— От кого бежишь? И почему вид у тебя неиспуганный? — Мы пили чай у него в горнице, и я всё не решался начать.

— В общем, это хорошо, что не боишься, страх застилает взор и вводит ум в заблуждение.

Довольный похвалой, я еле сдержал улыбку. Хотя он никогда меня не хвалил и не ругал. Это была лишь констатация.

* * *

Три старухи за окном пряли поздно вечерком. Впрочем, пряла только одна. Вторая придирчиво осматривала пряжу, проверяя целостность и качество материала. А третья внимательно вглядывалась в результат, качая головой и шевеля губами. Изредка что-то подправляя, подвязывая узелки, иногда подкрашивая, дабы не было пятен. И сматывая, сматывая нити судеб в один огромный клубок. Иногда они объединяли усилия и о чем-то совещались, щупая волокна. Наслюнив палец, скатывали пробную нить и прикладывали к уже готовой. Качали головами, но обрывать уже спрятое случалось редко, очень редко. И уж совсем нечасто, практически никогда не приходилось разматывать клубок, чтобы заменить кусок испорченной нити новым. Ну или почти никогда. Пусть даже и качество пряжи не вызывало удовлетворения, отличался цвет. Порой мастерицам попадалась плохая шерсть, но и тогда веретено не останавливалось, а клубок рос, рос… Из клубка вылезала моль, время от времени взлетая, а чаще просто, поползав, скрывалась в недрах. Моль была неправильной, она могла делать с уже спрятыми нитями что захочет, вернее, что сможет, ибо много ли возможностей у мошки? Старухи недовольно поджимали губы, а веретено продолжало вращаться…

Но, кто знает, может, это и не старухи, а вполне ухоженные и современные женщины, слыхом не слыхивавшие ни о какой пряже. Молодые лица освещало мерцание мониторов, а пальчики проворно порхали по клавиатуре, возводя всё новые и новые переплетения не ведомой никому бухгалтерии. Также прогнозируя будущее, подчищая прошедшее и придавая ему лицеприятный вид. Иногда, по лишь им одним ведомым причинам, ставя всё с ног на голову. И тогда радужные планы, существующие лишь на бумаге, становились явью, а результаты проделанной работы обретали неопределенный статус. Но принтеры продолжали шуршать, кипы бумаги росли, и те и другие подшивались и ставились на полки.

И кто обратит внимание на незначительный сбой программы, кого заботит небольшой глюк. Он даже полезен, ведь на него можно посетовать, списав в случае чего и то и это…

Блок, удар. Уклон, подскок, серия. Тело работало, прогоняя в десятый раз очередной урок рукопашного боя, намертво впечатывания его в подсознание. Никогда не был бойцом и не собирался, но жизнь внесла свои коррективы. Коридор давал возможность отточить навыки до филигранности, и я этим пользовался вовсю. Отец Алексий познакомил меня с одним из своих учеников. Мужчиной лет пятидесяти. Среднего роста и худощавого сложения. Он несколько удивился моему желанию, но просьбу патриарха уважил. Нечасто оболтусы за тридцать с наметившимся брюшком берутся наверстывать упущенное. Первые встреч пять на лице у него отчетливо был написан совет заняться русскими шашками вместо русского боя. Но я эксплуатировал коридор вовсю, возвращаясь снова и снова. Собственно, этот отрезок времени вспоминал впоследствии как сон, еду и тренировки, часто происходившие как бы под гипнозом. Я жрал как лошадь, и животик мой постепенно исчезал. Но количество волей-неволей постепенно стало переходить в качество, и в глазах у Виктора пропало равнодушие. Дней через пятнадцать объективного времени, в которые я ухитрился втиснуть сто пятьдесят уроков, сэнсэй спросил:

— Кто ты?

Я ошарашенно уставился на него. Не то чтобы не предполагал подобного развития событий, но сюрприз, как всегда, подкрался незаметно.

— Ну, человек. — Ничего умнее в голову не пришло.

— Да уж вижу, что не обезьяна, — хмыкнул Виктор. За пределами «зала», роль которого выполняла лесная поляна, у нас установились отношения двух взрослых людей. Не слишком любопытных и терпимых к слабостям друг друга.

— Ну, возможно, человек не вашего круга, — я попытался у уйти от ответа, — а что, слишком заметно?

— В том-то и дело, что ты как бы вне круга. Делаешь всё правильно, но с какой-то отрешенностью, словно тебе скучно. Да и глаза твои иногда пугают. Я ведь людей чувствую… ас ты или новичок, достойный противник или слабак. Настройся на волну неприятеля, и тогда будешь знать, куда он будет бить, до замаха. Даже удар, который пропустишь, чувствуешь. Нет, есть в тебе неправильность, но ты не говори. Если не разведет судьба — сам догадаюсь, а нет так нет. Но мастер ты другой школы. Вернее, можешь им стать.

Я и в самом деле частенько «уходил», пытаясь улучшить, исправить. Ничего не попишешь, шила в мешке не утаишь.

— Всё в руках Божьих, а что касаемо новых свойств, то кто знает, где предел неведомому? — Отец Алексий смачно прихлебывал из кружки неизменный чай. — Бог един, а воплощений у него множество. А что есть человек, как не отражение его, по образу и подобию. Какое воплощение отразится, в каком осколке зеркала? Того нам знать не дано.

Ничего не скажешь, называться отражением воплощения самого Бога было приятно. Значительно было, знаете ли. Да и груз ответственности, в случае чего, уменьшался вдвое. Таки прав был Маркс в своем изречении, так беспардонно перевранном коммуняками: «Религия — опиум для народа, она облегчает его страдания». Облегчает, и еще как. Во все времена духовник играл роль психотерапевта. Чье место на семьдесят лет попытался занять оперуполномоченный. Операм-то исповедовались, может, и больше, но вот легче не становилось. А тут вот ничего особенного, сидим, чай пьем, временами даже забываешь, что перед тобой лицо духовное. А чувство — будто гора с плеч свалилась. Я и не рассказал-то ничего конкретного, а собеседник с присущим ему тактом не лез в жопу без мыла. Но понял, ободрил, посоветовал.

Как уже упоминал, шла третья неделя нашего с Инной подполья. Настоятель подыскал нам жилье в близлежащей деревушке. Любопытства мы не вызывали — так, молодая пара на отдыхе. Да и народу-то — две-три старушки, божьих одуванчика. В Москву Инна не рвалась, ведь для нее муж с сестрой были мертвы. Я не спешил разочаровывать и ждал продолжения банкета, а в том, что оно последует, не сомневался. Девушка капризничала, но я, измотанный тренировками, не обращал на это внимания. Да и на нее, если честно, тоже. Всё это, вкупе с ореолом таинственности, заставляло Инну бросаться на стены, и пора было дать ей выпустить пар. Над нами властвуют стереотипы, а потому ничего оригинальнее казино я предложить не мог. Так сказать, игра ферзем на своем поле.

7

Негромко играла музыка, машину тихонько покачивало, а за окном мелькали подмосковные березки. Мы ехали развлекаться. Инна, притихшая и возбужденная одновременно, сидела рядом и изредка косила глазом. Девушку разбирало любопытство. Еще бы, после трех недель «Синяя Борода» снизошел наконец-то и заметил, дурак несчастный, что рядом с ним женщина. Виноват, каюсь, но эгоизм не способствует развитию джентльменских качеств. А она была для меня больше фигуранткой, нежели женщиной. Стоило же мне взглянуть на нее глазами мужчины, как сразу вспоминалось про замужество. А для меня замужние женщины всегда были — табу. К тому же наличие моего невольного гостя в коридоре заметно охлаждало и так не слишком жаркий пыл.

Но наступал чудесный октябрьский вечер, мы ехали кутить, и настрой был благодушным.

— Чем вы занимаетесь, Юрий?

— Живу, а на досуге спасаю случайных знакомых.

— Так это хобби или всё-таки профессия? — Я хмыкнул.

— Но я же ничего про вас не знаю. Кто вы, чем зарабатываете на жизнь, и вообще, может, вы сообщник этих…

— Не так давно я был мелким клерком, а потом получил наследство.

— Много? — живо спросила она.

— Боюсь, что не унесу.

— И всё вы врете, — она лукаво улыбнулась, — дешевые шмотки, машина эта подержанная, у вас вон даже сотового нет.

Меня впервые препарировали подобным образом, и я немножко обиделся.

— Да ладно, не будьте букой, — она ласково погладила меня по щеке, — я совсем не то имела в виду. Вы очень даже милый.

Такая грубая лесть невольно вызвала улыбку, а проказница расхохоталась.

— Вы вспоминаете Раю? — внезапно спросила она.

Я нахмурился. Откровенно врать не хотелось, и я совершенно не готов был к такому повороту.

— Но мне же совершенно нечего надеть. — Я облегченно перевел дыхание.

— Я не шутил по поводу наследства.

— Я девушка бедная, но гордая, а мама учила ничего не брать у незнакомых дядей.

Это было уже слишком.

— Ты выпила столько моей крови, что я тебе почти родной. — Беседа сворачивала в привычное русло, и я приободрился, снова почувствовав себя в своей тарелке.

Так, коротая время за милой беседой, подъехали к моему дому. На антресолях в коробке из-под обуви хранилась заначка на черный день, что-то около пяти тысяч. Маловато, конечно, чтобы сделать из Золушки принцессу, но за порог нас пустят. Со мной проблем не возникло, так как я понатыкал по два-три комплекта «спецодежды» по всем местам обитания, включая офис и коридор. Надо сказать, что к костюмам и всяким там смокингам я относился как к робе в буквальном смысле слова.

— Как тебе это, милый? — Испытывая мое терпение, Инна перебиралась из бутика в бутик уже второй час.

Я скорчил страдательную гримасу, и она расхохоталась. Я стоял, увешанный свертками и сверточками, нагруженный какими-то коробками. Утешало, что третья, и последняя, тысяча долларов подходила к концу, что ознаменовало финиш моих мучений. Но всё рано или поздно заканчивается, и мы направились на снятую недавно квартиру. Стараясь быть джентльменом, я пропустил даму в душ первой, а сам принялся варить кофе. Не знаю, кому как, а мне для удовольствия всегда требовалось сил больше, чем для самой тяжелой работы. Минут пятнадцать спустя она вышла из ванной, вся укутанная в мой махровый халат и с чалмой из полотенца на голове. Посмотрела этак таинственно и, сказав противным голосом «Без стука не входить», скрылась в спальне. Ох, ох, больно надо — это я, конечно, про себя, — и пошел в душ.

Таинство продолжалось уже минут сорок. Я успел помыться, одеться, выпить кофе, а из-за двери спальни — ни гугу, то есть, конечно, звуки доносились, и очень даже членораздельные: раздавалось пение, зачем-то двигалась мебель, но и всё.

— Юра, выйди в другую комнату и выключи свет.

Судя по всему, готовилось нечто сногсшибательное. Да-а-а, эт-то нечто. Не раз читал, что серая мышка может превратиться в королеву, но воочию! Я, конечно, видел женщин красивее — по телевизору. Не берусь описывать, но поверьте, любого бы на моем месте хватил столбняк. С минуту Инна наслаждалась произведенным эффектом, потом подошла и пальчиком установила на место мою челюсть.

— Сломаешь, милый, я тебе манную кашу жевать не буду. — Она крутнулась на каблучках и походкой богини вернулась к дверям. Что ж, слава богу, хоть что-то не меняется.

Ужин удался на славу. Мы поехали в «Националь». Метрдотель пожирал мою спутницу глазами, я же удостоился лишь мимолетного взгляда. Так, бесплатное приложение. Да и не он один. Я спрятался в ее тени, став сродни человеку-невидимке. То и дело ловил бросаемые на Инну взоры. Два раза она принимала приглашения потанцевать, смотря на меня как-то странно. Нет уж, не дождетесь, да и в душе взыграло какое-то злорадство. Вот сейчас как «вернусь», да как «переиграю».

Тоже мне, королева бала нашлась. Но, несмотря на инсинуации задетого эго, я всё-таки не сволочь, и забрать конфетку у младенца выше моих сил.

— Ну, что малыш, пора. — Я чувствовал себя дуэньей, впервые выведшей воспитанницу в свет.

— Еще чуть-чуть, ну пожалуйста. — В ее голосе зазвучали нотки маленькой девочки.

— Да нет, скучно здесьчто-то… — Продолжить мне не дали.

— Вам скучно, вы и идите, а я уже большая девочка. — Она надула губки и отвернулась.

— Да нет же, Инна, я предлагаю поиграть.

— В городки, что ли, или в лапту? — Она прекрасно всё поняла, но, движимая древнейшим женским инстинктом, отводила на мне душу.

— Ну зачем же в лапту, сейчас поедем на «малину», а ставкой будешь ты.

Она задумчиво взвесила на руке вазочку с каким-то экзотическим салатом. С чертовки станется, а потому я пошел на попятную:

— Шучу, шучу, всего лишь невинная рулетка.

— Смотрите у меня, я девушка сурьезная.

Новый Арбат встретил во всем своем великолепии. Мы вышли из машины, и всё повторилось сначала. Таки не зря Джеймс Бонд всегда появляется в обществе красоток. Захоти я спереть рулетку с крупье в придачу, уверен, никто и не заметит. Но может, я и преувеличиваю. Мы поделили фишки пополам, и Инна пустилась во все тяжкие. Она хотела сразу и много, а потому результат был предсказуем. Я же… о, я был профессионалом. За час сделал всего две ставки, но стал богаче сразу на тысячу. Знаю-знаю, но что-то я поиздержался в последнее время.

— Я вижу, вы в затруднении. — Высокий холеный мужчина лет сорока пяти подбивал клинья к моей даме.

— Надеюсь, временно, но всё равно спасибо. — Она была сама любезность.

Две стодолларовые фишки постигла участь предыдущих. Донжуан лишь улыбнулся и уже предлагал даме шампанское. Икру метать было лень, если оно, метание, было в сценарии. А то я что-то давно не выходил в свет.

Инна кокетничала вовсю, а за соседним столом происходило что-то совсем уж интересное. Хотя не знаю, и для кого-то сто тысяч долларов — повседневное дело, а я так далеко не заглядывал.

— Вы позволите? — Я был довольно бесцеремонен, если не сказать груб.

Щеголь досадливо поморщился, как от зубной боли.

— Да, конечно. — Внешне он был сама любезность, при этом показав кому-то глазами на меня.

Инна прилежно изображала недовольство, но показалось, что всё происходящее ей нравилось.

— Внемлю тебе, о мой Отелло!

Я выгреб из кармана жменю ярких кружочков и сунул ей в руку, подведя к нужному столу:

— Поставишь на тридцать два.

Покрутив пальцем у виска, она шмякнула фишки на стол.

— Ставок больше нет. — И колесо начало вращаться.

— Жду тебя в машине, — шепнул я Дездемоне и направился к выходу.

Как я и предполагал, про меня все забыли. Ну почти все. У гардероба стояли два «мальчика».

— Вам просили передать. — Мне стало смешно.

— Да-а, и что же?

— Точно не помню, что-то насчет манер. — Он снисходительно улыбнулся.

Всё вышеперечисленное требовало немедленного обсуждения, и кворум двинулся в сторону мужского туалета.

Одного я вырубил сразу, разбив ему горло, а обладателя столь утонченных манер попытался вызвать на откровенный разговор. Сдался он на четвертом пальце, опомнившись, что так ведь и в носу поковырять будет нечем.

В общем, мелочь, по московским меркам, конечно. Заезжий князек откуда-то из Сибири, привыкший там, у себя дома, заказывать музыку. На всякий случай запомнив место прописки донжуана и московское лежбище, я ломанулся к выходу.

8

— Так ты игрок! — Глаза Инны сияли.

— Угу, особенно в фантики.

— Нет, но как ты узнал?

— Случайность, и ничего более.

Мы выехали за окружную дорогу, и она заявила:

— Не хочу.

— Ну и не хоти, — машинально ответил я, не вникая в смысл сказанного.

— Да стой же ты, кретин дремучий! — Инна топнула ножкой. — Не намерена я возвращаться в эту дыру. Вам, мужикам, всё равно, а мне НАДОЕЛО. Наскучило прятаться, обрыдли удобства на улице. Еще чуть-чуть — и впору коров доить.

Чем плохи коровы, я не понял, но в огороде бузина, а в Киеве — дядька.

Но с точки зрения конспирации снятая квартира ничуть не хуже избушки на курьих ножках, а потому я повернул. Часа полтора заняла покупка сотовых телефонов, и кокетка приобрела самую навороченную модель, с диктофоном и фотоаппаратом. Мне же фиолетово, а потому я взял, что дали, но тоже что-то очень крутое. Установив «любимыми» номера друг друга, я отвез ее «домой». Меня завтра с утра ждал Виктор, и пропускать столь ответственное мероприятие, не предупредив, просто не солидно.

Бум, бум, бум, бум, — до ушей Элани доносились размеренные удары барабана, задающие ритм галерным гребцам. Вот уже три месяца она сама была галерной — галерной девкой, купленной афидо на границе Великой Византии. Жизнь купца, на многие недели оторванного от горячих объятий супруги и ласкающего слух щебетания дочерей, нелегка. А потому кто осудит? А Элани кусала губы, чтобы не захохотать. Счастливый смех переполнял ее, и хозяин самодовольно щерился, принимая на свой счет. Перед ее лицом, в такт движениям афидо, невольно подчиняющегося ударам барабана, покачивался ключ к свободе. То ли кусок горного хрусталя, а может, прозрачный осколок лавы, подвешенный на золотой цепочке. Толстяк пыхтел, а счастливая рабыня (большая редкость, уж поверьте) вспоминала детство.

— Ну, Элли, попробуй еще раз. — Голос матери ласков.

Не задумываясь, девочка протянула руку и подала наставнице что-то завернутое в тряпицу. Четыре полных руки разных камешков и щепочек, обернутых разноцветными тряпочками, лежали перед ней. Смешные эти взрослые. Как будто лоскуток ткани может скрыть от нее искомое. Ведь камешек теплый, будто маленькое солнышко в куче ничем не примечательных собратьев.

— Ты умница, доченька, пойдем, я покажу тебе одно место. — Мать надела кулон, по-прежнему завернутый в тряпицу, на шею. Правда, вместо золотой цепочки был простой кожаный ремешок. Но разве это главное.

Крепко взяв маму за руку, семилетняя Элли сделала всего один шаг, сразу очутившись в Волшебной Стране. Но вообще-то ничего интересного, так, речка, большие камни, и хотя тепло, искупаться совершенно не хотелось. А мать счастливо улыбалась. Дар перехода — большая редкость — передавался исключительно по женской линии. У нее пять дочерей, и лишь только Элани, третья, обнаружила талант. Что ж, четыре других девочки проживут вполне обыкновенную и, возможно, более счастливую жизнь. Короткую, правда. Но не всем ведь дано уменье красиво петь, подыгрывая себе на балиседе, и никто не сокрушается и не пытается оспорить Божье Предназначение.