— Я покажу тебе, что бесполезно пытаться уехать, — сказала она, соскакивая с постели. — Я собираюсь помочь тебе. Что тебе нужно?

Она следила за мной с блеском в глазах. Ее мелкие белые зубы придавали улыбке что-то дьявольское. Круглое лицо было удивительно гладким, совершенно без морщин. Две глубокие линии, сбегающие от крыльев носа к уголкам рта, придавали лицу отпечаток зрелости, но не возраста. Когда она вставала с постели, шаль соскользнула, обнажив ее полные груди. Не дав себе труда вновь накрыться, она еще и выпятила грудную клетку, заставив грудь приподняться.

— О, ты уже заметил, да? — и повернула тело из стороны в сторону, словно любуясь собой. — Я всегда стягиваю волосы на затылке. Нагуаль велел мне делать так. Натяжение делает мое лицо моложе.

Я был уверен, что она заговорит и о груди. Ее уловка удивила меня.

— Я не имела в виду, что натяжение волос заставляет меня выглядеть моложе, — продолжала она с улыбкой. — Оно делает меня моложе.

Я поинтересовался, как это может быть.

Она ответила мне вопросом на вопрос, поинтересовавшись, понял ли я как следует дона Хуана, когда он говорил, что всякая вещь становится возможной, если человек хочет ее с несгибаемым намерением. Я пожелал более точного объяснения. Мне хотелось знать, что еще, кроме стягивания волос она делает, чтобы выглядеть такой молодой. Она сказала, что ложится на свою кровать и опустошает себя от всех мыслей и чувств, а затем позволяет линиям своего пола убрать все морщины прочь. Я добивался от нее более детального ответа о ее ощущениях, чувствах и восприятиях, которые она испытывала, лежа на своей постели. Она настаивала, что не ощущает ничего и не знает, как действуют линии ее пола. И она знает только, что не надо позволять вмешиваться своим мыслям.

Она положила руки мне на грудь и очень мягко оттолкнула. По-видимому, это был жест, показывающий, что с нее довольно моих вопросов. Мы вышли наружу через заднюю дверь. Я сказал ей, что мне нужна длинная палка. Она сразу пошла к куче дров, но среди них не было длинных палок. Я спросил, не сможет ли она дать мне пару гвоздей, чтобы скрепить два куска дерева из поленницы. Мы обшарили весь дом, но гвоздей не нашли. Наконец я вытащил самую длинную палку, какую удалось найти, из курятника, построенного Паблито за домом. Эта жердь, хотя и была немного тонковатой, казалась подходящей для моей цели.

Донья Соледад помогала мне в моих поисках не улыбаясь и без шуточек. Казалось, она была полностью поглощена своей задачей помогать мне. Ее концентрация была такой интенсивной, что я чувствовал, что она желает мне достичь успеха. Вооруженный длинной жердью и поленом из дровяной кучи, я подошел к своей машине. Донья Соледад стояла у передней дверцы.

Я стал дразнить собаку короткой палкой, в то же время пытаясь освободить замок жердью. Пес едва не цапнул меня за руку, и я выронил короткую палку. Ярость и сила огромного зверя были такими безмерными, что я чуть не потерял и длинную палку тоже. Пес пытался перекусить ее надвое, как вдруг донья Соледад пришла мне на помощь. Колотя в заднее стекло, она отвлекла внимание пса, и он отпустил палку.

Воодушевленный ее отвлекающим маневром, я нырнул головой вперед, проскользнул по всей длине сидения и успел-таки освободить замок. Я тут же ринулся назад, но пес бросился на меня сзади со всей своей мощью, и его массивные плечи и лапы нависли над передним сидением, прежде чем я успел вернуться назад. Я почувствовал его лапы на своем плече и съежился от страха. Я не сомневался, что сейчас он меня прикончит. Пес наклонил голову, собираясь меня растерзать, но ударился о рулевое колесо. Я стремительно рванулся и одним движением взлетел на капот, затем на крышу. Я весь покрылся мурашками.

Я открыл правую дверцу, попросил донью Соледад подать мне длинную палку и нажал на рычаг, освобождающий спинку сиденья, закрепленную вертикально. Я надеялся, что если буду дразнить пса, то он свалит ее вперед и освободит себе путь к выходу, но он не двигался. Он лишь яростно грыз палку.

В этот момент донья Соледад вскочила на крышу и легла рядом со мной. Она хотела помочь мне дразнить собаку. Я сказал, что ей не следует оставаться на крыше, так как когда пес вылезет, я собираюсь соскользнуть в машину и немедленно уехать. Я поблагодарил ее за помощь и сказал, что ей лучше вернуться в дом. Она пожала плечами, спрыгнула вниз и пошла обратно к двери. Я снова нажал на защелку и начал дразнить пса своей кепкой. Я хлопал ею у самых его глаз, прямо перед мордой. Ярость пса была неописуема, однако он не собирался покидать сидение. Наконец его мощные лапы выбили палку из моей руки. Я опустился вниз, чтобы поднять ее из-под машины. Внезапно я услышал пронзительный крик доньи Соледад:

— Осторожно! Он вылезает!

Я рывком обернулся. Пес протискивался над сиденьем. Его задние лапы застряли в рулевом колесе. Он был почти на свободе.

Я бросился к дому и оказался внутри в тот самый момент, когда пес всем телом с размаху ударил в дверь. Заперев дверь на щеколду, донья Соледад сказала, хихикая:

— Я говорила тебе, что это бесполезно.

Она прочистила горло и повернулась ко мне.

— Ты можешь привязать его на веревку? — спросил я.

Я был уверен, что получу ничего не значащий ответ, но, к моему удивлению, она сказала, что мы должны испробовать все, даже заманить собаку в дом и закрыть ее там.

Ее идея привлекла меня. Я осторожно открыл дверь. Пса там больше не было. Я рискнул распахнуть дверь пошире и выглянуть наружу. Его не было видно. Я надеялся, что он убрался наконец в свой загон. На всякий случай я решил подождать еще немного, а затем сделать бросок к машине, как вдруг услышал злобное рычание и увидел массивную голову внутри машины. Он снова забрался на переднее сидение.

Донья Соледад была права — бесполезно было и пытаться сбежать. Волна уныния охватила меня. Каким-то образом я знал, что конец мой близок.

В порыве полного отчаяния я сказал донье Соледад, что собираюсь взять на кухне нож и убить пса или быть убитым им. И я сделал бы это, если бы в доме был хоть один металлический предмет.

— Разве Нагуаль не учил тебя принимать свою судьбу? — спросила донья Соледад, следуя за мной по пятам. — Этот пес — не обычная собака. У него есть сила. Он воин. Он сделает то, что должен сделать. Даже убьет тебя, если нужно.

На мгновение я оказался на грани неконтролируемого срыва. Рассвирепев, я схватил ее за плечи и зарычал. На нее это не произвело никакого впечатления. Она повернулась ко мне спиной и сбросила на пол свою шаль. Ее спина была очень сильной и красивой. У меня было неудержимое желание ударить ее, но вместо этого я провел рукой по ее плечам. Ее кожа была мягкой и шелковистой. Руки и плечи были мускулистыми, но не массивными. Лишь минимальный слой жира окружал ее мускулы и делал тело гладким на вид, однако пальцами я чувствовал невидимые под кожей твердые мышцы. Мне не хотелось смотреть на ее грудь.

Она пошла на террасу в задней части дома, и я последовал за ней. Она села на скамейку и не торопясь помыла ноги в бадье. Когда она обувала сандалии, я в сильной тревоге заглянул зачем-то в новую пристройку в задней части дома. Когда я выходил оттуда, она встретила меня у двери.

— Ты любишь поговорить, — сказала она мимоходом, ведя меня в свою комнату. — Торопиться некуда. Теперь мы можем говорить вечно.

Она достала мой блокнот с крышки своего комода, куда, должно быть, сама его сунула, и вручила мне с преувеличенной осторожностью. Затем она сняла покрывало, аккуратно сложила его и положила туда, где прежде лежал блокнот. Тут я заметил, что оба комода были под цвет стен, желтовато-белыми, а постель без покрывала была розовато-красной, почти под цвет пола. Покрывала же были темно-коричневыми, как дерево потолка и ставней.

— Давай поговорим, — сказала она, сняв сандалии и удобно усаживаясь на постели.

Она обхватила руками колени, касаясь их голой грудью. У нее был вид молодой девушки. Ее агрессивные и властные манеры исчезли, сменившись обаянием. В этот момент она была полной противоположностью недавней донье Соледад. Я невольно рассмеялся над тем, как она убеждала меня писать. Она напоминала мне дона Хуана.

— Теперь у нас есть время, — сказала она. Ветер переменился. Ты заметил это?

Я заметил. Она сказала, что новое направление ветра было ее благоприятным направлением, и теперь ветер превратился в ее помощника.

— Что ты знаешь о ветре, донья Соледад? — спросил я, спокойно усевшись в ногах ее постели.

— Только то, чему учил меня Нагуаль, — сказала она. — Каждая из нас, то есть женщин, имеет свое собственное направление, особый ветер. Мужчины не имеют. Я — северный ветер; когда он дует, я становлюсь другой. Нагуаль сказал, что женщина-воин может использовать свой особый ветер для всего, что пожелает. Лично я с его помощью привела в порядок свое тело и переделала его. Смори на меня. Я — северный ветер. Почувствуй меня, когда я вхожу сквозь окно.

Сильный ветер дул через окно, которое стратегически было обращено к северу.

— Как ты думаешь, почему у мужчин нет ветра?

Она на мгновение задумалась, а затем ответила, что Нагуаль никогда не упоминал, почему.

— Ты хотел знать, кто сделал этот пол, — сказала она, укутывая одеялом плечи. — Я сделала его сама. Я потратила четыре года, чтобы выложить его. Теперь этот пол подобен мне самой.

Когда она говорила, я заметил, что сходящиеся линии на полу были сориентированы так, что начинались с севера. Однако комната не была расположена в полном соответствии со сторонами света, поэтому ее постель находилась под некоторым углом к стенам, как и линии, образованные глиняными плитками.

— Почему ты сделала пол красным, донья Соледад?

— Это мой цвет. Я красная, подобно красной почве. Я нашла красную глину в горах поблизости отсюда. Нагуаль сказал мне, где искать, и он же помогал мне носить ее, а с ним и все остальные. Они все мне помогали.

— Как ты обжигала глину?

— Нагуаль заставил меня вырыть яму. Мы заполнили ее топливом, а потом положили штабелем глиняные плитки, переложив их плоскими кусочками камня. Я закрыла яму крышей из почвы и проволоки и подожгла дрова. Они горели несколько дней.

— Как ты уберегла плитки от искривления?

— Это не я. Это сделал ветер, северный ветер, который дул все время, пока горел огонь. Нагуаль показал мне, как вырыть яму, чтобы она была обращена к северу и северному ветру, и заставил меня оставить четыре дыры для северного ветра, чтобы он дул в яму. Потом он велел мне проделать одну дыру в центре крышки, чтобы мог выходить дым. Ветер заставил гореть дерево в течение нескольких дней. Когда яма остыла, я открыла ее и начала чистить и выравнивать плитки. Мне потребовалось больше года, чтобы сделать достаточно плиток для того, чтобы закончить свой пол.

— Как ты придумала узор?

— Мне дал его ветер. Когда я делала пол, Нагуаль уже научил меня не сопротивляться ветру. Он показал мне, как отдаваться своему ветру и позволять ему руководить мной. На это он потратил много времени — годы и годы. Это было очень сложно. Вначале я была слабоумной старухой. Он говорил мне это сам, и он был прав. Но я училась очень быстро. Наверное потому, что я старая, и мне больше нечего терять. В самом начале у меня были громадные трудности из-за моего постоянного страха. Одно присутствие Нагуаля заставляло меня заикаться и падать в обморок. Так же чувствовали себя с ним и остальные. Это была его судьба — наводить ужас.

Она перестала говорить и пристально взглянула на меня.

— Нагуаль — не человек, — сказала она.

— Почему ты так говоришь?

— Нагуаль — дьявол, кто знает с каких пор.

От ее слов меня бросило в дрожь. Я ощутил, как заколотилось сердце. Она, безусловно, не могла бы найти лучшего слушателя. Я был бесконечно заинтригован и попросил объяснений.

— Его касание изменяло людей, — проговорила она. — Ты знаешь это сам. Он изменил твое тело. Причем ты, как видно, даже не догадываешься об этом. Но он вошел в твое прежнее тело, он что-то вложил в него. То же самое он проделал со мной. Он оставил что-то во мне, и это нечто взяло вверх. Такое может только дьявол. Теперь я — северный ветер и не боюсь никого и ничего. А до того, как он изменил меня, я была слабой, безобразной старухой, индеанкой, падающей в обморок от одного его имени, Паблито, конечно, не мог помочь мне, так как он сам боялся Нагуаля больше самой смерти.

Однажды Нагуаль и Хенаро пришли в дом, когда я была одна. Я слышала их за дверью, словно крадущихся ягуаров. Я перекрестилась. Для меня они были демонами, однако я вышла, чтобы посмотреть, что я могу сделать для них. Они были голодны, и я охотно приготовила им еду. У них были миски, сделанные из тыквы, и я налила им обоим супа. Нагуаль, по-видимому, не был признателен за еду; он не хотел есть пищу, приготовленную такой слабой, неуклюжей женщиной, и, притворившись неуклюжим, рукой смахнул миску со стола. Но миска, вместо того, чтобы опрокинуться и выплеснуться на пол, от силы удара Нагуаля соскользнула и упала на мою ногу, да так и стояла там, пока я не нагнулась и не подняла ее. Ни капли супа не пролилось. Я поставила ее на стол перед ним и сказала, что хотя я и слабая женщина и всегда боюсь его, моя пища приготовлена с добрыми чувствами. С этого момента Нагуаль изменился по отношению ко мне. То, что миска упала на мою ногу и не разлилась, было знаком, что сила указывает на меня. Я не знала этого тогда и думала, что он изменился по отношению ко мне потому, что ему стало стыдно за свой отказ от моей пищи. Я не придала значения этой перемене. Я все еще боялась его и не могла даже смотреть ему в глаза. Но он стал все больше обращать на меня внимания. Он даже принес мне подарки: шаль, платье, гребенку и другие вещи. Это привело меня в ужас. Я стыдилась, ибо думала, что он мужчина, который ищет женщину. У Нагуаля были молодые девушки; чего он хотел от такой старой индеанки, как я? Сначала я не хотела и смотреть на его подарки, но Паблито уговорил меня, и я начала носить их. После этого я стала еще больше бояться его и не хотела оставаться с ним наедине. Я знала, что он не мужчина, а дьявол. Я знала, что он сделал со своей женщиной.

Тут я не мог не перебить ее. Я сказал, что впервые слышу о женщине в жизни дона Хуана.

— Да ты знаешь, кого я имею в виду.

— Поверь мне, донья Соледад, не знаю.

— Не говори так. Ты хорошо знаешь, что я говорю о Ла Горде.

Единственная «Ла Горда», которую я знал, была сестра Паблито, чрезвычайно тучная девушка по прозвищу Горда, Толстуха. У меня было чувство, что на самом деле она не была дочерью доньи Соледад, хотя мне этого никто не говорил. А выспрашивать об этом мне как-то не хотелось. Внезапно я вспомнил, что эта девушка исчезла из дома, и никто не мог или не смел сказать мне, что с ней.

— Однажды я была одна возле дома, — продолжала донья Соледад. — Я расчесывала волосы на солнце гребнем, подаренным Нагуалем, и не догадывалась, что он пришел и стоит за спиной. Вдруг я почувствовала, как его руки схватили меня за подбородок. Я услышала, как он мягко сказал, чтобы я не двигалась, иначе я могу сломать шею. Он повернул мне голову налево, не до упора, а немного. Я была очень испугана, кричала и пыталась освободиться от его хватки, но он твердо держал мою голову долгое-долгое время.

Когда он выпустил мой подбородок, я потеряла сознание. Я не помню, что было потом. Когда я пришла в себя, я лежала на земле прямо там, где сидела. Нагуаль уже ушел. Мне было так стыдно, что я никого не хотела видеть, особенно Ла Горду. Долгое время я даже думала, что Нагуаль никогда не поворачивал мне шею и что у меня был ночной кошмар.

Она остановилась. Я ожидал объяснения тому, что случилось. Но она казалась задумчивой и отсутствующей.

— Что же случилось на самом деле, донья Соледад? — спросил я, не сумев сдержаться. — Он действительно что-то сделал с тобой?

— Да! Он повернул мою шею, чтобы изменить направление моих глаз, — сказала она громко и засмеялась, заметив мое удивление.

— Я имею в виду, не сделал ли он…?

— Да. Он изменил мое направление, — продолжала она, не обращая внимания на мои расспросы. — Он сделал это и с тобой и со всеми остальными.

— Действительно, он сделал это и со мной. Но зачем, как ты думаешь, он сделал это?

— Он должен был. Это самая важная вещь, которую нужно сделать.

Она имела в виду своеобразное действие, которое дон Хуан считал абсолютно необходимым. Я никогда ни с кем не говорил об этом. Фактически я почти забыл о нем. В начале моего ученичества он однажды развел два небольших костра в горах Северной Мексики. Они находились футах в двадцати друг от друга. Он велел мне встать тоже в двадцати футах от них, удерживая тело и особенно голову в максимально расслабленном и естественном положении лицом к костру справа. Зайдя сзади, он повернул мою шею налево и направил мои глаза (но не плечи) в сторону второго огня. Он удерживал в этом положении мою голову несколько часов, пока не погас огонь. «Новое направление» было юго-востоком; точнее, он расположил второй костер в юго-восточном направлении. Я воспринял все это как еще одно из загадочных чудачеств дона Хуана, один из его ничего не значащих ритуалов.

— Нагуаль сказал мне, что все мы, на протяжении наших жизней, развиваем одно направление для взгляда (Direction to look), — продолжала она. — Оно становится направлением для глаз духа. С течением времени это направление от чрезмерного использования становится слабым и неприятным, и поскольку мы привязаны к этому направлению, то мы и сами становимся слабыми и неприятными. В день, когда Нагуаль повернул мне шею и держал ее, пока я не упала в обморок от страха, он дал мне новое направление.

— Какое именно?

— Зачем ты спрашиваешь? — сказала она с излишней силой. — Ты думаешь, что возможно Нагуаль дал мне другое направление?

— Я могу сказать, какое направление он дал мне.

— Не надо, — отрезала она. — Он говорил мне об этом сам.

Она казалась возбужденной. Поменяв позу, она легла на живот. У меня затекла спина, я долго писал согнувшись. Я спросил ее, могу ли я сесть на пол и использовать кровать как стол. Она встала и вручила мне сложенное покрывало в качестве подстилки.

— Что еще делал с тобой Нагуаль? — спросил я.

— После изменения моего направления Нагуаль начал по-настоящему беседовать со мной о силе, — сказала она, ложась снова. — Сначала он говорил об этих вещах от случая к случаю, так как не знал точно, что со мной делать. Однажды он взял меня на короткую прогулку в горы. Потом, в другой раз, мы с ним поехали на автобусе в его родные края в пустыню. Понемногу я привыкла к путешествиям с ним.

— Он когда-нибудь давал тебе растения силы?

— Однажды, когда мы были в пустыне, он дал мне Мескалито. Но так как я была пустой женщиной, Мескалито не принял меня. Встреча с ним была просто ужасной. Именно тогда Нагуаль понял, что вместо этого меня надо познакомить с ветром. Все это было, конечно, лишь после того, как он получил знак. Он снова и снова повторял, что хотя он и был магом, научившимся видеть, но если нет знака, то нет возможности узнать, какой путь избрать. Он ждал указания обо мне уже несколько дней, но сила не хотела давать его. Я полагаю, отчаявшись, он представил меня своему гуахе, и я встретилась с Мескалито.

Я перебил ее. Ее употребление слова «гуахе» (тыква-горлянка)[2] привело меня в замешательство. В контексте ее рассказа оно было лишено смысла. Я подумал, что она говорит метафорически, или что «тыква» здесь была эвфемизмом.

— Что такое «гуахе», донья Соледад?

В ее глазах мелькнуло удивление. После паузы она ответила.

— Мескалито — гуахе Нагуаля.

Ее ответ еще больше смутил меня. Я был подавлен тем, что она, казалось, действительно пыталась сделать это понятным для меня. Когда я попросил дальнейших объяснений, она уверяла, что я все знаю сам. Это был излюбленный прием дона Хуана для пресечения всех расспросов. Я сказал ей, что дон Хуан говорил мне, что Мескалито — это божество или сила, содержащаяся в бутонах пейота. Сказать, что Мескалито был его тыквой-горлянкой, было явной бессмыслицей.

— Нагуаль с помощью своей горлянки может познакомить тебя с чем угодно, — сказала она после паузы. — Тыква — ключ к его силе. Пейот может дать любой, но только маг с помощью своей горлянки может познакомить тебя с Мескалито.

Она замолчала и пристально посмотрела на меня. Взгляд был свирепым.

— Почему ты заставляешь меня повторять то, что ты и так давно знаешь? — спросила она гневно.

Ее перемена застала меня врасплох — только что она была такой мягкой и милой.

— Не обращай внимания на перемены моего настроения, — сказала она, улыбаясь. — Я — северный ветер. Я очень нетерпима. Всю свою жизнь я не смела быть откровенной. Теперь я не боюсь никого. Я говорю то, что чувствую. Чтобы общаться со мной, ты должен быть сильным.

Она подползла на животе поближе ко мне.

— Итак, Нагуаль познакомил меня с Мескалито, который вышел из его горлянки, — продолжала она. — Однако он не мог предположить, чем это кончится. Он думал, что моя встреча с Мескалито будет похожа на твою или Элихио. В обоих случаях он был в затруднении и предоставил тыкве-горлянке решать, что делать дальше. И в обоих случаях тыква-горлянка помогала ему. Со мною все было иначе. Мескалито сказал ему никогда не приводить меня. Мы с Нагуалем спешно покинули то место. Вместо того чтобы вернуться домой, мы поехали на север. Мы сели в автобус, идущий в Мехикали, но вышли посреди пустыни. Было уже очень поздно. Солнце садилось за горы. Нагуаль хотел перейти дорогу и идти пешком на юг. Мы ожидали, пока проедут какие-то быстро мчавшиеся машины, но вдруг он хлопнул меня по плечу и указал на дорогу перед нами. Порыв ветра вздымал спиралью пыль в стороне от дороги. Мы наблюдали, как она движется к нам. Нагуаль перебежал дорогу, и ветер окутал меня. Он мягко закружил меня, а потом исчез. Это и был знак, которого ожидал Нагуаль.

С тех пор мы ходили в горы или пустыню искать ветер. Сначала ветер не любил меня, потому что я была своим старым «я». Поэтому Нагуаль постарался изменить меня. Сначала он велел мне сделать эту комнату и этот пол. Затем он велел мне носить новые платья и спать на матраце вместо соломенной циновки. Он велел мне носить обувь и набить одеждой полные комоды. Он заставлял меня ходить сотни миль и научил быть спокойной. Я училась очень быстро. Он также заставлял меня делать всякие странные вещи, не имеющие никакого смысла.

И однажды, когда мы были в горах, в его родных местах, я в первый раз услышала ветер. Он вошел прямо в мою матку. Я лежала на верхушке плоской скалы, и ветер кружил вокруг меня. Я уже видела его в этот день, когда он кружился в кустах, но на этот раз он пришел ко мне и остановился. Я чувствовала это так, как будто птица села мне на живот. Нагуаль велел мне снять всю свою одежду. Я была совершенно голая, но мне не было холодно, меня согревал ветер.

— Ты боялась, донья Соледад?

— Боялась? Да я оцепенела от ужаса. Ветер был живой; он лизал меня с головы до пяток. А затем он вошел внутрь моего тела. Я была как воздушный шар, и ветер выходил из моих ушей, рта и других мест, о которых я упоминать не хочу. Я думала, что сейчас умру, и я бы удрала, если бы Нагуаль не прижимал меня к скале. Он говорил мне на ухо, чтобы я не боялась, и успокаивал меня. Я лежала спокойно и позволяла ветру делать со мной все, что ему угодно. Именно тогда он сказал мне, что делать.

— Что делать с чем?

— С моей жизнью, с моими вещами, моей комнатой, моими чувствами. Сначала это было не ясно. Мне казалось, что это мои мысли. Нагуаль сказал мне, что все мы так думаем. Но стоит по-настоящему успокоиться, — и мы понимаем, что есть еще нечто, говорящее нам разные вещи.

— Ты слышала голос?

— Нет. Ветер движется внутри тела женщины. Нагуаль говорил, что это потому, что у женщины есть матка. Когда ветер находится внутри матки, он просто ловит тебя и говорит, что делать. Чем более спокойна и расслаблена женщина, тем лучше результаты. Можно сказать, что внезапно женщина обнаруживает, что делает вещи, не имея ни малейшего представления, как их делать.

С того дня ветер приходил ко мне постоянно. Он говорил в моей матке и рассказывал мне все, что я хотела знать. Нагуаль видел с самого начала, что я была северным ветром. Другие ветры никогда не разговаривали со мной, как этот, хотя я научилась различать их.