Там, в моей прошлой жизни, мне с этим явно не везло. Женщины у меня случались, хоть и немного… (Интересно, сколько это — много, а сколько немного?..) Но как-то так выходило, что те, в кого влюблялся я, пренебрегали мною, а те, кто не пренебрегал, не были нужны мне. А Ляля была невероятным исключением из этого правила. Как странно, что для того, чтобы найти свою половину, мне пришлось скакнуть на пять веков вперед… Но это случилось, и уже одно это делало всю эту сумасшедшую ситуацию не безнадежно бессмысленной…

С Лялей я и поделился своими соображениями. Тогда она, со свойственной ей мудростью простоты, указала мне еще на целые две причины, обусловившие мою легкую метаморфозу.

Вот одна.

— Кто ты был там и кто ты здесь? — сказала она, чем заставила меня покраснеть от пяток до кончиков ушей (где это, интересно, я видел такую часть тела у человека?) Как все-таки трудно признавать свое, пусть даже и былое, ничтожество. Оказывается, подсознательно я избегал и мысли, что для меня так важно хоть кем-то командовать… Хотя зачем же это я сам себе вру? Я же ведь и раньше замечал в себе карьеристские наклонности. Например, когда в университете меня назначили старостой группы. Вроде бы автоматически: в группе было всего четверо парней, из них в армии служил только я. И ничего это мне не давало, никаких привилегий, только дополнительные обязанности… Но и сейчас помню, как билось мое сердечко, когда объявили о назначении…

А вот и вторая названная Лялей причина.

— Ты — другой, Роман Михайлович. Это джипси заметили сразу. Когда ты украл корабль, когда позвал в свой новый джуз, пошел не каждый. Пошли те, кому ты понравился. Кто почище, кто поумней. Кто хочет жить как-то по-новому. Вот тебе и легко с ними, яхонтовый мой.

— Ты у меня — золото, — искренне восхитился я остротой ее ума.

— И золота у тебя все больше и больше, — усмехнувшись, сообщила она и похлопала себя по уже отчетливо обрисовавшемуся животу.

Нашей ближайшей остановкой должна была стать планета под неактуальным пока, но все-таки близким названием «Рожай резче!» Да-а, уж что-что, а названия обжитого человеком космоса совсем не похожи на те, которые представлялись фантастам двадцатого века. И ничего удивительного. Первопроходцы вкладывали в названия то, что им было по-настоящему близко. Случались, конечно, и более или менее стандартные названия, но значительно чаще на звездной карте встречались такие оправданно унылые, как «Надоели Консервы» или «Устал», такие романтические, как «Подарок Матильде» и «Рай Котам», или такие агрессивные, как «Пшел вон!»

В одной из обжитых звездных систем я заметил две планетки, одна из которых являлась спутником другой. Та, что крупнее, называлась «Тут-то я ее и трахну», спутник же назывался «Не вышло»… Но потом, наверное, все-таки вышло, потому что планета «Рожай резче» находилась от этой парочки как раз примерно в семи-девяти месяцах движения на поглотителях.

Правда, было довольно много названий и земного географического происхождения — названия городов, а изредка и стран с приставкой «новый» или без нее: Париж, Болонья, Екатеринбург, Новая Саломанка, Новый Томск, Новые Холмогоры, Новая Кастория и даже Новая Новая Гвинея…

Я выбрал для привала именно «Рожай резче!» прежде всего, чтобы повеселить Лялю названием, Зельвинда же был не против. При условии, что мой корабль сядет первый — на разведку. Всякое ведь бывает.

Сев, мы увидели то, о существовании чего я уже давным-давно забыл. Но чего, как выяснилось, мне отчаянно не хватало. Мы увидели снег.

Мои цыгане были прекрасно знакомы с этим природным явлением, но относились к нему совсем не так, как я. Сразу после приземления ко мне подошел Гойка:

— Чечигла Рома, летим отсюда, а?

— Почему же?

— Там, где даже вода стала холодной и твердой, люди не бывают добрыми и приветливыми.

— Не спеши, рома, — возразил я. — Было дело, я жил в мире, где снег регулярно покрывал землю и не таял по нескольку месяцев. Однако люди там были не хуже, а может, и лучше других. А как мы справляли Новый год! Как раз снег делает этот праздник особенным, а осталось до него всего несколько дней. Возможно, и тут его отмечают так же весело…

— Не думаю, — пожал плечами Гойка. — Может там, откуда ты родом, Новый год и праздник. А тут — нет. Весело в России отмечается Рождество Христово.

* * *

Жаль. Новый год я любил безумно. С его украшенной елкой и морковоносой снежной бабой, с разноцветными лампочками и пощипывающим язык шампанским, со смесью запахов хвои и апельсина, с бенгальскими огнями и катанием с горки…

Хотя, возможно, именно так тут празднуют Рождество.

Больше всего мне, кстати, нравилось быть Дедом Морозом. Два года подряд я подрабатывал этим в детском клубе. Реальное подспорье — дополнение к стипендии. Именно на детских «елках» Новый год ощущается особенно остро: костюмы, хороводы, подарки… А главное — наполненные ожиданием чуда глаза маленьких людей.

Ну и я, конечно же, был бы не я, если бы при этом со мной не приключались всякие нелепости. Так, однажды, когда дети уже хором скандировали: «Дедушка Мороз, выходи!..», а я, одетый, сидел в гримерке, выяснилось, что у меня куда-то запропастилась шапка с пришитым к ней париком. Поднимаюсь, беру мешок, посох… А шапки нет.

Тут влетает в гримерку парнишка по имени Марат, который обеспечивал празднику музыкальное сопровождение, и кричит:

— Давай быстрее! Сколько можно тебя ждать?!!

Я ему — так, мол, и так: ни шапки, ни парика…

И давай мы с ним по гримерке метаться, искать. А комнатка маленькая, вся завалена игрушками, костюмами, всякой ерундой…

Дети уже раз двадцать «Дедушка Мороз, выходи!..» прокричали, а мы шапку все еще не нашли. Тут Марат схватил верх от валявшегося костюма зайца, напялил на меня и говорит: «Нормально, иди!»

Я глянул на себя в зеркало… Боже мой! Это что за Дед Мороз? Это какой-то пожилой заяц! Борода, усы и уши сантиметров по тридцать длиной…

Вбегает в гримерку девушка, режиссер праздника, увидела меня в таком виде и чуть в обморок не грохнулась. Я ей все объяснил, она за голову схватилась… А потом вытащила откуда-то черную бейсболку с надписью «New York» и натянула ее мне на голову, прямо на заячий верх. Якобы белые краешки имитируют седину. А уши под бейсболку спрятала. И выпихнула меня в зал:

— Иди, филолог! Дети ждут!

Снегурочка, едва увидела меня, так и обомлела… Но не растерялась, говорит:

— Ну вот и Дедушка Мороз. Видно, издалека к нам пришел. Из Австралии.

Почему не из Америки, я не знаю/

Дети тоже как-то не сразу это нововведение приняли. Сначала относились ко мне довольно подозрительно. Но что делать? Стал я свою роль играть, конкурсы устраивать, хороводы водить, конфеты раздавать, они потихоньку и оттаяли. Эдакий суперсовременный Дед Мороз — в бейсболке… Я потом уже и забыл про это. Наплясываю с детьми. Как вдруг шапочка слетает, уши распрямляются… Дети от такого превращения — в полном восторге: был Дед Мороз, стал пожилой заяц!!!

И пришлось мне до конца первого отделения весь утренник одному вести. Потому что все работники ДК во главе с Маратом — и Снегурочка, и Волк, и Лиса, и Снежная Королева — забились в гримерку и подыхали там со смеху. Выйти просто не могли.

А нашелся парик только ко второму отделению…

Вот такое милое воспоминание. Кажется, все это было лет сто назад… Хотя каких сто? Пятьсот!

… Из прошлого меня выдернуло событие, которое так и не позволило мне выяснить, празднуют ли жители планеты «Рожай резче!» Новый год или только Рождество. Событие неожиданное и небезопасное.

Сели мы на заснеженном плато космодрома, отстоящем от города на несколько километров, и минут пятнадцать ждали, когда появится хоть кто-нибудь из официальных лиц. Никаких документов мы оформлять, само собой, не собирались, а хотели дать взятку. Но дать ее было некому. Это было неестественно. Обычно в надежде на наживу мелкие чиновники, как стервятники, слетаются к прибывшему на планету кораблю.

Так никого и не дождавшись, я решил выйти на разведку хотя бы для того, чтобы походить по снегу, послушать под ногами его гипнотический скрип. Гойка увязался за мной. Хотела пойти и Ляля, но я не разрешил: в ее положении не до разведки.

Одевшись потеплее, мы с Гойкой спустились по трапу вниз. И именно в тот миг, когда подошвы наших сапог коснулись снега, на горизонте показалась черная движущаяся точка.

Сперва я подумал, что это что-то вроде аэросаней, но, когда объект приблизился, я с удивлением обнаружил, что эта машина передвигается на мощных, по колени проваливающихся в снег ногах. Она сильно походила на гигантского страуса, но без шеи и без головы.

Мой интерес почти не имел примеси опасения. Вряд ли местные жители настроены к нам агрессивно. Кому мы, нищие цыгане, нужны? Что с нас взять? Самое плохое, что нам могут сделать, — это потребовать покинуть планету. Время от времени такое случалось.

Мчался «страус» с невероятной скоростью, высоко задирая колени, и снег, клубами взметаемый толстыми ногами, казалось, не был для него помехой. Меня посетила глупая мысль: «Бедняге даже нечего сунуть от страха в песок…» Я усмехнулся. Но Гойка глянул на меня с беспокойством. Похоже, он не разделял моей уверенности в нашей безопасности.

В тот момент, когда «страус» поравнялся с нашим звездолетом, из-за горизонта показалось еще несколько таких же фигур. Их было штук десять.

Остановившаяся перед нами громадина согнула ноги и присела на корточки, словно собираясь помочиться. Передняя дверца с тонированным лобовым стеклом откинулась вверх, и на снег соскочил невысокий лысоватый человечек. Я не поверил своим глазам. Это был Семецкий. Убитый Семецкий! Он стоял передо мной в нерешительности, видно, сомневаясь, тот ли я, кого он ищет. Ведь внешность моя основательно изменилась.

— Семецкий! Вы живы?! — шагнул я навстречу ему, сам удивляясь, как рад я видеть этого человека в здравии.

— Приветствую вас, государь! — чуть отступив, обрадованно воскликнул он на русском языке двадцатого века и поклонился.

— А дядюшка Сэм сказал мне…

— Я был серьезно ранен, но я выжил, — прервал он меня. — Товарищи по борьбе подобрали мне кое-какие б/ушные органы на подпольном биоразборе и поставили меня на ноги. Простите, что перебил вас, но я должен немедленно вам сообщить…

Но тут уже его прервал громкий посторонний звук — шум с напором текущей воды. Одновременно повернув головы, мы уставились на его «страуса». Тот и в самом деле писал. Специфический запах мочи на морозе, знакомый мне по деревянным дачным сортирам, не оставлял места для сомнения. Булькающий звук длился минуты две, и за «страусом» образовалась обширная проталина, от которой поднимались клубы пара. Чистоплотный «страус» сделал шажочек в сторону и замер вновь.

— Беда, — сказал Семецкий. — Эти биороботы отвратительны, но другого транспорта тут не нашлось. А как эти уроды спариваются… — его лицо исказила гримаса брезгливости. — Впрочем, я тут вовсе не для того, чтобы описывать вам это. Времени у нас в обрез. За мной погоня. Я должен немедленно сообщить вам…

— Они уже близко! — снова перебил я его. — Расскажете в корабле! Гойка, улетаем! — крикнул я по-цыгански.

Мы бросились к трапу. Первым по вертикальной лестнице торопливо полез Гойка. Вторым был я.

Резко затормозив, «страусы» встали полукругом и одновременно, словно по команде, присели. Гойка полез еще быстрее, опасаясь то ли их пассажиров, то ли предстоящей вони. Дверцы откинулись, и в тот же миг морозную тишину нарушило характерное шипение, с которым воздух рассекает плазма бластеров. В нас стреляли.

— Скорее! — заорал Гойка. — Они пробьют обшивку!

Позднее я понял, что преследователи не решились бы поставить бластеры на столь мощный режим, ведь, случись им повредить реактор, они бы погибли сами. Но в тот момент слова штурмана подстегнули нас, как хорошая плеть.

Мы стремглав взлетели к дверной диафрагме шлюзового отсека, Гойка рухнул на пол и, откатившись подальше, вскочил на ноги. Так же поступил и я.

В проеме показалась фигура Семецкого… Но именно тут ему в спину угодил плазменный заряд, предназначенный, скорее всего, мне.

Я кинулся к нему, протянул руки к его вытянутым рукам… Но схватить его не успел.

— Спасайтесь! — выдохнул Семецкий и рухнул назад. Но еще до этого какой-то серый комочек, сорвавшись с его ладони, упал передо мной. Не обращая на это внимания, я, несмотря на опасность, хотел высунуться из люка, но, видно, Гойка уже нажал клавишу замка, и диафрагма моментально задраила выход.

Обессиленный, я повалился на пол, и тут же серый комочек взбежал мне на плечо.

Сволочь! Милая Сволочь! Как же я, оказывается, скучал по тебе!

Я сгреб ее в ладонь и поднес к лицу. Уж ты-то знаешь, что хотел сообщить мне бедняга Семецкий. Но нет, ты не сможешь мне этого рассказать… Я глянул в глубь коридора, Гойка уже исчез. Раздался нарастающий гул, и корабль охватила предстартовая вибрация. Поднявшись и вернув Сволочь на плечо, я побрел в рубку.

Гойка готовился к взлету. Я забрался в кресло второго пилота. Непоседливая Сволочь сбежала вниз и пропала из виду. Заснеженный пустырь космодрома на штурманском экране был, как на ладони, только клубы густого пара несколько усложняли видимость. Двое наших преследователей волокли тело Семецкого к одному из переминавшихся с ноги на ногу «страусов». Его же машина так и оставалась неподвижной. Участь ее была решена: она будет сожжена огнем наших дюз.

Корабль рванулся ввысь, и перегрузка распластала меня по креслу.

Идиот! Трус! Я ведь строго-настрого запретил на период Лялиной беременности брать с места слишком резко! Я с трудом повернул голову к Гойке, но он уже и сам осознал свою ошибку:

— Прости, Чечигла, — простонал он, снижая мощность двигателей. Запамятовал.

— Если с ней что-нибудь случится, ты сам будешь рожать мне сына, пообещал я осипшим голосом. Я переключил экран модуля связи на интерком и глянул на верхнюю палубу. Там, слабо шевелясь, вповалку лежали врасплох захваченные перегрузкой цыгане.

— Ляля! — позвал я.

Одно из тел пошевелилось. Ляля приподнялась и глянула прямо в камеру. Ее глаза на бледном, как у манекена лице, казалось, смотрят сквозь меня. Мое сердце сжалось от жалости и страха.

— Что случилось? — еле слышно проговорила она.

— В нас стреляли, — ответил я, оправдываясь за этого идиота Гойку. — Нам нужно уносить ноги. Как ты себя чувствуешь?

— Нормально, милый, — она вымученно улыбнулась.

Тем временем и остальные джипси начали садиться, потягиваясь и разминая плечи.

— А как… Как ребенок? — не унимался я.

— Посмотрим… Но я ведь — джипси. Не бойся, Роман Михайлович. Вряд ли с ним случится что-то худое.

Я вздохнул почти облегченно. Будем надеяться, что она права. Почему все-таки она так упорно величает меня по отчеству? Даже в такой ситуации. Возможно для того, чтобы я не забывал, кто я для этого мира? Но не скрою, это приятно.

— Я скоро буду с тобой, — пообещал я, отключил связь и закрыл глаза.

— Извини, Рома… — опять затянул Гойка.

— Молчи! — огрызнулся я. — Не мешай мне думать.

Так что же хотел передать мне Семецкий? Теперь мне это не откроет никто. Ясно лишь одно. Моя спокойная жизнь главы цыганского джуза закончилась. На меня объявлена охота. А это значит, что, скорее всего, дядюшка Сэм все-таки попал в руки врагов, а не друзей. И они сумели выпытать у него правду о моем происхождении. И теперь каким-то образом следят за мной. Так что же я должен делать? Да понятия не имею!.. И тут до меня дошло. Нас будут преследовать. Я обернулся к Гойке:

— Немедленно отключи все наши навигационные маяки! — приказал я, а затем вызвал корабль Зельвинды.

— Хай, Рома, — хмурясь отозвался атаман. — Что стряслось? Кто вам на хвост наступил?

— За нами погоня, — пропустил я мимо ушей его вопрос. — Прикажи звездолетам отключить все маяки.

— Ты понимаешь, что говоришь?! — выпучил глаза Зельвинда. — Мы исчезнем со всех карт, и кто-нибудь выйдет из гиперпространства прямо у нас перед носом! Свобода дорога, но она бывает только у живых.

— Не время спорить! — заорал я сердито. — Вероятность столкновения невелика, а если мы останемся видимыми, нас уничтожат точно!

— Ай-ай-ай-ай-ай! — состроил Зельвинда свирепую гримасу. — Во что ты нас втягиваешь, Чечигла Рома?

— Уже втянул. Но давай обсудим это потом, — взмолился я. — Отключите маяки, а я сейчас же переберусь к тебе в шлюпке.

— А знаешь ли ты, что, если нас застукают на этом жандармы, нам раз и навсегда запретят пилотировать звездолеты?

Ах ты какой законопослушный гражданин… Я молчал, не зная, какой еще довод привести для убедительности. Но неожиданно Зельвинда сдался сам:

— Ладно, — сказал он. — И на какой срок?

Если б я знал. Больше всего мне хотелось ответить, навсегда, ведь, когда целый табор вновь включит навигационные маяки, нас обнаружат мгновенно. Из гиперпространства звездолеты толпой не выходят. Но я не мог позволить дискуссии затягиваться.

— Убери маяки и встречай шлюпку, — ответил я уклончиво. — Мы все решим вместе, атаман. «Голова — хорошо, а два сапога пара»…

* * *

Пристыковавшись с горем пополам к кораблю Зельвинды, благо пилотируется шлюпка автоматически, я направился в рубку. Давненько же я тут не бывал. Все-таки мой и этот корабли — небо и земля. Ляля, конечно же, права, говоря, что в мой джуз перешли самые дисциплинированные и чистоплотные джипси табора. А тут… Грязь, вонь и вечная атмосфера вялотекущего пьяного дебоша. Пробираясь в рубку и здороваясь с соплеменниками, я не на шутку беспокоился о том, чтобы не нахватать в бороду вшей.

И вот я предстал перед сердитым ликом кольценосого Зельвинды Барабаша. Я уже почти решил признаться ему во всем и получить по заслугам. Пристав к табору, я подверг опасности всех его людей. Хотя осознал это я только сейчас… Зельвинда может решить купить покой своему племени, выдав меня властям. Да, у него достаточно твердые понятия о чести, и мы почти друзья. Но я обманул его, и когда он узнает, что я не джипси, что я — чужак…

К счастью, Зельвинда сам подсказал мне, как обманывать его дальше. Едва завидев меня, он взревел: