и жил бы себе дальше спокойно. А теперь какая жизнь? Теперь, стало быть, никакой уже жизни не осталось.

Неспроста, значит, знамения-то, неспроста.

Я положил ЭТО в карман, нащупал там тряпицу и обтер его. Иные удивляются, сколько всего я могу одной левой рукой делать. Пожили бы с мое - и не тому бы научились. Я раньше-то, пока помоложе был, одной левой рукой такие узлы вязал, что не каждый и двумя завязать сумеет. Теперь, конечно, не то уже, ловкости в пальцах нет, суставы распухают. Но все равно, кое-что я еще умею. Эх, будь у меня две руки, цены бы мне не было.

Я оглянулся, не смотрит ли кто, потом достал ЭТО из кармана и рассмотрел. Да, сомнений быть не могло - оно самое. Да и всем же известно - когда ЭТО попадет тебе в руки, ты его сразу узнаешь, хотя и не скажет никто заранее, как оно выглядеть должно. Оно может являться в каком угодно виде, не в облике его тут дело, а в сути.

Я снова положил его в карман, к медякам, собранным за сегодняшнее утро, и двинулся дальше по переулку. Здесь, у башни, малолюдно, не любит народ это место. Оно и понятно - дракон рядом. В подвалах здесь, говорят, иногда так серой воняет, что дышать невозможно. А дома все больше одноэтажные, старые, да и те по большей части заброшены давно. Днем-то здесь спокойно, а по ночам даже стражники поодиночке забредать не решаются. Я-то уж знаю, сам не раз тут в развалинах ночевал, когда с деньгами совсем худо было. Меня-то тут не обижают: чего с ничего возьмешь? А вот если кто побогаче в темное время забредет, то может не только без кошелька остаться, но и жизнь потерять, а то и вовсе без следа сгинуть. Бывали такие случаи. Здесь, у башни, такой народ живет, с этим уж ничего не поделаешь. Старый-то герцог, говорят, пытался это место от бандюг очистить, повелел здесь богачам дома возводить, да ничего у него не вышло. Да и нынешний наш герцог затевал что-то такое в молодости, но после того, как побили нас на Капласе, не до того ему стало.

Наконец последний поворот показался, а за ним и башня. Я остановился на углу, к стене прислонился, отдышался. Солнце уже вовсю жарило, лето все-таки, а все равно меня дрожь пробирала, будто простыл. Ну да понятное дело, от ЭТОГО кто угодно задрожит.

Что же теперь делать?

Эх, кабы оно мне в молодости в руки попало, пока еще сильным был, пока еще о подвигах мечтал. Я ведь и на войну-то тогда с охотой пошел. Отличиться думал, награду думал заслужить. Как же, заслужил, нужно это кому - меня награждать. Тем более после того поражения. Герцог, говорят, как увидел, что дело плохо, так сразу со всем своим конным полком за реку отступил и мост за собой разрушил, а нас, мужичье, прикрывать отход оставил. Бойня там была, скажу вам, отменная. Нам бы, дуракам, сразу в плен посдаваться, раз такое дело, а мы еще и вперед двинулись, чтобы отход герцога прикрыть. Прикрыли, конечно, только конница-то вражеская почти всех нас там и порубила. Сам не понимаю, как жив остался. Не помню даже, когда мне руку-то оттяпали - то ли прямо там, в бою, то ли уже после, когда маршал Орукар допустил к пленным наших лекарей и кое-кого из раненых сумели выходить.

Слава, подвиги... Что от них толку? Как жили люди до той войны, так и сегодня живут, ничуть не лучше. И победили бы - лучше бы жили, уж я-то знаю. Я ведь и на той стороне был, переходил границу-то. Нисколько не лучше люди там живут. Года через два или три после войны это было. Моя-то родная деревня вместе со всем Пагеркеном по договору мирному к ним отошла, ну и решил я родные места навестить. Вдруг, думаю, там кто еще остался из родни, вдруг, думаю, приютят меня. А там даже и деревни не осталось, пепелище одно, и всех жителей бывших расселили кого куда, так что и концов не сыскать. Побродил я там, а потом решил назад в наш город подаваться. Здесь, под герцогом нашим, хоть подавали калекам хорошо, потому что у многих на Капласе родные погибли, а там я чуть с голоду не помер. Вот и вернулся.

Эх, жизнь. Задумаешься вот так: зачем жил, для чего? И такая тоска берет. Обычно-то я стараюсь не задумываться. Живу себе спокойно, жизни радуюсь, вот как сегодня утром, и все вроде хорошо. А если вдуматься, так и жить дальше не захочется. Может, и к лучшему все это - взять и покончить разом. Конечно, дракона мне не одолеть. Куда убогому против дракона? Но все хоть смысл какой-то в жизни появится, все знать буду, умирая, что не напрасно жил. А впрочем, какое там не напрасно, если пользы никому не будет от того, что я погиб? Правда, люди рассказывали, что ЭТО кого угодно сильным делает и способным с драконом на равных биться, да разве можно всему верить, что люди говорят? Какой с них спрос, с болтунов-то?

Я передохнул и потихоньку дальше двинулся, чтобы мимо башни пройти. Рассказывают люди, что прежде здесь не башня стояла, что был здесь замок родовой, в котором предки нашего герцога жили. А уж когда удалось в подземелье того замка дракона заманить и заклятие на него наложить, герцоги-то больше жить в нем не пожелали. Возвели себе у реки дворец, который старым теперь называется, - сколько уж лет, как в том дворце камаргосы расположились, - а здесь, на холме, башню эту построить повелели. Мощная башня. Стены в основании, говорят, больше десяти локтей имеют да в высоту локтей пятьдесят. В прежние-то времена в ней сильный караул держали, следили все, чтобы дракон из подземелья не выбрался. Помог бы против дракона караул этот, как же. А в колодец, что в подземелья-то ведет, осужденных на смерть опускали. Может, и правда все это было, да только при мне-то колодец этот уж давным-давно как замурован был. Да и в саму башню уж давно никто не заходил, ворота лет пятнадцать назад кирпичом заложили. Говорят, шеф камаргосов распорядился это сделать после того, как какие-то бунтовщики внутри башни укрылись. Так что там внутри никого теперь нет, и стерегут ее теперь только снаружи. Вон как раз и караулка показалась.

И тут меня окликнули. Эй ты, слышу, оборванец, а ну пойди сюда. Смотрю - здоровенный такой стражник из караулки вышел, ноги расставил и на меня уставился. Куда, говорит, прешь? В южный, говорю, конец иду. Ты что, говорит, не знаешь, что здесь теперь нельзя ходить? Нет, отвечаю, а почему? Почему, почему. Камаргосы приказали. Поворачивай назад, старик, пока я тебе по-хорошему говорю. Ходят тут, вишь, всякие, знамения видят, а потом отвечай за них. Никаких, говорю, я знамений не видел и видеть не хочу. Мне, говорю, всего-навсего до переулка дойти осталось, полсотни же шагов до него, совсем же рядом. Неужели, говорю, не пустишь? А он ну просто зверем смотрит. Топай, говорит, старик, назад, пока я тебе челюсть не своротил. Мне, говорит, за тебя отвечать неохота. Если, говорит, через минуту еще здесь будешь, я тебя в подземелье упеку. Повернулся и пошел назад к караулке.

И тут я так обозлился, что не дай бог. Я, думаю, кровь за герцога проливал, я всего лишился, без руки вот остался, еле хожу, а всякая сволочь с копьем будет мне еще указывать, где ходить да как ходить! Был бы человеком, пропустил бы в южный конец. Ведь назад-то, почитай, вокруг всей башни снова топать. Дальше гораздо. А потом придется холм понизу обходить - эдак я лишь к полудню добреду. И что только за народ нынче пошел, честное слово? Раньше-то хоть к нам, ветеранам, внимание какое-то было, а теперь каждый норовит обидеть. Эх, были бы ноги здоровые, я бы не посмотрел на его угрозы, пробежал бы мимо, и все недолга. По переулку-то он бы за мной гнаться не стал.

Да что толку обо всем этом думать? Еле хожу ведь. Нагонит и накостыляет, а то и вправду в подземелье упечет. С камаргосами шутки плохи, здорово его, видно, напугали. Повернулся я и потащился назад вдоль стены башни. А солнце вовсю печет, укрыться от него совершенно негде. И сердце еще заколотило, мочи прямо нет. Прислонился я к стене, сунул руку в карман и думаю: наплевать мне на все, вот сейчас, вот прямо сейчас, возьму и надену ЭТО. И будь что будет. Вот возьму и надену.

А потом - сам не понимаю, как это получилось, - вынул я его из кармана и аккуратненько так положил у самого основания стены. Ямка там была, булыжника одного не хватало. И пошел дальше. Даже не оглянулся ни разу. Незачем мне было оглядываться, что я там потерял? Пусть и паршивая у меня жизнь, пусть и повеситься лучше, чем так жить, но я не буду за всех за них с драконом сражаться. Ищите себе другого дурака. А с меня хватит, я свое отвоевал. Чего хорошего вы мне сделали, чтобы я ради вас смерть принял?

Ничего. Ну и к черту вас всех!

СТРАЖНИК

Зря, конечно, я его так шуганул. Сразу же видно - безобидный старик. И без руки к тому же. Я же сам виноват - отпустил Екара в город, не уследить одному за всей площадью. Ну а уж раз старикан почти до конца ее перешел, нечего было его назад гнать. Еще, чего доброго, увидит кто-нибудь из камаргосов, как он назад ковыляет, будет тогда делов.

И Екар этот... Зар-раза! Я его до полудня только отпустил, а заявится небось только перед сменой. Но кто же знать-то мог, что именно сегодня камаргосы нагрянут? Дали они мне жизни, особенно мозгляк этот, Поггер. Те-то двое при нем просто телохранителями ходят, хотя и от них добра ждать не приходится, а этот... Лучше ему поперек дороги не становиться, сразу видно. Хорошо еще, не спросил, почему я один у башни торчу. Пришел, наорал и назад пошел. А ну как бы начал выяснять - в такое-то время? Эдак не только из стражи вылететь можно, тут и чего похуже приключиться может.

Вообще от камаргосов этих лучше подальше держаться. Если они уж такие умные, что все видят, все знают, все понимают, то пусть сами за всем и следят. За дураков нас держите - ну и что, мы и будем дураками. Себе дороже обойдется, если умным-то захочешь быть. Вот скажи я им, что стена за ночь трещину дала и из трещины той серой тянет, так они, чего доброго, меня же на допрос бы и потащили. А потом - так, на всякий случай - заслали бы куда подальше, чтобы не болтал зря. А то и придушили бы в подземельях своих, у них это обычное дело. Нужно мне это? Не нужно. Вот я и не видел ничего, и не слышал ничего, и ни о какой трещине ничего не знаю. Покажите мне, где трещина. Ах, около ворот? Надо же, первый раз вижу. Мне ведь никто не велел следить за трещинами, никто не приказывал к ним принюхиваться. Приказали мне никого через площадь не пропускать - вот я и не пропускаю. Прикажете за трещинами следить - буду следить. Вот так-то.

А ведь старикан, чего доброго, тоже трещину углядит. Пойдет еще болтать потом. Надо бы его вернуть. Да и вообще, чего ему тащиться обратно, пусть идет себе своей дорогой. На камаргосов обозлился, а обидел старика беззащитного. Всегда так в жизни получается, всегда безвинный страдает. Ладно, пойду пропущу его, к черту все эти распоряжения. Хотите, чтобы я стерег вам на совесть - так и обращайтесь со мной по-человечески. А нет - так и получите такую службу, какую заслуживаете.

И я пошел вдоль стены вслед за стариком. Я уже видел его за очередным изгибом стены и хотел было крикнуть, но тут краем глаза заметил какой-то блеск под ногами. Остановился, посмотрел вниз.

И увидел ЭТО.

Про старика я, конечно, тут же забыл. Не до старика стало, раз такие дела. Стоял и смотрел на ЭТО, даже нагнуться и поднять его не решался. Не знаю, сколько времени так простоял - может, минуту, а может, полчаса. Очнулся, когда шаги за спиной услышал.

- А вот и я, - протяжно сказал Екар. Он так разговаривать начинает, когда обожрется и становится всем на свете доволен. - Я ведь не опоздал?

Я быстро, не думая, нагнулся и сунул ЭТО в карман. Потом повернулся к Екару.

- Что там у тебя? Золотой уронил? - спросил он, растягивая слова, но я даже не подумал ему отвечать.

- Где твое копье, где шлем? - накинулся я на Екара.

- В к-караулке, - сказал он, слегка заикаясь. Вообще-то он неплохой парень, добрый, но уж слишком ленив и поесть любит.

- А ну быстро за ними! Встанешь с той стороны площади и никого не пускай!

- Но в-ведь ж-жарко же, - попытался возразить он.

- Если хочешь, камаргосы покажут тебе, где действительно жарко. А ну живо!

Он даже расспрашивать, в чем дело, не стал, повернулся кругом и затрусил к караулке. Хорошо я его припугнул. Жарко ему. Ничего, пусть попотеет, лишний жир сбросит. Мне будто не жарко.

И тут я почувствовал, что мне действительно не жарко. Что меня знобит. Что у меня зуб на зуб не попадает.

Но не от холода.

От страха.

Я сунул руку в карман, нащупал ЭТО. Наверное, подсознательно я надеялся, что его там не окажется, и поэтому вздрогнул, когда рука наткнулась на него. Я не сомневался в том, что это такое. Ни секунды. Я знал.

Так и должно быть, любой мальчишка в городе это знает, хотя камаргосы и запретили говорить об ЭТОМ. Но разве можно такое запретить, разве можно уследить за всеми? Точно так же можно запретить разговаривать, есть, пить, дышать. Что толку от таких запретов, если их нельзя проконтролировать? Камаргосы вообще очень многое позапрещали. Раньше, пока их не было, жить было куда спокойнее. Правда, раньше-то и беспокоиться особенно не о чем было, раньше все жили лучше. Это теперь, когда нищие по всем дорогам, нужно постоянно за всеми следить, постоянно оглядываться, постоянно ждать беспорядков и бунтов. Уж вроде бы и контрибуцию всю выплатили, и армию новую вооружили, и крепость свою новую герцог наконец-то достроил, а все лучше не становится. Вот камаргосам и прибавляется работы.

Я медленно побрел дальше вдоль стены. Вот и трещина даже вроде бы еще больше, чем утром, стала. А уж серой из нее несет - будь здоров. Знамения... Что там знамения, если и простым глазом видно, что башня на ладан дышит? А кто ее знает почему? То ли от того, что состарилась вся, что земля под ней проседает - подземелья-то, я слышал, на много уровней вниз уходят. То ли действительно от того, что дракон ярится и готов на свободу вырваться. Никто же не знает и знать не хочет. Никому же это не интересно, все делают вид, что дракона вообще не существует. Может, его и правда нет, может, он помер давно, сдох там в подземелье - так надо же про это разузнать наверняка, а не закрывать глаза. Да куда там - всем страшно слово молвить, намекнуть даже. Камаргосы, черт бы их всех подрал! Хотел бы я знать, что они сами обо всем этом думают. Или тоже не думают, боятся думать?

Я медленно побрел дальше, дошел до переулка, что в северный конец спускается, встал в тень. Смешной у нас город - переулок в северный конец ведет, а на площадь перед башней с юга выходит. А южный - наоборот. Если не знать, как эти переулки виляют, тут никогда в нужный конец не попадешь. А старикашке-то, бедолаге, теперь долго в обход тащиться придется. Понизу-то, из-под холма, и за целый час не дойдет. Ну да бог с ним, со старикашкой, у меня теперь своих забот хватает.

Нет дракона. Хм! Черта с два - нет! Да зачем же тогда ЭТО мне в руки попало, если его нет? Это никогда просто так не появляется, оно всегда возникает тогда, когда городу грозит опасность, когда дракон готов вырваться из своих подземелий. Я ведь это камаргосам только ничего не говорил - не видел, мол, ничего, не слышал ничего. А сам и видел, и слышал. Позавчера ночью тут такое зарево над западным концом башни полыхало, будто пожар внутри. Не один ведь я видел, весь город об этом только и шепчется. Башня-то как-никак над городом возвышается, отовсюду видна. Конечно, там, может, и вправду пожар был. Хотя, с другой стороны, чему там гореть? И от чего? Сколько лет уж прошло, как башню замуровали, там же все давным-давно истлело, наверное. Нет, дракон это, дело ясно. Пламя свое пускает, на это он мастер. Раньше, помню, на рыночной площади шествие по праздникам устраивали. Чучело дракона волокли, локтей пятнадцати, наверное, в длину, в цепи закованное, а из пасти у него дым валил и пламя даже иногда показывалось. Там внутри мальчишка-подмастерье сидел, он мех небольшой качал да в горн угли подкладывал и траву сырую, чтобы дыма побольше было. Ох и страшенным же мне в детстве тот дракон казался.

А каков же тогда настоящий-то будет? Да если он всего в три раза больше того чучела - и то как с ним справиться? Он же весь в броне, налетит - места мокрого не останется. Видел я Драконово урочище за Горбатым холмом, где он раньше-то жил. Старший брат меня туда как-то сводил. Это как раз перед битвой на Капласе было, с которой он не вернулся. Так там, в урочище этом, до сих пор камни все оплавленные и не растет ничего. А ведь несколько столетий уже прошло с тех пор, как дракона оттуда прогнали. Ох и жуткое же это место! Туда раньше многие ходили, а теперь никто не ходит - камаргосы запретили, посты даже на дорогах там держат. А зачем, спросить бы их?

Да-а, с драконом шутки плохи. Если он вдруг вырвется на волю, то в одночасье город спалит. Камня на камне не оставит. Это уж точно, что бы там камаргосы ни говорили. А ведь вырвется, наверняка вырвется, ЭТО так просто не появляется.

Мне захотелось снова пойти, посмотреть на трещину, но ноги будто приросли к земле. Казалось, попытайся я шагнуть - и не смогу их оторвать от земли, попытайся сделать движение - и тут же рухну. И в коленках дрожь такая противная появилась и слабость, будто целый час в гору карабкался с мешком тяжеленным за плечами.

Да что же это такое, черт подери? Неужели я так перетрусил? Ну, Легмар, возьми же себя в руки! Как же ты будешь драться с драконом, если уже сейчас так трусишь? Ты же не трус, Легмар, ты же не трус. Помнишь ту деревню - ведь если бы не ты, вас всех бы смяли. Помнишь, как камень попал Грухту в лицо и он свалился прямо под ноги толпы? Помнишь, как двое из переднего ряда повернулись, чтобы бежать, а ты страшно закричал на них и замахнулся мечом? И они остановились, и ты побежал вперед, навстречу толпе, а за тобой - вся десятка. Помнишь того мужика с красными глазами? Ты достал его мечом, но он все-таки успел пырнуть тебя вилами, и рана на ноге до сих пор ноет к непогоде. А потом толпа, конечно, рассеялась, побежала, и твои товарищи - сам ты лежал на повозке и скрипел зубами от боли - искали их по всей деревне, вытаскивали с сеновалов и из подвалов и передавали людям, которых прислал герцог.