Но нам сегодня все виделось иначе. За пышной зеленью мы угадывали другой ландшафт, позавчерашний Фату-Хиву. По гребням и ущельям ползли потоки красной лавы; раскаленная пемза и пепел сыпались на текучую расплавленную долину; под нашими ногами из бурлящего океана вырастал остров. Маленький ад, умертвляющий все живое кругом, постепенно угомонился; кипящая лава застыла и образовала безжизненный фундамент Фату-Хивы. Пока ваятели самой природы прибой и ручьи - терпеливо придавали острову его нынешний облик, пока человек еще спал в хромосомах своих примитивных предшественников, на Фату-Хиву прибыли первые крохотные поселенцы, влекомые течениями и ветром, оснащенные хромосомами, которые позволили им обзавестись корнями, ртами и прочими органами для того, чтобы сверлить, переваривать и удобрять стерильный грунт. Мельчайших семян и яичек от червей и насекомых оказалось достаточно, чтобы создать толстый плодоносный ковер, по которому мы теперь ступали, да еще украсить его мхами, травой, папоротником, кустами и могучими деревьями - всем, что нас окружало.

Дойдя до своей старой знакомой реки, мы сели на большой гладкий камень, чтобы полюбоваться текущей водой, послушать звучавшую тут и без нас мелодичную музыку. Единственными зрителями, кроме нас, были вьюрки на мшистом стволе, которые явно подстроили свои музыкальные инструменты под голос потока. В месте брода река текла так же стремительно, как во время ливней перед нашим отъездом. Мягкая земля пропиталась влагой. Рядом с моей ногой торчал гриб - чистый и белый, словно опрокинутое блюдце. Несколько дней назад его, наверно, не было; тогда я не увидел бы даже его зародыша, если бы копнул тут землю.

Обычно грибы не вызывали у меня большого восторга, разве что попадались очень интересные по форме или окраске. Этот был гладкий, белый, ничем не примечательный и вряд ли съедобный. Я ковырнул его ногой. Он сломался. На что хлипкий, а сумел пробиться из-под земли с такой силой и быстротой, что отвалил в сторону камешки. Шляпка и ножка белоснежные, чистенькие, словно девушка в выходном платье; будто этот аккуратист и не касался темного перегноя, из которого вышел.

На изломе было видно расходящиеся от ножки пластины органов размножения. Давно ли все это творение природы было величиной всего лишь с одну из своих миниатюрных спор? И что помешало грибу расти дальше? Стать величиной с зонтик, мельничный жернов, цирковой шатер. На Мотане не нашлось земли для одного-единственного гриба; здесь от пляжа вплоть до подножия круч Тауаоуохо было сколько угодно почвы. Исполинские грибы могли занять всю долину Омоа, затмить лесной полог, всосать в себя все питательные вещества, а затем опасть, словно проколотый шар, погибнуть, как погибли овцы на Мотане, когда съели всю траву.

Так почему же дикий гриб, занесенный на Фату-. Хиву ветром, вел себя более цивилизованно, чем домашняя овца, доставленная на Мотане человеком?

Поглощенный размышлениями, я машинально отмахивался от изголодавшихся комаров. Они роями осаждали нас, и Лив надела рубашку, защищая плечи. Она похвалила маленьких вьюрков - наших союзников в борьбе с насекомыми. На дерево над нами опустился самый красочный из наших лесных друзей маркизская кукушка в костюме попугая. Еще один союзник в борьбе против комаров, притом раз в десять крупнее вьюрка. Одна черта роднила с грибом этих птиц: сколько бы вьюрок ни ел, не вырастет с кукушку, и кукушкины размеры раз и навсегда определены. Или взять эту маленькую плодовую крысу, что прыгает с куста на куст, словно пушинка, бегает по самым тонким веткам. Кругом - тонны плодов и орехов, а она всегда останется Дюймовочкой и не догонит ростом дикую свинью, которая кормится той же пищей.

Природа пошла бы вразнос, не держись каждый вид в рамках предопределенных размеров. С начала времен за этим следят хромосомы. Мои профессора показывали мне в микроскоп, как просто все происходит. В оплодотворенном яйце или семени клетка делится на две, на четыре, на сотни миллиардов всевозможных клеток. Но как только достигнута определенная форма и величина, деление разом прекращается. Автоматически, без вмешательства извне бесчисленные клетки прекращают строительство, когда рога и внутренности, зубы и хвосты приобретают должный вид и величину. Муха, кит, листок, кокосовый орех - все живое укладывается в положенные размеры. Незримая рука оснастила каждый вид органического мира незримым механизмом, неким тормозом, который никогда не ломается и вовремя дает команду: стоп, довольно! Не дальше этого предела! Этот гениальный механизм встроен в гриб, в окружающих нас мошек, в огромные лесные деревья, которые тянутся к облакам, но никогда до них не дотягиваются.

Проклятые комары! Я тоже надел рубашку, пока они меня совсем не сгрызли. Стоит солнцу подсушить лесную чащу, и комаров будет поменьше, птицы вполне с ними управятся. Тиоти сказал нам, что после нашего отъезда дождь не прекращался ни на один день. Но когда-то кончится же дождевой период.

Мы подняли свою ношу и зашагали дальше по королевской тропе. С радостью увидели на кустах зрелые гуаявы. Похоже, после нас здесь никто не проходил. Ну конечно: Вилли и Иоане привезли рис и муку.

Мы подошли к расчистке на королевской террасе. Лив захотелось пить, и она спустилась к роднику. Только присела и раздвинула зеленые зонты, как из травы выскочила дикарка Пото и одним прыжком скрылась снова.

А вот среди зелени и наша желтая бамбуковая плетенка. Право же, я успел по-настоящему привязаться к этой долине. Никогда и нигде не было мне так хорошо, как в приветливых, щедрых дебрях Омоа. Я отдыхал душой в окружении зеленой листвы, в среде, с которой мы уже освоились, в обители, где часовой механизм самой природы обеспечивал полный достаток. Вот только надо быть начеку против завезенной современным человеком инфекции.

Хижина. Кухонный навес рядом с ней. Грязь кругом еще не просохла. Слава богу, никаких отпечатков ног.

Но как все изменилось!

Лив догнала меня, и мы поспешили к дому, окруженные комариным роем. Передняя стена была наполовину скрыта большими, свежими банановыми листьями и другой зеленью. Просто невероятно, как быстро дебри отвоевывали расчищенную нами площадку. Словно буйная растительность выскочила из-под земли, когда мы на минуту отвернулись. Сколько мы отсутствовали - сутки, год?

По возгласу Лив я понял, что ее поразило то же, что и меня. Четыре столба, вбитые мной в землю как опоры для кухонного навеса, дали зеленые всходы.

Я потянул на себя дверь хижины. Вся рама подалась. Странно! Стукнул кулаком по золотистой плетенке, проверяя ее прочность. Рука прошла насквозь, точно через картон. Я заглянул внутрь. На провисшем потолке висели какие-то космы. Когда мы вошли, по стенам разбежались пауки и тысяченожки, обсыпав нас бамбуковой мукой. Как будто снег толстым слоем покрывал наш самодельный инвентарь, наши нары и все, что было спрятано под ними: каменные орудия, фигурки, черепа.

В наше отсутствие никто не входил в дом. Археологические и зоологические коллекции были в целости и сохранности. Но мы остались без жилья и без крова, если не считать лесной полог.

Мы вытащили ящик с черепами и прочее имущество, чтобы на него не польстились другие, когда хижина окончательно развалится, и спрятали все в сухой яме под камнями. Благодаря небо за то, что не поливает нас дождем, поспешили соорудить из ветвей и лопухов шалаш на расчистке перед бывшим домом. Завернулись поплотнее в старую кисею для защиты от комаров и уснули на толстом папоротниковом матраце. Почти сразу же во тьме кругом забарабанил дождь.

Утром мы встали мокрые насквозь. Дождь прекратился, но кругом хватало и грязи, и комаров. Нет, все-таки тут невозможно жить. Даже если построим новую бамбуковую хижину на месте старой, ведь история повторится. И вообще здесь рискованно оставаться. Того и гляди опять схватим фе-фе. Или комары заразят нас слоновой болезнью.

- Последуем примеру островитян, - предложила Лив. - Уйдем из леса и поселимся на берегу, где ветер разгоняет комаров.

Я не возражал. Только надо подыскать другую долину. Не селиться же по соседству с деревней, где уйма всяких хворей.

Мы обратились за советом к Пакеекее, но он ограничился словами, что его дом - наш дом. Зато Тиоти будто прочел наши мысли и посоветовал, если мы хотим избавиться от комаров, перебраться на другую сторону гряды Тауаоуохо. Там постоянный восточный ветер загоняет всех насекомых в глубь долин.

Ни Тиоти, ни Пакеекее не ходили через горы и не видели восточный берег. Но Вео бывал там и подтвердил то, что мы уже знали: Тауаоуохо и Намана вместе образуют могучую стену, разделяющую ветреные восточные долины и защищенное западное побережье. Поскольку игольное ушко в гребне между Ханававе и Ханахоуа теперь было недоступно, единственный путь проходил через перевал на срединном плато; за ним, в скалах на спуске к Уиа - самой большой из долин восточной стороны - в незапамятные времена была прорублена тропа. Правда, и на этом пути обвалы затруднили переход, но при известной осторожности все-таки можно было спуститься.

Восточные долины пустовали, все тамошние племена вымерли. Лишь в Уиа жил старик по имени Теи Тетуа со своей юной приемной дочерью. Вео знал его. Некогда Теи Тетуа стоял во главе четырех племен, и он пережил всех своих подданных, включая двенадцать жен. Девочку Тахиа-Момо - малышку Тахиа - к нему привел один родич из Омоа, чтобы старику было не так уж одиноко.

- Теи Тетуа - последний из людей старого времени, - объяснил Тиоти, и Вео кивнул, дескать, старик и впрямь из мира предков, он - последний из тех, кто ел человечье мясо.

Мы знали, что людоедство практиковалось на Маркизских островах еще пятьдесят лет назад. В 1879 году на Хива-Оа съели шведского столяра. Последний случай каннибализма зарегистрировали на том же острове в 1887 году, во время ритуала в долине Пуамау. Теи Тетуа тогда был уже взрослый, а Фату-Хива был еще сильнее изолирован от внешнего мира, чем Хива-Оа. Но даже бывший людоед тоскует без общества людей. Так или иначе, выбирать не приходилось: по словам наших друзей, из восточных долин пешком можно было пробраться только в Уиа. Дальше тоже пути нет, потому что все долины той стороны разделены неприступными кручами.

Еще Вео рассказал, что та сторона намного суше; образующиеся над Тауаоуохо облака сносит на запад. И комаров на восточном берегу, куда меньше.

Тиоти и резвый сынишка Пакеекее, Пахо, вызвались идти с нами через горы. Вео отказался. А ведь изо всех наших друзей он один знал дорогу. Никакие подарки, даже высоко ценимые консервы из лавчонки Боба на Хива-Оа, не могли его соблазнить. И он не хотел говорить о причине отказа.

Однако в тот же вечер, когда мы сидели вокруг керосиновой лампы Пакеекее, Пахо успел куда-то сбегать и, вернувшись, сообщил, что нашел провожатого. Имени не назвал, только попросил несколько банок с консервами и сказал, что завтра утром проводник будет ждать нас там, где начинается подъем в горы.

Еще царил кромешный мрак, когда Пакеекее разбудил нас, и мы стали собираться в дорогу. Деревня спала, только приглушенный гул неугомонного прибоя нарушал тишину. Друзья уже навьючили двух лошадей нашим багажом. Оставалось свернуть пледы и положить сверху. Наш старый знакомый, гордец Туивета, нес корзины с закупленными у мистера Боба тушенкой, вареньем, леденцами, табаком и шоколадом. Не зря мы опустошили полки в магазине Боба: хотя Пахо кое-что унес накануне вечером, у нас было что подарить старику и его приемной дочурке.

Тиоти посоветовал нам никому не говорить, куда мы перебираемся. Он не доверял своим соплеменникам. Попрощавшись шепотом с Пакеекее и его гостеприимным кровом, мы тихонько спустились в бухту, сопровождаемые Тиоти, Пахо и двумя вьючными лошадьми. Несколько собак лениво потявкали, но из домов никто не вышел.

Провожатый - молодой паренек, лицо которого нам было знакомо, - ждал нас в условленном месте.

Нам не пришлось полюбоваться восходом, но облака из черных постепенно стали серыми, и видимость была вполне приличной. Серпантин вел по уже изведанным нами склонам и урочищам, но когда мы поднялись наверх, наш проводник взял руководство на себя. Поразмыслив, он свернул с главной тропы на боковую, которая шла прямо на восток, к самым высоким вершинам. Местами почва была сильно заболочена, в горном лесу пришлось преодолевать бурелом, а во второй половине дня продвижение затормозила бамбуковая роща, и мы шаг за шагом прорубали себе дорогу мачете. Толстые и тонкие, желтые и зеленые стволы плотно переплелись между собой и целились в нас острыми, как штык, срезами.

Тиоти не повезло: срубленный им толстый ствол бамбука в падении воткнулся ему же в кисть. Перевязывая кровоточащую рану листьями и лубом, Лив обратила внимание на правую лодыжку Тиоти и глазами подала мне знак, чтобы я тоже посмотрел. Да-а, грустная картина... Тиоти шел в длинных брюках, и правая брючина была разрезана внизу, чтобы вздувшаяся нога могла пролезть в нее. Веселый пономарь был поражен слоновой болезнью и старался это скрыть. С болью в душе продолжали мы путь на восток. Лишний раз нам стало очевидно, как важно уйти подальше от полчищ крылатых переносчиков заразы.

Там, где гора круто обрывалась в преисподнюю Уиа, в лицо нам со всей силы ударил восточный ветер. Дальше кони не могли пройти, и мы привязали их к деревьям, а сами продолжали движение. Наши спутники срезали себе по коромыслу и понесли багаж на голых плечах. Началось скалолазанье. По совершенно отвесной стенке влево уходил вырубленный человеческими руками карниз. Во многих местах тропка осыпалась, но наш проводник предусмотрительно захватил толстую жердь, из которой мы делали мостик.

Нам с Лив было страшно, и мы этого не скрывали. Но у нас не было выбора. Шхуна ушла сразу, как только высадила нас. В горах нельзя прокормиться, а наше жилье в долине Омоа заняли комары и мураши. Надо спуститься. И мы спустились.

На дне стиснутого кручами глубокого мрачного ущелья мы пробирались сквозь заросли кривого гибискуса вдоль бурной речушки. Пробирались по камням, не видя и намека на тропу. На полпути речушка вдруг ушла под землю. Вся до последней капли ушла. Потянулась сплошная каменная осыпь. А в устье долины вновь из-под камней выбился бурный поток и устремился между пальмовыми стволами к морю.

Пахо убежал вперед, оттуда донесся лай, и мы поняли, что мальчуган уже достиг хижины старика. Значит, немного осталось идти.

С каждым шагом долина раздавалась вширь и светлела. Кустарники сменились чудесной пальмовой рощей, за которой поблескивало море. Неожиданно выглянуло солнце. Мы ощутили свежее дыхание открытого океана. И среди высоких пальм увидели горстку озаренных солнцем низеньких хижин, построенных на полинезийский лад из бревен, с лиственной кровлей. Навстречу нам спешил обнаженный человек.

Старик Теи Тетуа бегал не хуже горного козла. Загорелый, обветренный, голый - только пах прикрыт каким-то мешочком на лубяной веревочке. Мускулистый и подвижный не по возрасту. В широкой улыбке сверкали зубы, такие же отменные, как на черепах, которые лежали у нас под нарами. С приветственным "каоха" я протянул ему руку; он схватил ее и смущенно рассмеялся, словно застенчивый мальчонка. Его буквально распирала сдерживаемая энергия, но после многих лет одиночества он не находил слов, чтобы выразить свои чувства.

- Есть свинью! - воскликнул он наконец. - После свиньи есть курицу. После курицы опять есть свинью!

С этими словами Теи Тетуа совсем по-юношески помчался вприпрыжку к постройкам и начал кликать своих полудиких, черных, косматых свиней. С помощью Пахо поймал одну из них лубяным арканом и заковылял к нам, неся на руках тяжеленного зверя, который громко визжал и яростно отбивался.

- Есть свинью, - весело повторил Теи Тетуа. Было очевидно, что для него это высшее проявление дружбы.

До поздней ночи сидели мы под кухонным навесом, уписывая зажаренную в земляной печи сочную свинину. Сидели на корточках вокруг трескучего костра и брали руками большие горячие куски мяса. Рядом со стариком примостилась его приемная дочурка ТахиаМомо. Совсем еще юная, а уже красавица с длинными черными волосами. Сверкая большими глазищами, она жадно прислушивалась к беседе взрослых. Да и сам Теи Тетуа излучал молодой задор, радуясь, что в его уединенной долине появились люди.

- Оставайтесь, - уговаривал он нас. - В Уиа много плодов. Много свиньи. Будем каждый день есть свинью. В Уиа хороший ветер.

Мы с Лив обещали остаться в его долине. Старик Тетуа и Тахиа засмеялись от радости и принялись составлять увлекательную программу на ближайшие дни Однако наши друзья из Омоа покачали головой.

- В Уиа совсем не так уж хорошо, - сказал пономарь. - Много плодов, много свиней, много ветра. Но в Уиа нет копры, нет денег. В Омоа - хорошо. Много домов, много людей. Много копры, много денег.

- Тиоти, - вмешался я, - а на что деньги, когда еды и без того хватает?

Пономарь широко улыбнулся.

- Так уж повелось. - Он пожал плечами. - Раньше обходились без денег. Теперь нельзя. Мы уже не дикари.

Старик затушил костер и засыпал угли золой. Меня и Лив проводили в хижину с земляным полом, и хозяин уступил нам свою циновку. Сам он с нашими спутниками намеревался спать в соседней хижине. Мы так и не узнали, для чего ему понадобились две хижины, но судя по цвету и твердости жердей, из которых были набраны стены, не исключено, что обе постройки стояли еще с той поры, когда у Теи Тетуа была более многочисленная семья.

Мы завернулись в пледы. Какое блаженство спать, не думая о комарах! Прибой шумел где-то совсем близко от щелеватых стен. В Омоа только в тихие ночи до нас над пологом леса доносилось далекое ровное дыхание моря. Здесь галечный пляж рокотал и и всхрапывал в том же ритме, но в этих звуках была такая мощь, словно мы лежали на одной подушке с океаном. Лесным жителям нужно было время, чтобы свыкнуться с гулом Нептунова царства.

Островитяне не торопились ложиться. Окружив тлеющие головешки, они вполголоса, чтобы не мешать нам, о чем-то оживленно переговаривались. Тиоти несколько раз произнес наши имена: видно, про нас говорил. Потом надолго взял слово старик Теи, он явно рассказывал что-то очень увлекательное. Может быть, наши спутники уговорили его поделиться воспоминаниями о поре каннибализма. Нам-то спешить было некуда, еще наслушаемся, а наши друзья собирались рано утром выходить в обратный путь.

Еще по дороге в Уиа все трое оживленно обсуждали тему каннибализма каикаи эната. Особенно занимал этот вопрос Тиоти и Пахо. От миссионеров они слышали, что людоедство - едва ли не самый страшный грех, в котором были повинны их предки до введения христианства на острове. Каннибализм был для дедов религиозным ритуалом, они верили, что им передается сила жертвы. Однако у наших друзей, судя по всему, было довольно странное представление о том, чем плох каннибализм. Послушать их, так грех заключался в том, чтобы есть нечестивых, а язычники, которых ели их предки, как раз и были нечестивыми. Дальше начинались разногласия: наш провожатый, католик, и протестант Тиоти никак не могли прийти к согласию - причащаются ли в церкви действительному телу безгрешного Христа или это делается понарошку. Всю дорогу до Уиа продолжался этот спор.

Каикаи эната. Я ловил эти слова в паузах между рокотом прибоя, и, наверно, мне чудилось, что они повторяются чаще, чем это было на самом деле. Разговор за стеной доходил до меня обрывками, а воображение, дополняя его, разыгрывалось вовсю. Видно, нечто в этом роде творилось в душе Лив, потому что она тоже никак не могла заснуть. Невольно мне вспомнился мой тесть, который, получив от дочери письмо о наших планах, отыскал на своих полках книгу, где Маркизы описывались как край каннибалов. Что бы он сказал, узнай сейчас, что мы лежим на циновке бывшего каннибала, а ее хозяин сидит на корточках у костра за стеной? Если хижине столько же лет, сколько тестю, вполне вероятно, что в ней когда-то ели человечину. Может быть, именно здесь Теи Тетуа занимался людоедством. А между тем во внешности старика не было ничего жестокого. Надень на него белый халат и поставь его к микроскопу вполне сойдет за университетского преподавателя. Лицом Теи Тетуа сильно смахивал на моего любимого профессора зоологии, доктора Ялмара Броха. Если он и впрямь ел мясо побежденного врага, то скорее всего из почтения к отцу или к своим повелителям, которые руководствовались религиозными убеждениями.

Ведь сидят же рядом с ним под кухонным навесом современные мирные полинезийцы, способные причащаться телу Христа. В глазах маркизцев прошлого такой поступок был бы верхом варварства. Съесть врага - можно, но своего священного Тики - немыслимо.

Пономарь не спешил ложиться спать, и всякий раз, когда он ворошил угли, оживляя костер, в нашей хижине, где число кривых жердей равнялось числу щелей, весело плясали тени. Мы рассмотрели подвешенные на деревянных крюках сосуды из коричневых бутылочных тыкв и несколько черных от масла мисок из скорлупы кокосового ореха, украшенной геометрическими и символическими резными узорами. В углу висела связка высушенных табачных листьев. Рядом с нами на земляном полу валялись старые каменные топоры, железный топор, кремневое огниво. Под толстыми потолочными балками висел причудливый длинный сундук. Гроб Теи Тетуа.

- Как заболею, - объяснил он нам, - заберусь в гроб и закроюсь. А то ведь, если останусь на полу лежать, собаки до меня доберутся.

Старик и могилу вырыл заранее возле своей хижины. Накрыл ее двускатной крышей с крестом и частенько спускался в яму, чтобы очистить от земли и куриного помета.

Еще один новый для нас мир... Сюда не заходили шхуны. Наконец-то мы ушли предельно далеко от железной хватки цивилизации.

Потухли последние угли. Мы уснули под ритмичный гул прибоя. Наши друзья, очевидно, тоже легли спать. Наутро они встали вместе с солнцем, если не раньше, чтобы отправиться в долгий обратный путь на западный берег.

Когда мы проснулись, их уже не было. Остались только Теи Тетуа и Тахиа-Момо. Такие же веселые, как вчера. Солнце сияло, птицы пели, кругом простиралась приветливая долина. Край нашей мечты. Нам бы сразу сюда попасть...

Теи Тетуа был единоличным владельцем долины Уиа; во всяком случае никто не оспаривал его прав, и мы могли выбирать для своего жилья любое место, не думая о плате. Мы были гостями в его королевстве; все, что принадлежало Теи Тетуа, принадлежало и нам. Старику было чуждо понятие личного имущества.

Постройки Теи расположились в пальмовой роще на южном берегу залива. Некогда для защиты от паводка здесь соорудили террасу; к тому же дома были обнесены прочной каменной стеной, чтобы на участок не заходили дикие и полудикие свиньи, которых в безлюдной долине развелось огромное множество. Сразу за стеной протекала быстрая мелкая речушка, вливаясь в море через широкий просвет в булыжной баррикаде, воздвигнутой вдоль пляжа мощным прибоем. Высокая подковообразная баррикада косо спадала в бушующие пенистые волны, которые неистово таранили ее, не позволяя ни купаться, ни спускать на воду лодку.

За речушкой, рукой подать от хижин Теи Тетуа, на самом берегу раскинулась зеленая поляна, любимое пастбище диких свиней и коз. Между кокосовыми пальмами было вдоволь места, и мы решили тут обосноваться. С моря всегда дул ветер; кругом чисто, хорошо, можно не опасаться микробов и насекомых. На своем пути от Южной Америки вечный пассат без отдыха пролетал семь-восемь тысяч километров до того, как обрушиться на каменный барьер и на высокие пальмы, которые качались над нашей головой, словно тростинки. Привезенных белым человеком окаянных комаров уносило далеко в заросли. До чего отрадно было увидеть Полинезию такой, какой она была до появления комаров, этих маленьких кровопийц, сделавших жизнь в Омоа невыносимой для нас.

Старик предпочел бы, чтобы мы поселились в его доме, но, поскольку мы выбрали место по соседству, он уступил, только взялся проследить за тем, чтобы на этот раз мы построили хижину, которая не рассыплется через несколько месяцев. Он возмутился, когда Тиоти рассказал ему про нашу зеленую бамбуковую хижину в Омоа, и негодующе поджимал губы при мысли о своих нынешних соплеменниках. Они нисколько не дорожат опытом и знаниями стариков. Сидят сложа руки, время убивают в ожидании, когда созреют кокосовые орехи и шхуна придет за копрой.

Теи Тетуа почти не соприкасался с современным миром. Только дважды ходил он через горы в Омоа; последний раз - чтобы привести Тахиа-Момо, а то уж больно тоскливо стало одному. Давным-давно добрался до Уиа один миссионер, чтобы крестить Теи Тетуа и одарить его бронзовым крестом для будущей могилы. Люди пробовали высадиться на берег за кокосовыми орехами не одним же свиньям ими пользоваться. Но прибой немилостиво обошелся с лодкой, и Уиа, как и весь восточный берег, оставили в покое. Не было тут никакой прибыли для современных людей.

Памятью о неудачной затее служил сооруженный на берегу сарай для сушки копры да старая, рассохшаяся долбленка. При нас ее ни разу не спускали на воду, но мы с восхищением думали об отваге и искусстве людей, некогда выходивших в море на таких скорлупках.

Теи Тетуа с восторгом и гордостью рассказывал о людях и событиях минувших дней. Не то, что наш добрый друг пономарь. Вообще Теи был одним из немногих встреченных нами островитян, кто душой и телом оставался истинным полинезийцем. Как Терииероо на Таити и Тераи на Хива-Оа. Человеку, видевшему одни лишь заманчивые второстепенные стороны нашей цивилизации, требовалась немалая мудрость и проницательность, чтобы уразуметь: только там стоит стремиться к прогрессу, где он приносит явную пользу. Терзаемые болезнями, зависимые от заходов шхуны, островитяне на западном берегу Фату-Хивы не знали и половины радости и благополучия, согревавших душу старика Теи, который ни в чем не испытывал недостатка, особенно теперь, когда у него появилось общество.

На другой день Теи Тетуа повел меня через береговые скалы за северный мыс, в долинку Ханатива. своего рода отросток Уиа. Здесь среди зарослей борао и мио я увидел старые обросшие стены, могилы, несколько большеглазых идолов. Старик объяснил, что столбы из мио лучше всего годятся для строительства.

Меня поразило, как легко передвигался этот человек, который вполне годился мне в деды, как прытко скользил он среди частокола стволов и ветвей. Сам я намного уступал ему в ловкости. Заготовив достаточное количество столбов и жердей, мы ударами камней окорили их, потом связали по нескольку штук. Я основательно натер плечо и побил ноги на острой лаве, стараясь не отставать от бегущего впереди старца. А он играючи трусил по скалам и не скрывал своего веселья, когда особенно буйная волна обдала меня с ног до головы и заставила припасть к камню.

На мысу мы сбросили ношу в море и пошли обратно за следующей партией. Течение и прибой сами доставили наш строительный материал в бухту и выбросили на берег у облюбованной нами площадки.

Наш второй дом по замыслу должен был стать еще меньше первого. Да какой там дом: конурка с крышей из пальмовых листьев, открытая с одной стороны и поднятая над землей, чтобы предотвратить визиты полудиких свиней. Высота трех стен, набранных из жердей мио, позволяла удобно сидеть внутри, но встать в рост мы могли только под коньком крыши. Вся конструкция крепилась прочным лубом. Из местного гибискуса получались отличные веревки. От земли к входу поднималась лестница; ширина помещения позволяла лежать поперек на куче пальмовых листьев у задней стены. Крыша - плотная, водонепроницаемая; зато между тонкими жердями стен луна и солнце заглядывали к нам в дом. И мелкие вещи постоянно проваливались в щели в полу, пока мы не накрыли его свежей панданусовой циновкой.

В первую ночь в новом гнездышке наш сон нарушила хрюкающая свинья, которая так истово чесалась об один из столбов, что неустойчивая' постройка закачалась, грозя опрокинуться. Утром мы укрепили легкий каркас штакетником; он соединял столбы и не позволял свиньям забраться под хижину.

Мы еще намеревались сложить каменную печь под навесом, как в Омоа. Однако Теи Тетуа решительно воспротивился. Мы его гости и должны столоваться у него. Он забрал наш единственный закопченный котелок и унес к себе.

Так началась наша счастливейшая пора на Маркизских островах.

Тахиа-Момо, которую старик называл просто Момо - Малышка, сразу подружилась с Лив. С появлением в долине второй женщины Тахиасловно обрела мать - мать или подругу, с которой можно было делиться тем, что нисколько не занимало старого отшельника. По местным- меркам Момо считалась чуть ли не взрослой женщиной, и старшая подруга была для нее ценной наставницей, но и сама она не оставалась в долгу. Мы с Теи часто заставали их сидящими вместе на траве у речушки. Выступая в роли учительницы, Момо показывала Лив то, что раньше на Mapкизах умела каждая вахина: как делать белую волокнистую материю тапа, вымачивая и отбивая полосы луба хлебного дерева; как плести красивые корзины из лиан и пальмовых листьев; как вить и сплетать бечевки, веревки и канаты из кокосового волокна; как плести циновки из тонких полосок листьев пандануса; как вычищать и сушить на огне бутылочные тыквы, превращая их в прочные сосуды; как из смолы делать клей и замазку, а из земли, золы и растительного сырья - красители; как добывать благовония из растений; как связывать гирлянды из цветов и ожерелья из орехов и раковин.

Лив никогда не носила побрякушек, но юная полинезийка непременно хотела ее принарядить. За материалом не надо было ходить далеко. На лесной опушке Момо собирала яркие семена, орехи и плоды, чтобы нанизать их на бечевку. Особенно нравились ей словно созданные для украшений блестящие, красные, твердые бобы. Две юные вахины вернулись из леса, щеголяя ярко-красными ожерельями и браслетами, и старик Теи Тетуа, широко улыбаясь, выразительно посмотрел на меня: дескать, женщины - во всем мире женщины.

На следующий день Момо увела Лив в другую сторону. Мода изменилась. Лавовый пляж под скалами в обоих концах залива был для Момо подлинным торговым центром с богатым выбором раковин всевозможных форм и цветов. Наполнив зеленые сумки морскими драгоценностями, две искусницы возвратились на мягкую траву, чтобы прокалывать костяными иглами дыры в раковинах и нанизывать их на бечевку.

В торговом центре Момо все витрины радовали глаз великолепием. И не надо платить. Не надо заготавливать пахучую копру для меновой торговли. Улыбчивая девочка и без того располагала целым состоянием. Момо всегда точно знала, чего хочет, она обладала безупречным вкусом и никогда не жалела о том, что ей было недоступно. Вкус и гармония были ей даны от природы; вряд ли эти качества привил ей старик. Юная островитянка не мучилась никакими проблемами. Смеясь, она поднималась по лестнице, чтобы приветствовать нас; смеясь, спускалась на землю. Все казалось ей привлекательным, даже серые мокрицы под камнями.

Тонны копры для шхуны на западном берегу Фату-Хивы не сделали бы женщин Омоа и Ханававе такими, счастливыми, какой была маленькая Момо, хотя бы они получили от купца весь запас стеклянных и металлических побрякушек в судовой лавке.

Не всегда эксперименты модницы Момо встречали одобрение более консервативной Лив. Так, однажды Тахиа явилась в нашу хижину, выкрашенная с ног до головы в желто-зеленый цвет, только зубы остались белыми. Держа в руке миску с кашицей из толченого в кокосовом масле ореха, она хотела и свою подругу вымазать настоящей маркизской косметикой. Вот так выдумщица! С цветами в волосах желто-зеленая девчурка напоминала выпорхнувшего из капустного кочана очаровательного эльфа. Совсем недурно, и в какой-нибудь архисовременной компании успех ей был бы обеспечен. Однако Лив предпочитала не столь экстравагантные косметические средства, например чистое кокосовое масло, к которому, по совету той же Момо, был добавлен душистый сок маленьких белых цветков.

Сам я почти все время проводил в обществе Теи Тетуа, в лесу или возле хижин. Отправься старина Теи со мной в Европу, я научил бы его многому, что облегчило бы ему существование в моем краю. Но здесь не мне было его учить. В его родной обстановке я учился у него. Я знал латинские наименования некоторых моллюсков на берегу, знал, как классифицируют растения по числу тычинок, но куда важнее было узнать, какие моллюски съедобны, на что годятся растения.

Возможно, в глубине души мы с Лив были несколько удивлены тем, что неграмотные Теи и Момо не больше нашего похожи на обезьяночеловека. У себя на родине мы привыкли к тому, что неграмотность простительна малому ребенку с его неразвитым мозгом. Если взрослый не умеет читать и писать, значит, у него чердак не в порядке. Вот уж чего нельзя было сказать о наших друзьях в долине Уиа! Скорее уж мы чувствовали себя неполноценными, когда они с одного взгляда находили остроумное решение практической задачи, которая ставила нас в тупик. Пребывание в обществе этих людей было для нас радостью.

Постепенно мы уразумели, что одному человеку не под силу все познать в этом удивительном мире, а потому каждый должен постараться сделать наиболее разумный и полезный выбор: что необходимо знать и чем можно пренебречь. Астроном - специалист, знающий расстояние до звезд; ботанику известно, сколько у цветка тычинок. Однако они не считают друг друга невеждами только потому, что познания каждого ограничены его предметом.

И мы стали смотреть на наших соседей как на специалистов. Специалистов по выживанию и наилучшему приспособлению к среде долины Уиа. Они не знали размеров молекул или звезд, не знали, сколько километров до луны. Зато отлично разбирались в размерах птичьих яиц и спелых плодов перувианской вишни; знали, сколько идти до ближайшего места, где растет горный ананас. Со стыдом мы признавались себе, что при всей нашей грамотности и образованности, при свойственном белому человеку убеждении, будто он рожден преобразовывать мир, - при всем этом нам следует соблюдать осмотрительность, выходя за пределы тесного круга привычных представлений. Далеко не все, заслуживающее изучения, выражается в цифрах и буквах. И откуда нам знать, что мы не убьем неведомое, не успев даже открыть его?

У Теи Тетуа не было обуви. Не было даже пары тапочек, чтобы надеть, когда он решит, что настало время забираться в гроб. Единственной его одеждой была узенькая набедренная повязка, но он был чистоплотен и держался так, словно весь мир принадлежал ему. Древний философ Диоген, тщетно искавший с фонарем человека в толкучке на греческой площади, нашел бы искомое в лице Теи Тетуа. Диоген уделил бы ему место под солнцем рядом с собой в своей бочке. И ни один король, ни один купец, ни один мудрец из другой страны не смог бы научить Теи, как лучше жить.

Старик учтиво принял в дар привезенные мной консервы, но я не видел, чтобы он открыл хоть одну банку. Его больше радовала возможность подарить что-то нам. Иногда он курил свои самодельные сигары, и из наших подарков только трубка пригодилась ему. От табака мистера Боба он отказался - рядом с хижиной рос дикий табак.

Мертвый каменный мир Мотане был далеко-далеко. И так же далеко была злосчастная деревня Омоа.

Впрочем, не настолько далеко, чтобы мы не сознавали, как нам повезло, что мы оказались в мире Теи Тетуа. Возможно, мы не оценили бы всех его преимуществ, если бы сразу высадились в Уиа. Здесь мы увидели ту Полинезию, которая жила в наших представлениях. Уиа - уцелевший клочок того мира, о котором мы, белые, так любим мечтать. И который непременно стремимся улучшить.

Начав ходить вместе с Теи по лесу в поисках хлеба насущного, я быстро убедился, что здесь нет присущего Омоа тропического изобилия. Больше солнца, меньше дождя. Тем не менее флора представляла собой удачное сочетание густого леса и заброшенных садов в обрамлении крутых горных склонов. В долине был большой выбор плодов, не хватало только феи. Хлебные плоды и бананы, манго, папайя, гуаява, перувианская вишня, горный ананас. Таро, лимонные рощи, большие апельсиновые деревья, увешанные сочнейшими золотистыми плодами, которые нам никогда не приедались. Кроме того, Теи показал мне множество съедобных листьев, дикий лук, вкусные корни и клубни. В двух шагах от дома можно было наловить в реке раков, собрать на скалах яйца морских птиц, поймать здоровенного кабана.

И можно ловить рыбу, сидя на камнях; однако старик Теи был равнодушен к этому занятию. Как это повелось в Полинезии, он предоставлял женщинам добывать дары моря. Когда океан вел себя относительно смирно, Момо и Лив отваживались забираться на мыс в южной части залива. Темная лава, остывая, создала здесь причудливые формации, гроты, туннели, выступы, расщелины. В прилив беспокойные волны наполняли все ямы и промоины чистой, свежей соленой водой. Со временем тут обосновалось множество организмов. Каждая заводь представляла собой естественный аквариум, не менее, красочный, чем приливная зона рифа Тахаоа, только фон другой: не белые кораллы, а черная и ржаво-красная лава. Момо отлично разбиралась в полчищах рыбешек, спрутов, моллюсков и ракообразных, знала, кто ядовит, а за кем стоит поохотиться.

К нашему удивлению, Момо не занималась стряпней. Обязанности повара исполнял сам Теи Тетуа. Правда, они по очереди носили нам еду, поскольку мы ели у себя. Теи и Момо ели на кухне, и мы по запаху определяли, когда Теи доставал из ямы кислое черное пои-пои. Теи ел пои-пои со всеми блюдами. Как и многие другие островитяне, он уверял, что желудок ничего не варит без этого забродившего пюре.

Лив не видела оснований критиковать манеры Теи Тетуа, ведь он мыл руки перед едой, и мы сами тоже ели руками. Но ее смущало, что он, как ей казалось, сидя на корточках и наклонив голову набок, грыз сахарный тростник или обгладывал свиную косточку с таким видом, словно это была человеческая кость. Несправедливое и обидное сравнение, но все же после ее слов и я уже не мог отделаться от нелепой ассоциации.

Теи был не только радушный хозяин, но и великолепный повар, гурман и славный едок. Если в долине Омоа у нас с едой бывало туговато, то здесь все обстояло наоборот. Три раза в день - утром, в обед и в ужин - старик или Момо поднимались к нам по лестнице, неся лакомые блюда. Мы даже полюбили поипои с добавкой свежих хлебных плодов и воды. Фирменными блюдами местной кухни были запеченная в банановых листьях свинина, вареные в кокосовом соусе мелкие крабы и сырая рыба а ля Теи Тетуа. Он тщательно отбирал подходящую рыбу, нарезал ее ломтиками, выдерживал ночь в крепком лаймовом соке и приправлял соусом из морской воды и кокосового молока. Получался подлинный деликатес без малейшего привкуса сырой рыбы.

Но что бы ни изобретал Теи, непременным блюдом была свинина. Три раза в день. Горячая сочная свинина, запеченная в больших листьях на раскаленных камнях. Нас буквально закармливали, мы с трудом одолевали половину предлагаемого, но возвращать остатки не полагалось. Теи говорил, чтобы мы приберегли их до следующей трапезы. А к следующей трапезе он приносил жареную курицу с таро и хлебными плодами. И еще свинины.

- Старик нарочно откармливает нас, - заявила Лив как-то утром, когда ее пареу долго не хотел сходиться на поясе.

И пошла к воде посмотреть на свое отражение. Похоже было, что она сказала это всерьез, ибо с того самого дня Лив перешла на диету. Две недели ела только апельсины и ананасы в большом количестве да иногда позволяла себе взять банан из грозди, висевшей под потолком.

Когда над Уиа спускалась ночь, мы выбрасывали еду на землю. Все равно Теи ее не брал. Каждый вечер хижину окружали косматые лесные свиньи; они хрюкали, чавкали и визжали так, что мы боялись, как бы не разбудили старика за рекой. И если какой-нибудь особенно тучный ночной гость скребся об угол нашей хижины, она качалась, словно "воронье гнездо" на корабле.

Однако каркас был достаточно прочным. Даже когда штормовые порывы ерошили лесной полог и сгибали в дугу самые высокие пальмы, мы лежали надежно, как в колыбельке. Только в тех случаях, когда шторм обдавал хижину каскадами морской и дождевой воды, приходилось вставать и вешать панданусовую циновку на стену, обращенную к морю. Вход мы сделали с подветренной стороны, оттуда дождь к нам не залетал. Но луне ничто не мешало посылать к нам солнечные зайчики, когда она повисала в небе над черными силуэтами пальм. Какой бы полной ни была луна, она проходила в дверь, а комары ни разу не появлялись.