«Значит, будем пресекать, – с некоторой тоской подумал Карташ. – Раз не нашли во время шмона – будем брать тёпленькими. Опять не высплюсь ни хрена…»

– И где её, родимую, схоронили? – на всякий случай спросил он. Просто так.

И получил насквозь ожидаемый ответ:

– Вот уж чего не знаю, начальник, того не знаю. Не я ховал.

В принципе, всё правильно: Лупень и на самом деле мог не знать, где блатные спрятали водку, благо от отсутствия смекалки уголовнички никогда не страдали… а мог и слукавить. Тоже правильно: если паханы пронюхают, что он растрезвонил насчёт захоронки, то перо словит стопудово…

– Погоди-ка, – вдруг сообразил Алексей, – ты что сказал? Примирение? Пугач идёт на мировую с Баркасом?!

– Как сказал, так и есть. – «Тук, тук», – ритмично стучал длинный нож по доске, кромсая хлеб. – Сам Пугач и объявил. Дескать, дряхлый я уже стал, етить меня в дрын, пора молодым дорогу уступать… Вот ты, мол, Баркасушка, и повластвуй.

Алексей озадаченно почесал затылок. Чтобы угловой из раньших, настоящих воров – и вдруг сам, по собственной воле, уступил место какому-то «некоронованному» по всем правилам юнцу-беспредельщику? Ерунда. Так не бывает. Или в самом деле Пугач постарел?.. Тогда какого ж хрена он припёрся на зону?

Загадки, что называется, косяками…

Он залез в потайной кармашек, вытащил находку, развернул.

– Это что такое, знаешь?

Лупень глянул одним глазом. Сказал бесстрастно:

– Что, что… Карта полётная.

– Какая карта?..

– Полётная – «какая», етить её дрыном. Для лётчиков. Которые, то есть, самолёты водят. Ну, понятно, не «боинги», атак, спортивные какие-нибудь «кукурузники». Или вертолёты. Типа, ежели радио гикнется, автопилот ласты склеит, так летуны по такой карте до дома доползут, етить их…

Час от часу нелегче. Полётная карта – в зоне?

Какого, спрашивается, рожна? Побег готовят?!

В голове возникла потрясающая в своей бредовости картинка: над лагерем зависает «Ми-8», и заключённые один за другим, безмолвной цепочкой забираются по верёвочной лестнице внутрь. Причём ночью. Причём всё происходит совершенно бесшумно, потому как на сопла установлены глушители, а лопасти обмотаны тряпицами, дабы не молотили по воздуху…

– А ты откуда знаешь, что полётная? – недоуменно спросил он, разглядывая карту и так, и эдак. – Ты ж, вроде, на земле служил…

– Дык дружок у меня был, Ильюшка Кучин. Мы с ним два года кирзу под Нижневартовском топтали, ты ж в курсах. Хоть и в разных частях. Он мне брата роднее стал, потому как от верного звездеца спас, когда князь с зоны драпанул с уголками – они ж, суки, меня заложником прихватили…

Лупень отложил нож, достал пачку «беломора», похлопал себя по карманам в поисках спичек, не торопясь и немного рисуясь, принялся раскуривать. Видно было, что он рад отвлечься и поговорить.

– А Ильюшка, земеля, как раз на «вертушке» служил. Он «вертушку» – то и поднял, догнал. Ну, одного урку сразу шлёпнули, намекнули князю, что разговор пойдёт серьёзный, а потом старлей наш, вот как ты, только мудак мудаком, он возьми да и распорядись в матюгальник: мол, отпускайте, лидеры, заложников, бросайте захваченное оружие – и строиться! И чтоб руки в гору, а на мордах чистосердечное раскаяние. А князь – ни хрена! Матёрый волчина, кулачище с помойное ведро. Он что с зоны драпанул-то, а? Ему ж вышак светил, он у себя в бараке хмыря одного борзого примочил, из деловых, а у хмыря родня вона где, – заскорузлый Лупенев палец ткнул вверх, – такую вонь подняла, у прокурора ажио в ноздрях защипало. Ну, а князю на тот свет торопиться не резон, он и дал дёру. Да ещё три «калаша» у нас, салабонов, отнял…

Лупень раскурил-таки «беломорину» и продолжал неторопливо, на Карташа уже не обращая ровным счётом никакого внимания. Будто сам с собой разговаривал:

– Дождался наш литеха очереди прямо по машине, обгадился слегка по мудильству-то по своему и командует: «Огонь на поражение!» А Кучин ему: «Да вы что, товарищ старший лейтенант, с дров упали?! Там же наших трое, вон, Лупнев, мой земляк-корефан, им сам князь прикрывается! Западло стрелять, разрешите десантироваться и взять на себя переговоры!» А старшой ему: «Говна-пирога, а не переговоры! Отставить звездёж! Ефрейтор Семенцов, выполняйте боевую задачу!» Тут ефрейтор Семенцов поворачивается к своему пулемёту, да чего-то у него там не ладится, то ли патрон перекосодрючило, то ли гашетку заклинило, а отделение глядит на такое чмушество и ни мычит, ни телится. А с земли – прицельно одиночными, два прямых попадания, самому товарищу старшему лейтенанту бочок оцарапало. Тут он вконец расстраивается и прикладывает подмётку к попе ефрейтора Семенцова, и ефрейтор Семенцов целуется с любимым пулемётом – да так крепко, что два зуба вдрызг. И тогда мой земеля, даром что полгодика всего до дембеля, бросает управление к известной маме, разворачивается и – хрясь лейтенанту в торец! Ну, непосредственное начальство впиливается ентим торцом в переборку, солдаты, етить их дрыном, шалеют от такой борзоты и лапают свои «калаши», зэки лупят по «вертушке», отделение орёт, Ильюша Кучин рвётся добить падлу литеху, штурман хватается за рукоять, вертолёт чуть рылом в вечную мерзлоту не хрястается… Короче, не боевая операция, а выступление воздушных акробатов по многочисленным заявкам трудящихся масс…

Лупень выдержал долгую паузу, как прямо-таки заправский рассказчик. Выдохнул сизый дымок. Стряхнул хлебные крошки с халата. Карташ помалкивал – ну, хочется Лупню поговорить, задолбало хлеборезкой махать, так отчего ж поговорить не дать?..

– Короче, вырубил Ильюша товарища старшего лейтенанта, сам «Макаровым» загнал солдафонов в хвост и «вертушку» посадил в версте от зэков. Опосля чего, куртень скинув, с двумя надёжными дембелями пошёл к князю и говорит: вы нам – заложников, мы вам – всю жратву и личное оружие, что у нас есть. А ещё – обмундирование, окромя, конечно, исподнего. Зэки потребовали ещё и «вертуху», Кучин им соврал, что пилота ранило, мол, потому и сели. Князь, ясное дело, не поверил. И что ты думаешь? Привёл Кучин одного лба к «вертухе», а там лежит лейтенант в отрубе и кровавых бинтах, в элтэошке на меху да в белом шлемаке. А на Кучине – пэша с офицерскими погонами, а солдатики, сучары, сидят по кустам и тихо млеют: это ж надо, какой-то летун, даром что срочник, ими командует! Но не рыпаются, потому как уже самим интересно, что из всего этого вылупится.

И хлеборез снова примолк.

– И что же, – подтолкнул Алексей процесс, – из этого вылупилось?

– А всё путём, – криво усмехнулся Лупень. – Деваться князю было некуда, лучше, как говорится, синица в руке, чем «вертуха» в небе. Отдали ему за нас, трех бритых салабонов, все стволы, окромя двух «Макаровых» и станкача, отдали сухпаи и форму, позволили отойти вёрст на пять… а потом Кучин со штурманом подняли «вертуху», загнали урок на голую болотину, и ефрейтор Семенцов с дембелями, в одних трусах и майках, за милую душу перешлепали сверху всю кодлу. За что поимели десятидневный отпуск. А мудиле старлею дали четвёртую звезду и перевели его служить в дыру такую грёбаную, где скорей не зэки от тебя, а ты от них убегишь, ежели не захочешь дожидаться, пока заловят и опустят…

Он затушил хабарик в пустой консервной банке и вновь взялся за нож.

– Ну?

– Ну и всё. Так мы с ним, начальник, и побратались. С Кучиным Ильюшкой, то бишь.

– А карта-то тут причём? – напомнил Карташ.

– Причём, причём… Так я ж про то и толкую, етить меня дрыном! Кучин-то аккурат по такой вот, родненькой, и летел за нами. От руки нарисовал ему штурман, по памяти, потому как типографские карты в штабе были заперты по причине побега и возможного бунта, а рацией командиры пользоваться напрочь запретили – потому как побег, опять же… Туточки, вона, ориентиры всяки-разны изображены, сопки там, высотки, речки, кряжи – чтоб, значит, привязаться к местности с воздуха и с путя не сбиться… Вишь, «абсолютная отметка», «контрольная точка», етить их дрыном. Всё как там, точно тебе говорю.

– Понятно… А кто рисовал, знаешь? Чья она?

Лупень пожал плечами.

– Много хочешь от меня, начальник, уж извиняй. У тебя карта, не у меня, так что тебе виднее…

– Поня-атно… – повторил Алексей.

Хотя, если честно, не фига ему не было понятно. Но заворот сюжета получался крутой. В лучших традициях, так сказать. Труп, таинственная карта, загадочный объект посреди тайги…

Глава десятая.

Сюжет усложняется

26 июля 200* года, 22.18.

Дежавю, блин. После убийства раба Божьего охотника Дорофеева, сунувшего нос куда ему не положено, Алексей возвращался домой осторожно, опасаясь каждого шороха. Теперь же, два дня спустя, ни на миллиметр не продвинувшись в своих расследованиях – напротив, ещё больше запутавшись в загадках, навалившихся со всех сторон, он двигался к дому ещё более опасливо. Обогнул избу Кузьминичны с тыла, продрался через какие-то грядки, чуть не всполошил собак у соседей – но дошёл без приключений. Никто на него не нападал и заточку в бок вставить не пытался. Открыл дверь и шагнул в сени. Заперся. Облегчённо перевёл дух.

Не терпелось запереться в комнате, занавесить окна, включить настольную лампу и вплотную заняться изучением находки – авось, и поймёт что к чему.

Приключения ждали его чуть позже.

Телевизор на бабкиной половине бурчал всё также – на этот раз что-то о какой-то «Шантарской Кредитной группе», которая, дескать, всех сможет озолотить, подайте только денюжку. Напрасно старались: Кузьминична, как уже говорилось, была глуха не только к призывам «Кредитной группы», но и в прямом смысле: на оба уха. В чулан Алексей заглядывать не стал, чтобы в собственных глазах не выглядеть параноиком, шагнул в свою комнату, нашарил выключатель, щёлкнул…

…И на пороге замер. Но лишь на миг. После всех перипетий, имевших место с московских времён, он худо-бедно научился держать лицо.

Подумал лишь, да и то как-то отстраненно: «Поспать опять не удастся…»

Рука сама, без всяческих команд со стороны рассудка метнулась к кобуре, но Алексей мысленным приказом остановил её на полпути. Открывать пальбу себе дороже. Следующим его желанием было резко вырубить свет и делать отсюда ноги – карта в потайном кармане жгла кожу. Но он сдержался – всё ж таки не мальчик.

За столом, по-хозяйски водрузив локти на столешницу, восседал давешний псевдоархеолог Гена. Смотрел на вошедшего, в общем-то, дружелюбно и с симпатией – как рыбак на откопанного жирного червячка. Перед ним стояла пузатенькая непочатая бутылка «Колчака», про который не только на зоне, но и в обычных шантарских магазинах слыхом не слыхивали и который отправлялся исключительно на экспорт… ну разве что ещё, каким-то уж совершенно загадочным образом, оседал в паре-тройке запредельно дорогих лабазов типа «Атамана Ермака». А рядом на тарелочках лежали: ветчинка (явно неместного производства), сыр (отчётливо нездешней слезы), лучок зелёный, хлебушек был порезан (эти уж явно тутошние), а также ждали своего часа вскрытые баночки с маринованным чем-то там и консервированным чем-то этаким…

Ну прям двое приятелей: один зашёл к другому с целью вспрыснуть по двести капель, пока жёны в огороде копаются…

Алексей молча снял форму, стянул сапоги с негнущихся ног, сунул ноги в тапки. Спросил преспокойно:

– Не страшно – в темноте-то сидеть?

– Не-а, – как ни в чём не бывало ответил тот, кто хуже татарина, и миролюбиво показал пустые ладони. – Время, старик, летит незаметно, когда знакомого ждёшь… Да ты, Лёшенька, в дверях не топчись, чай у себя дома.

– Я-то дома, а вот ты… – вздохнул Алексей.

Не стал спрашивать, как этот голливудский красавчик сюда попал и, главное, зачем попал. Прошёл в комнату, демонстративно снял кобуру и повесил её на спинку кровати, сел к столу, напротив супермена. Сдерживаясь изо всех сил, чтобы не потрогать спрятанную на груди карту – на месте ли, не пропала ли… Страха отчего-то опять не было, только насторожённость да ожидание новых открытий. Которые ещё неизвестно к какому результату приведут.

– А что я? – Гена поднял белёсые брови. – Вечерами тут делать ну абсолютно нечего, пошатался по Парме, вспомнил вдруг, что только один знакомец есть у меня в этой дыре, вот и решил заглянуть на огонёк, с гостинцем… То есть, огонька-то не было, я и решил дождаться.

Не спрашивая согласия, он свинтил головку с «Колчака», разлил коричнево-красную жидкость по стопкам, двинул одну к Алексею.

– Хлопнем за встречу?.. Да не напрягайся ты, душа моя. Ежели б было у меня желание травануть тебя или ещё как ухайдакать, я б нашёл способ получше, чем заявляться к тебе вот так вот запросто, уж поверь. Ну, вздрогнем?

– А чё ж не вздрогнуть-то, коль на халяву… – продолжая разыгрывать прежнего тупорылого служаку, протянул Алексей, взял свою стопку, подождал, пока Гена поднесёт ко рту свою, и сказал:

– Погоди-ка.

Неторопливо забрал у археолога коньячок, отдал ему свой, пробормотал: «Вот так-то спокойнее будет. Вот теперь и вздрогнем. За здоровье молодых», – и выпил. Коньяк как водку. Залпом.

И, мягко выражаясь, охренел.

Ё-моё, совсем одичал в этой глухомани, забыл, что это такое – настоящий коньяк…

Тягучий напиток магмой растёкся по стенкам пищевода, где-то в недрах организма превратился в волну ни с чем не сравнимого аромата и наполнил каждую клеточку старлеевского тела мягким теплом.

Да уж, лучше только оргазм…

Усмехнувшись одними краешками губ и махнув свою порцию, Гена достал вскрытую пачку красного «Мальборо», протянул Алексею. С интересом стал наблюдать за реакцией.

Откинувшись на спинку стула и затянувшись, Алексей и сам с не меньшим интересом прислушивался к себе – то ли хорошо сейчас будет, то ли скрутит в бараний рог, а местный коновал потом зафиксирует естественную смерть от насморка.

Там, в себе, было хорошо.

И Карташ позволил себе расслабиться. В самом деле, травить его столь заковыристым способом не было никакого резона, это только где-нибудь в заграницах благородные лорды за дружеским ужином подсыпают тебе в бокал шампанского дозу цианида, а у нас в Парме, господа, как-то попроще с этим делом: фомкой по затылку, заточку в пузо, как Дорофееву, – и все дела, и не обязательно в гости приходить. А в сыворотку правды, которую можно запросто подмешать в коньячок, он не верил.

Слишком сложный это процесс – развязывание языков посредством химии, уж поверьте начитанному человеку… Значит, ночному визави что-то надо от него, старшего лейтенанта Алексея Карташа. Значит, зачем-то понадобился он «археологам».

А в организме тем временем становилось всё лучше и лучше.

Чёрт подери! Есть, оказывается, на свете и приличный коньяк, и хорошие сигареты! И, наверное, где-то на свете есть и мягкие кровати, и весёлые ухоженные девчонки, и тёплые дома, и бары по вечерам, и кофе в постель по утрам от благодарной за проведённую ночь чаровницы, и…

Он тряхнул головой. Хрена лысого. Ничего этого нет. А даже если есть, то всё это благолепие точно так же обнесено колючкой, а с вышек за каждым твоим шагом пристально следят автоматчики… Выдавил из себя:

– Ну? И как там продвигаются наши археологические изыскания?

– Благодарствуйте, – выпустил струйку дыма Гена, – успешнее, нежели я предполагал.

– Вот как? И что, нашли кости своего этого… палеонтропа?

Археолог едва заметно поморщился и потянулся к бутылке. Некстати Алексей вспомнил, что Топтунов наказал ему не пить – завтра ведь извольте барышню выгуливать…

– Ах, да брось ты, голубь, – сказал Гена, разливая. – Давай немного приоткроем забрала, а? Ну, чуть-чуть. Хотя бы в отношении древних людей, до которых нет дела ни мне, ни тебе. Каюсь, там, на дороге, я малость перемудрил с палеоантропами, что есть, то есть… Видишь, я с тобой откровенен, пришёл один, без оружия, с чётким и конкретным предложением. Стало быть, я немного знаю о тебе. И готов предложить посильную помощь в восстановлении, так сказать, статус-кво.

– Чево – «кво»? – недоуменно наклонился над столом Карташ.

– Хватит, – рубанул Гена и мигом стал серьёзным. – Я сказал – статус-кво. Знаешь такое слово? А ещё потомственный офицер называется. Деда бы постыдился, Алексей Аркадьевич… Так что разговор у нас будет коротким и простым: да – да, нет – нет. Ты помогаешь мне, а я помогаю тебе вернуться в Москву. В капитанском звании. А там поступай как хочешь. Ты мне не помогаешь – и останешься среди вэвэшников если не навсегда, то на оч-чень долгое время. Расстановка сил ясна?

Карташ подумал секунду, потом поднял свою стопку и плеснул в рот. Закусил истекающей соком ветчиной, пальцами выудил из банки маслинку. Вкуса ни первого, ни второго, ни третьего не почувствовал. Гена смотрел на него не мигая, буравил взглядом бесцветных, каких-то водянистых глаз. Словно рентгеном просвечивал. Ещё немного, и углядит, Шлиман фигов, заветную бумажку в потайном кармашке…

Алексей внутренне усмехнулся, изображая лицом неземное блаженство: собственно, доморощенный археолог действовал грубовато, но совершенно правильно. Угостить хорошим коньячком, славной закусочкой и импортной сигареткой оторванного от привычной московской жизни, загнивающего в глуши паренька, глядишь – тот и затоскует, заностальгирует, поплывёт, к мамочке запросится… и согласится на всё, лишь бы вернуть себе пресловутый статус-кво. Ещё б лялек Гена с собой привёз, для утешения – совсем хорошо бы стало.

Но не на того, брат, напал. Москва со всеми её соблазнами отодвинулась для Алексея на второй план. Здесь, в тайге, запрятана тайна – а тайна зовёт, манит, влечёт и притягивает. Какая уж тут Москва, братва, – Москва подождёт, никуда не денется. Полгодика назад ты бы, друг Гена, нарисовался, тогда б мы ещё подумали, тогда б мы поностальгировали и из кожи вон вывернулись, лишь бы вернуться. А сейчас…

Маску провинциала он снял – за ненадобностью. И с напускной ленцой поинтересовался:

– Выкладывай, чего нужно… археолог.

– Помощь, я ж сказал, – взгляд Гены погас. – Ничего криминального, предосудительного, противозаконного и неэтического. Мне нужна информация. За которую я плачу тебе свободой.

– Выкладывай.

Гена подумал чуток, потом вздохнул.

– Пёс с тобой, открою забрало совсем. Вижу, с тобой нужно играть честно – или вообще за стол не садиться. В том, что скажу, особого секрета нет, тайну следствия я не нарушу, да и ты никакой выгоды из этого знания не выгадаешь…

В общем, я – старший оперуполномоченный краевого ГУВД, отдел экономических преступлений.

Он неспешно встал, принялся расхаживать по комнате.

* * *

…Года два назад в Шантарское УВД, а точнее в его соответствующие отделы, со всей России стали поступать тревожные сигналы о подозрительном оживлении на пушном рынке. С незапамятных времён монополия на торговлю шкурками принадлежала государству – сие не означает, разумеется, что никто не браконьерствовал, не торговал пушниной в обход госструктур и не строил на этом деле замки в Испании, однако ж до некоторых пор процент «левых» шкурок был стабилен, прогнозируем и, в общем-то, негласно принят как реальность, данная нам в ощущения, с которой бороться бесполезно.

Но это только до некоторых пор.

А вот с некоторых пор рынок как государственный, так и «чёрный» залихорадило. На рынке как из-под земли стали появляться соболя, точнее, шкурки – великолепнейшего качества, дороговизны невысокой и в таком количестве, что цены начали падать стремительно, как рубль в недавние времена. И не оставалось никаких сомнений: это не браконьеры распоясались – это действует чёткая, слаженная группа, законспирированная настолько, что никто про неё и слыхом не слыхивал. До некоторых пор. Причём, соболя эти, исходя, опять же, из качества и количества шкурок, явно выращивались в питомнике. Причём, расположенном, как удалось выяснить, где-то в Шантарском крае.

Гласная проверка местных государственных питомников и негласная – подпольных ничего не дала: никакой утечки, никакой «левизны», «чёрная» бухгалтерия в порядке. Следовательно, в Шантарском крае образовался ещё один питомник (хотя какой, к чёрту, один – целая сеть питомников!), откуда к охочим до натурального меха богатеям и текут бурным потоком соболиные «шубки». А обратно – потоком не менее бурным – зелёные бумажки с ликами президентов…

За голову схватились все: и госструктуры, и мафиози – снижение цен на рынке особенно сильно ударяло по карманам последних. Совершенно не понятно было, что за силы вступили в игру: то ли толковые ребята-однодневки, решившие по-быстрому срубить капусты и отвалить, когда цены падут ниже некуда, то ли некто решил нанести сокрушительный удар по всему российскому пушному рынку. Выяснить это было решительно не возможно, никакие методы – как милицейские, так и… ну, скажем, более действенные, хотя и напрочь незаконные – на этот раз не срабатывали: никак не удавалось отследить, откуда тянутся ниточки и вообще каким образом шкурки попадают к продавцам и перекупщикам. Либо они, продавцы и перекупщики в смысле, и вправду не знали, либо были запуганы, либо подкуплены – однако факт остаётся фактом: соболя будто материализовывались из воздуха и моментально превращались в деньги, которые также исчезали неведомо куда…

Полтора года понадобилось операм, чтобы нащупать, только нащупать – даже не ниточку, а так, невесомую паутинку, которая, впрочем, и привела их в окрестности исправительно-трудового учреждения номер **. Где-то здесь, в радиусе восьмидесяти-ста километров и располагался один из подпольных соболиных питомников. Некий охотник из Пармы, пойманный за руку за браконьерство, в обмен на прекращение дела согласился добровольно сотрудничать с органами – походить по тайге, приглядеться…

И судя по всему, кое-что он углядел. Потому как успел послать весточку в Шантарск, но более ничего не успел – по причине скоропостижной смерти от злокачественной опухоли под названием «заточка».

Звали охотника Егор Дорофеев.