– У нас проблемы? – спросила Светик, подавая мне чашку со свежезаваренным чаем.

– Да как сказать, – задумчиво ответил я. Вопрос, заданный Светиком, сподвигнул меня на то, чтобы попытаться философски осмыслить результаты разговора с Виталиком Симоновым. – С одной стороны, за сломанные жалюзи мне заплатили двести долларов, что совсем неплохо. С другой стороны, Симон затаил на меня злобу, и если через три дня у меня на руках не будет материалов, которые позволят прижать Виталика к стенке, то не исключено, что к стенке поставят меня. Про стенку – это я образно выразился, – добавил я, взглянув на Светика. – Скорее всего меня просто пристрелят на рабочем месте, в моем же собственном кабинете. Мне бы хотелось упасть с простреленной грудью под плакатом «Касабланки».

– Почему? – удивленно взглянула на меня Светик.

– По-моему, лежать, истекая кровью, под плакатом с голой девицей, – это уж слишком вульгарно. Даже для такого никчемного типа, как я.

– Вызвать мастеров, чтобы починили жалюзи?

– Завтра, – махнул я рукой. – Сегодня я несколько мнителен. Если кто-нибудь выпадет из окна, я непременно стану считать, что это случилось по моей вине.

Я наклонил голову и устало потер пальцами виски. В голове был сплошной кавардак. Нужно было начинать что-то делать, а я никак не мог решить, за что взяться в первую очередь. И это при том, что мне предстояло работать сразу на троих клиентов.

– Я могу чем-то помочь? – тихо спросила Светик.

Я посмотрел на часы. Было без десяти четыре. Начинать поиски Красного Воробья следовало с Интернет-кафе на Солянке. Но через час там начнется настоящее столпотворение чудиков, завернутых на виртуальной реальности, которые, напялив на головы гипершлемы, погрузятся в мир собственных фантазий и иллюзорных образов, созданных с помощью двоичного цифрового кода. В подобных местах мне уже приходилось бывать, поэтому я точно знал, что найти там хотя бы одного нормального человека, способного адекватно воспринимать окружающую действительность и выражать собственные мысли без посредства клавиатуры, можно разве что только до обеда.

Честно признаться, меня удивляло и даже в какой-то степени настораживало то, как много молодых людей проводили все свое свободное время в мире виртуальной реальности. Для многих из них это становилось настоящей проблемой, превращаясь в нечто похожее на наркотическую зависимость. Мне доводилось слышать о случаях, когда сознание человека настолько адаптировалось к компьютерным образам, что он полностью утрачивал связь с реальностью. Никто не знал, что творилось у него в башке, но живым он выглядел, только когда на голове у него был гипершлем. В остальное же время он напоминал зомби, жизнь в теле которого можно было поддерживать только искусственно. Власти Московии упорно закрывали глаза на эту проблему, считая, что лучше пусть молодежь сидит за компьютерами, чем без толку шатается по улицам. И это при том, что любой грамотный психиатр вам скажет: уход людей от действительности, каким бы образом он ни осуществлялся, с помощью наркотиков или через созданные компьютером гиперобразы, свидетельствует в первую очередь о нездоровье самого общества, в котором люди не хотят жить.

Впрочем, это находилось уже вне пределов моей компетенции.

Поскольку идти сейчас в Интернет-кафе было совершенно бессмысленно, а никаких других зацепок ни по одному из дел у меня не было…

– Кстати, пришел факс из Рая, – неожиданно сообщила Светик.

Она передала мне три листа бумаги, два из которых занимал длинный список химических реактивов, названия которых мало о чем мне говорили, кроме того, что во многие из них входила радиоактивная метка. На третьем листе был напечатан список лабораторного оборудования и приборов. Для того, чтобы по одним только названиям догадаться, что именно они собой представляли, нужно было обладать незаурядным воображением.

Сложив бумаги вчетверо, я сунул их в карман.

– У нас в холодильнике имеется бутылка водки? – спросил я у Светика.

– Настоящая или с минералкой? – уточнила она.

– Настоящая.

Светик посмотрела на меня странным взглядом, но, ничего не сказав, скрылась за ширмой, где у нас стоял холодильник.

Я наклонился к зеркальцу, висевшему на стене возле Светикова стола, и внимательно осмотрел повреждения на своем лице. Нос был малиново-алым, а над правой бровью начинал вздуваться кровоподтек. Скорее всего завтра под глазами появятся синяки. Впрочем, не такие большие, чтобы не скрыть их с помощью косметики.

Вернувшись, Светик поставила передо мной на стол запотевшую бутылку Смирновской.

– Что, совсем плохи дела? – спросила она.

– Не настолько, чтобы я решил напиться в одиночку, – усмехнулся я, пряча бутылку в непрозрачный пластиковый пакет с рекламой «Адского» пива.

Заглянув в кабинет, я снял с вешалки широкополую шляпу, щелкнул ногтем по вмятине на тулье, чтобы придать ей законченную форму, и надел шляпу на голову.

– Можешь закрывать офис и отправляться домой, – сказал я Светику. – Сегодня мы свой хлеб отработали сполна.

– А ты? – пристально посмотрела на меня девушка.

Если бы я не знал ее слишком хорошо, то мог бы даже подумать, что она за меня беспокоится.

– Поднимусь наверх, – я пальцем указал на потолок. – Хочу поговорить с кем-нибудь из специалистов в области биохимии, если таковые еще остались в этом институте.

Отсалютовав Светику рукой, я надвинул шляпу на глаза и, прихватив пакет с бутылкой водки, вышел в коридор.

Когда мы со Стасом только еще обосновывались в этом институте, здесь, можно сказать, кипела жизнь. Хотя интенсивность кипения уже в то время определялась главным образом только количеством пены. Но в коридорах института еще можно было встретить ученых в белых халатах, покрытых бурыми пятнами от пролитых на них реактивов и дырами от кислотных брызг. В лабораториях появлялись молодые ребята и девушки, только что закончившие институт и мечтавшие сделать карьеру, в глазах которых горел огонь подлинной научной страсти. Уже тогда отечественная наука переживала далеко не лучшие дни, но всем еще казалось, что стоит лишь проявить немного упорства и терпения и все еще наладится.

Теперь же по коридорам института бегали не гении отечественной науки, а клерки и менеджеры в пиджаках и при галстуках. В их глазах порою также можно было заметить огонь, да только причины его возгорания были совершенно иными. В отличие от прежних обитателей институтских этажей, нынешние думали не про то, как осчастливить все человечество, а о том, как облапошить хотя бы незначительную его часть.

Ученые, те, что еще оставались в институте, ютились теперь только на самом верхнем, шестом этаже здания. Когда я порою встречал их на лестнице или в холле на первом этаже, они казались мне похожими на мумии: осунувшиеся лица, потухшие взоры, халаты, похожие на полуистлевшие саваны, – казалось, жизни в них оставалось не более, чем требуется для того, чтобы только не спеша переставлять ноги. Молодых лиц среди научного состава института уже не было видно. По сути, в лабораториях работали только пенсионеры, досиживающие свой срок на привычном месте, да те, кто не смог или по каким-то причинам не захотел уехать работать за рубеж.

Поднявшись на шестой этаж, я оказался в полутемном коридоре – большая часть люминесцентных ламп под потолком давно уже перегорела, а заменить их было некому. Пол был покрыт грязным линолеумом. У входа на этаж в полуразвалившейся кадке торчала покосившаяся пальма. На пыльном подоконнике стояла консервная банка, которую использовали в качестве пепельницы.

Я подошел к ближайшей двери и постучал. Никто не ответил. Я дернул дверную ручку – дверь была заперта. Так же запертыми оказались и две последующие двери. Четвертая дверь была чуть приоткрыта. Из-за двери тянуло табачным дымом и каким-то довольно-таки резким запахом, характерным для химических лабораторий. Заглянув в щель, я увидел огромный деревянный вытяжной шкаф, в котором стояло несколько конических колб и два штатива с пробирками. Еще я увидел чью-то ногу – серая помятая брючина, коричневый носок и домашний шлепанец малинового цвета.

Я дважды стукнул кулаком в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел.

– Добрый день, – приветливо улыбнулся я с порога.

Комната была похожа на длинный пенал с единственным окном, прорезанным в противоположной от входа стене. Помимо вытяжного шкафа в лаборатории находились еще термостат и два рабочих стола с полками над ними. О каком-либо порядке говорить не приходилось. Похоже было, что здесь не только давно не убирали, но и уже по меньшей мере месяца три не работали. Ощущение было такое, словно ты попал на корабль-призрак, с которого в одно мгновение исчезли все пассажиры, оставив все вещи в таком положении, как будто отлучились только на минутку, однако за долгие месяцы все вокруг успело покрыться толстым слоем пыли и зарасти паутиной. На столах стояли колбы с толстым слоем разноцветных осадков на дне, оставшимся после того, как испарилась вся жидкость. В раковине валялись осколки разбитой посуды и грязное вафельное полотенце. На крайнем от двери столе лежал бесформенный ком пластика, похожий на сюрреалистическую скульптуру. Когда-то это была лабораторная посуда, но по какой-то непонятной для меня причине она, словно под действием высокой температуры, потеряла свою первоначальную форму, превратившись в нечто напоминающее то, что Сальвадор Дали изображал как утекающее безвозвратно время.

За письменным столом, стоявшим у окна, повернувшись вполоборота к двери, сидел единственный обитатель комнаты. На вид ему можно было дать лет пятьдесят или чуть больше. Он был невысокого роста, с большой, чуть лысоватой головой, одет в серые помятые брюки и байковую рубашку в красно-черно-белую клетку. Лицо его было открытым и невозмутимо-спокойным. Казалось, он ничуть не был удивлен моим неожиданным появлением. В руках он держал толстую книгу в темно-синем коленкоровом переплете, на котором был изображен фрегат с надутыми ветром парусами. При моем появлении он опустил книгу на колено, заложив страницу пальцем.

– Чем могу служить? – негромко и в высшей степени учтиво произнес он.

Но это была отнюдь не лакейская учтивость, а скорее манера общаться с людьми, присущая потомственному дворянину.

– Я из Комитета по внегосударственным субсидиям, – представился я. – Мне хотелось бы обсудить с вами некоторые вопросы, касающиеся работ, проводимых в данном институте.

– Прошу вас, – человек сделал царственный жест рукой, указывая на стул с покосившейся спинкой, заваленный грудой старых реферативных журналов. – Журналы можете скинуть на пол.

Я так и поступил. Пакет с бутылкой Смирновской я положил рядом с собой на стол.

– Мое имя Дмитрий Алексеевич Каштаков. – Я обычно не имел привычки придумывать себе псевдонимы. – Как я уже сказал, я представляю внеправительственную организацию, занимающуюся, в частности, субсидированием некоторых научных исследований в области биохимии.

– Фонд Коперника? – спросил хозяин лаборатории.

– Да, – без колебаний согласился я. – Простите, а вы?..

– Александр Алексеевич Алябьев, – чинно представился ученый. – Заведующий лабораторией биологических структур.

– Извините, что потревожил вас, – натянуто улыбнулся я. – Мне, вообще-то, нужен Ник Соколовский.

– Николая сейчас нет в институте, – покачал головой Алябьев.

– Очень жаль, – я с досадой цокнул языком. – У меня к нему очень важное и неотложное дело. Вам, наверное, известно, что мы субсидировали его работу по изучению инсулинового гена?

– Да, – подумав, утвердительно наклонил голову Алябьев. – Коля особенно не распространялся по поводу источника финансирования своего проекта, но любому было видно, что у него появилось новое оборудование, дорогие реактивы…

– Давно? – спросил я.

– Что? – не понял Алябьев.

– Давно у него все это появилось?

– А когда вы начали его финансировать?

– Примерно полгода назад.

Алябьев наклонил голову и задумчиво почесал согнутым указательным пальцем висок.

– Ну да, – сказал он. – Примерно тогда Коля и начал переоснащать свою лабораторию.

– Завтра я смогу застать Соколовского в институте? – спросил я, делая вид, что собираюсь подняться и уйти.

– Думаю, что нет, – с сомнением покачал головой Алябьев. – Он сейчас в отпуске.

– И давно? – изобразил удивление я.

– Да примерно с неделю, – подумав, ответил Алябьев.

Судя по всему, Александр Алексеевич не имел привычки произносить необдуманные фразы. Слова его звучали медленно, чуть нараспев, как будто он тщательнейшим образом оценивал соответствие каждого слова тому смыслу, который оно должно было выразить. В наше время, когда каждый тараторит с такой скоростью, словно за разговор введена повременная оплата, слышать подобную речь было в высшей степени необычно. И в то же время приятно.

– Жаль, – сокрушенно покачал головой я.

Я ожидал, что ученый поинтересуется, в связи с чем мне столь неотлагательно нужно видеть Соколовского, но Алябьев молчал. Похоже, ему и в самом деле было совершенно безразлично, чего ради я пожаловал к его коллеге.

– А дома я могу его застать? – спросил я.

– Сомневаюсь, – Алябьев медленно покачал головой. – Я два дня пытался ему дозвониться. Безрезультатно.

– Вас это не настораживает?

– Настораживает? – Алябьев удивленно вскинул бровь. – С чего бы вдруг? Должно быть, Коля просто куда-то уехал, чтобы отдохнуть.

– У него имелись на это деньги?

– Вам лучше знать, ведь это вы его финансировали.

– Простите мое любопытство, – смущенно улыбнулся я. – Я всего лишь мелкий клерк. Научно-исследовательский институт для меня совершенно новый мир.

Алябьев понимающе кивнул.

– А вы чем занимаетесь? – поинтересовался я.

– Читаю Гончарова, – приподняв с колена, Алябьев показал мне книжку с парусным кораблем на обложке. – «Фрегат «Паллада».

– Я имел в виду, чем вы занимаетесь в своей лаборатории? – уточнил я свой слишком уж общий вопрос.

Алябьев удивленно посмотрел по сторонам, словно не понимая, что я имею в виду.

– Вы считаете, что в подобных условиях можно заниматься исследовательской работой?

Вопрос был риторический, а потому вместо ответа я достал из сумки бутылку Смирновской.

– Не желаете составить компанию? – спросил я. – Вообще-то я собирался выпить с Соколовским, так сказать, за знакомство. Но поскольку его нет…

– Почему бы и нет, – философски изрек Алябьев и, положив книгу на стол, поднялся со своего места, чтобы найти посуду под водку.

Через пару минут на столе стояли два стакана – граненый и химический, с делениями на пятьдесят, сто и сто пятьдесят кубиков, – и десертная тарелка с выщербленным краем, на которой в качестве закуски была выложена вареная картофелина и половинка луковицы.

Я поставил перед Алябьевым граненый стакан и начал наливать в него водку.

– Достаточно, – поднял руку ученый, когда стакан оказался наполнен наполовину.

Я плеснул немного водки себе в химический стакан, а Алябьев тем временем долил свой стакан до края, разбавив водку крепко заваренным чаем из небольшого металлического чайничка. От предложения и мне смешать водку с чаем я отказался.

– Ну…

Алябьев поднял стакан и тремя большими глотками опорожнил его. Я, признаться, позавидовал – подобного мастерства я не мог продемонстрировать своим клиентам, даже когда в моем стакане вместо водки была налита минеральная вода.

Пока Алябьев закусывал луком, я вновь наполнил его стакан водкой.

Выпив второй стакан, ученый посмотрел на меня поразительно трезвым взглядом.

– А сигареты у вас есть? – спросил он.

– Не курю, – с сожалением улыбнулся я.

– Ну, ничего.

Алябьев пододвинул к себе глубокую круглую пепельницу и, покопавшись пальцем среди вороха окурков, выловил тот, что был побольше остальных. Обдув с него пепел, Алябьев осторожно зажал его губами и тщательно раскурил.

Табака в окурке хватило всего на три небольшие затяжки. После того, как Алябьев раздавил в пепельнице затлевший сигаретный фильтр, я вновь наполнил его стакан и, подождав, когда он выпьет, спросил:

– Вы не могли бы рассказать мне о Соколовском?

– Что именно? – прищурившись от попавшего в глаза табачного дыма, посмотрел на меня Алябьев.

Его ничуть не настораживало то, что незнакомый человек проявляет интерес в отношении его коллеги. Казалось, он все воспринимал как должное и ничему никогда не удивлялся. И все же я счел нужным дать некое заранее подготовленное объяснение:

– Дело в том, что правление нашего фонда поручило мне сделать доклад относительно целесообразности дальнейшего финансирования работ Ника Соколовского. Я просмотрел всю имеющуюся документацию по данному вопросу, но, признаться, мало что в ней понял. Прежде мне не приходилось иметь дело с программами, имеющими отношение к научным разработкам. Это мое первое задание подобного рода, и для меня очень важно, чтобы у членов правления не возникло никаких нареканий по поводу сделанных мною выводов. Поскольку переговорить с самим Соколовским в ближайшее время мне скорее всего не удастся, я был бы вам весьма признателен, если бы вы коротко охарактеризовали мне его как человека и как ученого.

– Ну что ж. – Алябьев задумчиво постучал ногтем указательного пальца по краю своего стакана, и я поспешил вновь наполнить его. – Я знаю Колю, наверное, уже лет тридцать.

– Да ну? – удивился я.