Иваниченко Юрий

ЧИСТОЕ НЕБО

Мгновение — и стало ясно: силы не равны.

Сергей перехватил руки незнакомца, протянутые к щиту регулировки режима стеллатора, потом преодолевая слабое сопротивление, схватил человека в охапку и оттащил в сторону. Еще мгновение — и тот оказался в кресле второго диспетчера. Нависая над ним, Сергей Острожко, ответственный дежурный Центральной, заорал:

— Тебе что, жизнь надоела? И как ты сюда пролез?

Пробраться ночью в Центральную Щитовую почти невозможно. Три зоны охраны, и охранники что здесь, что во всех странах, где запущены стеллаторы, не пропускают никого. Вплоть до применения оружия. Слишком дорогая и строгая штука — стеллатор. Несколько нужных — а точнее, ненужных включений, — и он может пойти вразнос, и тогда не выдержит защита, полетит и сам стеллатор, и Установка, и добрая часть грузовой станции. Только поселок останется — до него двенадцать километров.

За годы Сергеевой службы здесь, на Сарыче, никто не пытался проникнуть в диспетчерскую, а тем более в Центральную. Да и зачем?

Сергей спросил еще раз, уже тише:

— Ты понимаешь, куда руки суешь? Мы же все гробанемся…

Человек по-птичьи вывернул голову и виновато сказал:

— Я бы вас предупредил, Сережа. Чтобы все успели уйти. И вас, и остальных. Чтобы успели. Кровь не нужна. Нет-нет.

Что-то странное почудилось в речи незнакомца, одетого — теперь Острожко рассмотрел — в униформу вспомогательного персонала. Но в чем заключалась странность, Сергей не понял. Только спросил, так же переходя на «вы»:

— Вы меня знаете?

— Конечно, Сережа. Я специально выбрал вашу смену и ночь, чтобы успеть, пока вы будете один. Я же знаю, что вы отдыхаете по очереди…

— Подождите, — перебил его Сергей, — что успеть? И откуда вы знаете, что мы…

— Да-да, — торопливо сказал человек в униформе, — я так и решил, что если сам не смогу, вы мне поможете. Вы только выслушайте меня сначала, а потом обязательно поймете…

Он говорил быстро, и в то же время как бы пересиливая себя, и после каждой фразы кивал — будто ставил точку. Не то чтобы это сильно раздражало, но все же отвлекало внимание от смысла. Не о каких-то своих гипотетических обязательствах собирался спросить Острожко, а о том, зачем этот человек пробрался в Центральную и за спиной дежурного бросился к щиту. И черт возьми, если бы не слух и реакция Сергея, сейчас бы могло начаться такое…

— Говорите ясно: кто вы? И что вам нужно? Я сейчас вызываю охрану…

— Вам, конечно, одному не по себе, — торопливо закивал незнакомец, опять же по Инструкции вас должно быть здесь двое, но если бы кто другой остановил, то сразу бы к охранникам, а вы сначала послушаете. Я давно заметил, еще когда вы с женой здесь были на стажировке…

Вот тут-то Острожко вспомнил ясно и сразу, и в следующее мгновение уже удивлялся себе, что не узнал сразу дядьку Панаса, завхоза их общаги-малосемейки, где размещались стажеры. Разве что униформа сбила, но лицо-то… Лицо Сергей должен был узнать сразу. Тогда, шесть лет назад, разговаривали, гоняли чаи, да и потом… Нет, позже — не разговаривали, хотя мелькало, право же, заостренное, в ранних морщинах, лицо, сутулая фигура… Не возле Ганнусиного садика ли?

— Чумак? Афанасий Михайлович? — спросил Острожко, уже с полной определенностью признавая человека.

— Да лучше по-старому, дядькой Панасом. Что мне в таком величании? Панасом был и уйду, а отчества и не оставлю, и видать сам того не стою, раз пресеклась…

Нет, странность была не в голосе, а в глазах дядьки Панаса, в том, что во взгляде его плавал какой-то туман; и совершенно непроизвольно появилось в сознании Острожко слово «юродивый», полузабытое, никогда прежде не употребляющееся для определения визави, еще не прилепленное окончательно к дядьке Панасу, но уже приближающееся к некоему порогу сознания.

— Хорошо, пусть будет так, но вы не ответили: что вы здесь делаете? И откуда у вас эта униформа?

Дядька Панас ответил быстро, но первого вопроса будто бы и не слышал:

— А мой комбинезончик, по службе полагается, только не такой, да этот моего размера…

— Вы работаете здесь? На «Чистое небо»?

— Работаю, конечно. Уборщиком. Тоже ведь убирать нужно, пока смена то да се, а людей очень много, не объяснить: совесть-то с одного начинается, когда человек сам перед собой как перед зеркалом…

Сергей понимал все, что говорит Чумак, но чем дальше, тем определеннее замечал: где-то внутри фраз, остро и с усилием высыпаемых дядькой Панасом, проскакивает маленькая логическая подмена. Речь начинается об одном, а потом утверждается другое, не совсем (или совсем не) вытекающее из посыла. Но как расценить эту особенность речи, Острожко не знал.

— Разве по ночам уборкой занимаются? И зачем вас понесло к щиту?

— Да я все хочу объяснить, а вы такой нетерпеливый стали, будто и у вас в горле пересохло. Вы бы водички нацедили, все же уборщики знают, что у вас и термос, и сифончик…

— Сейчас.

Острожко встал, вытащил из шкафа пластмассовую кружку, потянулся за сифоном — и тут краем глаза уловил быстрое движение.

Сергей резко, так что кружка отлетела в сторону, повернулся и крикнул:

— Стой!

Крикнул, через мгновение дотянулся, навалился всем телом, прижал Чумака к пульту и, перехватив поперек туловища, отбросил в кресло. Уже понимая, что поздно, что ничего это уже не даст, разжал Чумакову ладонь и отобрал микрофон. Микрофон «токи-воки», переговорника связи с другими помещениями, в том числе с охраной. Выдран, что называется, с мясом — не сразу починишь…

— Вы что?! Что вы наделали? — закричал Сергей на Чумака.

Афанасий Михайлович медленно провел пятерней по лицу и выпрямился:

— Вот и все. Теперь можешь спокойно налить воды. И себе. Несогласованных действий больше не будет.

Сергей как завороженный поднял с пола кружку, нацедил воду и подал Чумаку, а сам обхватил носик сифона губами и сделал несколько глотков, пока рот не переполнился углекислотой.

Перед ним в кресле сидел другой человек.

Цепкий, внимательный и ясный взгляд. Голос твердый, уверенный, будто не говорит, а командует. Спина выпрямилась, движения стали скупыми и точными.

Сергей отставил сифон и сел.

Только что вся ситуация казалась иною. Да, посторонний в Центральной само по себе ЧП, но дядько Панас выглядел таким безобидным, что в его появлении Сергей предполагал не умысел, а какую-то нелепицу, что-то вроде случайных блужданий спросонок или с похмелья по корпусам, безлюдным ночью. Конечно, нарушались серьезные — режим — инструкции, но в этом нарушении не предвиделась опасность; сами операторы и дежурные нарушают почти еженощно, самовольно разделяя смену на подхваты, и до сих пор ничего не происходило. Разве что пара необязательных нагоняев, когда начальство застукивало — и все.

Тем более, Острожко — сильнее, а Чумак безоружен, да и напарник явится меньше чем через час.

Теперь же Острожко, потрясенный внезапной переменой, воспринимал все иначе. В приходе Чумака стал очевиден умысел, и не мог Сергей не подумать, что попал в сложную ситуацию. Чумак явно играл, и пока что это была его игра, а действия Сергея, похоже, вполне укладывались в Чумакову тактику.

«Но в чем умысел?» — спросил себя Острожко.

— Теперь мы должны согласовывать наши поступки, — все тем же властным тоном сказал Афанасий Михайлович, — и не слишком уповай на то, что ты физически сильнее. Это далеко не все. Позвать на подмогу или охранников ты не можешь: меня за спиной оставлять нельзя. Я же не хочу избавляться от тебя. Наоборот. Значит, нужен консенсус, нужно координировать действия. Согласен?

— Что все это значит? — спросил Сергей.

Но Афанасий Михайлович пропустил его вопрос:

— У тебя пока что мало оснований мне доверять. У меня больше, но еще недостаточно. Пока. А нужно полное доверие — других отношений с совестью не бывает, нет?

— Да кто вы? — спросил Сергей.

— Ты же меня узнал. Чумак. Дядько Панас. Бывший диспетчер, бывший оператор стеллатора, бывший завхоз, бывший отец… — Чумак судорожно сглотнул, и на миг лицо приобрело недавнее, болезненное выражение; лицо, искаженное болью и непониманием, лицо полу-юродивого.

Показалось — и нет его: опять второй, решительный и властный. И в глазах — не муть, а убежденность. Чуть ли не чрезмерная… — но Сергей не успел довести до конца свою мысль, потому что Афанасий Михайлович заговорил вновь:

— И как понимаешь, я не диверсант и не террорист. Иначе ни к чему бы с тобой церемониться. Все необходимые переключения могу сделать сам. И сделал бы давно без твоей помощи. А тебя, чтобы не мешал… Это не сложно. Без шума. Но другого шанса не будет. Ты — подстраховка…

— Что вам нужно? — спросил Сергей.

Нет, он все еще не боялся.

Чумак вел себя в самом деле не как диверсант или террорист. Террористы сначала стреляли и бросали бомбы, а потом уже разговаривали. Или «давали показания». Опасность? Да, но скорее всего не личная.

Теперь Острожко вспомнил твердо: да, говорили, что завхоз дядько Панас прежде не был завхозом, а ушел из операторов по здоровью… Нет, была там какая-то история, семейная, что ли… А если был оператором… Квалификация не исчезает просто так. И оборудование изменилось не настолько, чтобы не разобраться самому. Значит, действительно Сергей нужен для чего-то иного…

— Чего я добиваюсь? — спросил Чумак и чуть прищурился, — теперь скажу… Вопрос по существу. Только сначала отвечу на предыдущий: кто я. Согласен?

Сергей утвердительно кивнул, вновь поражаясь перемене в непрошеном госте.

— Я — твой судья.

— Судья? Да мы едва знакомы. И какие основания…

Чумак резко перебил, почти выкрикнул, наклоняясь к Сергею:

— Ты убил мою дочь!

Мгновение звенящей тишины — и непрошеный, судорожный как всхлип короткий смех вырвался у Сергея. Он тут же зажал рот ладонью, несколько раз тряхнул головой, будто пытаясь разорвать сновидение, и ответил, ясно глядя в глаза:

— Да вы что, Афанасий Михайлович? У меня самого дочка! Что за шутки…

Но Чумак, похоже, не шутил. Если выражение его лица хоть что-то, кроме игры, означало, то был он строг и скорбен. Покачав головой, он произнес:

— Ты убил ее. Она скончалась на рассвете, в такой же час, за неделю до своего девятилетия…

«Он что, ума тронулся?» — спросил себя Острожко, и вдруг будто начал прозревать… И слова, и поведение, все эти неожиданные перемены в Чумаке укладывались в схему, в картину душевной болезни. В то, что мог себе представить Сергей — не врач и вообще человек достаточно далекий от медицины.

Что сия догадка изменяла в ситуации, Острожко еще не знал, и сказал только:

— Да вы с ума сошли, Афанасий Михайлович, — я же…

— Сошел с ума? — с живостью перебил его Чумак. — Это было бы выходом. Лучшим выходом. Выпасть из ежечасного сознания, ежечасной муки — когда не можешь даже позволить себе уйти из жизни…

Такая тоска и боль исказили черты Афанасия Михайловича, что Сергею стало стыдно за свое предположение — и одновременно отодвинулось предчувствие опасности. И не как неправедно обвиненный, не как должностное лицо, вынужденное серьезно нарушать инструкции из-за самого факта пребывания Чумака на Центральной, а просто по-человечески Острожко сказал:

— Конечно, большое несчастье; но может быть, со временем все уляжется…

— Со временем все мы уляжемся, — мгновенно отозвался дядько Панас, жена и месяца не выдержала, руки на себя наложила, а мне вот седьмой год…

И тут Сергей как в озарении вспомнил с непреложной ясностью, что это была за история. Все так: и девочка умерла накануне своего девятилетия, и мать вскоре покончила с собою, и это была семья одного из операторов стеллатора. Шума в свое время — семь лет назад, — было достаточно, потому что у ребенка был один из самых первых в нашей республике случай гемосольвии. Если не самый первый. У самых истоков пандемии… Но мог ли подумать Острожко тогда, он, стажера-выпускника Политеха, впервые в жизни попав на Сарыч через полгода после всех этих печальных событий, что когда-то дождется обвинения в детоубийстве?

— …Мне другое выпало, — продолжил Афанасий Михайлович, вперив жесткий взгляд в Сергея, — и я не могу уйти, не пресекши зло.

Взгляд ли его имел особенную силу, или Сергей окончательно уверился, что перед ним больной человек, искаженно представляющий действительность и способный на любые действия, но напряжение наступило жуткое.

Холодно и скользко стало между лопаток, а ноги наоборот, обдало ватным теплом…

И тут мелодично и отчетливо звякнул таймер-сигнал к очередной фиксации показаний.

Сергей вскинул голову.

Все так. Девочку звали Оксаной. Оксана Чумак. Одно из самых первых заболеваний гемосольвией. Девочка умерла в больнице. Никакой, даже самой косвенной вины у Сергея нет и быть не может: гемосольвией нельзя заразиться. До сих пор никто не знает, отчего возникает и как распространяется эта детская болезнь. Смертельная болезнь, — но может быть, сам Чумак в гораздо большей степени невольная причина — встречал Сергей в прессе предположение о том, что болезнь как-то связана с наследственностью…

— Афанасий Михайлович, — твердо и спокойно, как по его представлению следовало говорить с больным, сказал Острожко и поднялся, — мне пора делать контрольную запись; а вы, пожалуйста, посидите спокойно. А потом, если хотите, еще поговорим. Только сразу предупреждаю: я к детским болезням никогда никакого касательства не имел. А может быть, даже наоборот: я же на «Чистое небо» работаю.

— Я посижу, — кивнул Чумак, вроде как разрешая, и поморщился будто от боли; да наверное и действительно от боли, потому что выловил из упаковки таблетку и быстро проглотил.

Несколько секунд — и отозвался вновь:

— Насчет же «спокойно» — это себе скажи. Ты ведь признался…

Машинально еще Сергей шел вдоль ряда приборов и, казалось, что-то записывал в оперативном журнале и только спустя добрых полминуты остановился:

— Признался? В чем?

— В убийстве. Ты убил мою дочь. Ты убил сто тринадцать тысяч двести… — Афанасий Михайлович быстро взглянул на часы и поправился: — Сто тринадцать тысяч триста детей. А будешь убивать по тысяче каждую неделю, если тебя не остановить.

Несколько секунд Чумак молчал. Казалось, что он борется с какой-то сильной болью. Потом он отозвался негромко и спокойно:

— Все. Теперь ты знаешь. Теперь ничего не изменит моя смерть: ты ничего не сможешь забыть. Совесть не убьешь.

— Дядько Панас! — Сергей, не выдержав, подскочил к Чумаку и схватив его за грудки, — да опомнитесь вы! Нашли виноватого! Гемосольвия же — это болезнь, да, страшная, да, неизлечимая, да, от нее умирают дети во всех странах, и может быть, действительно умерло уже сто тридцать тысяч — но я-то при чем?

— «Чистое небо», — бросил Чумак, и с неожиданной силой сжав Сергеевы запястья, отстранил его от себя. И посмотрел так, что показалось Острожко: все возможно, и как знать, что застанет напарник, когда войдет сюда через полчаса.

Будто убаюкивая, отвлекая, пытаясь разрядить напряжение, Сергей заговорил:

— Но это же программа во спасение человечества. Вы же старше меня, должны хорошо помнить, что творилось два десятилетия назад: кислотные дожди, смог, чудовищные домны, заводы, горы шлаков, карьеры, рудники, шахты — а сейчас? Все сырье дают диализные установки. Это же вековая мечта человечества: получать все сырье из океана. А стеллаторы наконец обеспечили энергией. Последние ТЭЦ закрыты, и уже решено столько проблем: голод победили… «Чистое небо» — это…

— Когда Сатурн начинает пожирать своих детей, Сатурна следует уничтожить, — раздельно произнес Афанасий Михайлович.

— Да с чего вы взяли, что «Чистое небо» имеет какое-то отношение к гемосольвии? — спросил Сергей, внимательно глядя Чумаку в лицо. — Это болезненная странная идея…

— Договаривайте, — бросил Чумак, недобро оскалясь. — Сумасшедшая идея. Бред сумасшедшего. Мне тоже однажды показалось… Показалось, что весь мир сошел с ума, если не хочет замечать очевидного. Но весь мир не может сойти с ума. А вот не замечать — потому что нельзя такое замечать, потому что невыгодно, недопустимо, лишает приятного упования на «авось пронесет» может. Да и сам я не хотел понимать, думал, что все это — расплата за прошлый век… А это мы сами, «кудесники двадцать первого века…»

Чумак засмеялся сухо и зло, как залаял. И тут же, оборвав смех, вперил в Сергея горящие глаза:

— Что ты знаешь о гемосольвии?