Толпа расступилась до конца, и Джен вывезла Бада в первые ряды, где стояли самые важные шишки: полковник Супенский в синей форме, человек из резиденции губернатора (сам губернатор не мог в тот день присутствовать на похоронах), пожилая чета — безутешные родители Теда, капитан Джеймс и в конце ряда, замыкая его, стояла Холли.

Если бы он сейчас увидел ее впервые, то влюбился бы в нее снова. У нее был торжественный, спокойный и печальный вид, но кожа ее была как яблоневый цвет: белая, ослепительно белая и словно покрытая росой — она блестела; ее бледность сродни белизне розы, глаза смотрели в никуда, она была погружена в величавую скорбь.

"Я же говорил, что увижусь с тобой на другой день после того, как все это кончится, — подумал он. — Еще одна моя ложь, будь я проклят".

Она почувствовала, что он смотрит на нее, и улыбнулась.

Ее улыбка обескуражила его вконец.

Он очень любил ее улыбку. Одной из самых лучших сторон их интимных отношений было то, как они вместе смеялись над шутками друг друга, которые могли бы показаться весьма странными посторонним людям. Наверное, они были настроены на одну и ту же длину волны какого-то неведомого биополя, кто знает?

Холли поднялась, подошла к ним, храбро улыбнулась Джен и опустилась на колени, взяв Бада за руку.

— Как ты чувствуешь себя, старый полицейский? — спросила она.

— Холли, я очень старался. Я просто не смог спасти его. Они взяли нас тепленькими.

— Все в порядке, Бад.

Она встала, обняла Джен, потом Джеффа и вернулась на свое место.

Баду приходилось часто бывать на подобных похоронах. Он знал все детали и подробности ритуала. Одни похороны от других отличались мельчайшими, несущественными отклонениями от заведенного распорядка сурового обряда. В почетном карауле стояли по одному человеку от Оклахомы, Арканзаса, Техаса, Нью-Мексико, Колорадо и Миссури. Караул на руках перенес гроб с лафета на катафалк. Рядом с процессией шагал только один человек, хотя по обряду положено двое. Гроб был тяжелым, но все гробы тяжелы, таково уж их свойство: мертвый груз и более ничего. Развертывание флага прошло довольно неуклюже, так как команду, выполнявшую эту процедуру, составили только сегодня, но в конце концов люди справились и свернули флаг треугольником, так, чтобы были видны только звезды. После этого старший по команде, подойдя к Холли, отсалютовал ей.

На расстоянии двадцати ярдов стояла огневая команда из семи человек. Они дали три залпа: всего двадцать один выстрел. Залпы, как всегда, были нестройными. На открытом пространстве выстрелы прозвучали довольно жидко.

Самым худшим моментом похорон всегда был траурный музыкальный сигнал. Не имело, правда, значения, хорош или плох трубач, верно ли он соблюдал мелодию и такт; это было не самое главное, намного важнее боль и скорбь, заключавшиеся в самой музыке, оплакивавшей преждевременно умершего человека, который иногда весьма смутно понимал, за что он идет на смерть; его гибель также смутно воспринималась теми людьми, ради которых он ушел из жизни. Это было больнее всего. Бад еле сдерживал слезы, чувствуя, как у него в голове вновь разливается пугающая чернота. Он снова увидел перед собой волосы Теда, взметнувшиеся от выстрела, когда пуля вошла ему в голову. Он снова увидел, как выпрямился Лэймар, в глазах его была пустота, словно он выполнил работу плотника или каменотеса.

Никто не говорил никаких речей. Прозвучала лишь молитва капеллана. Все закончилось очень быстро. Холли подхватили под руки и увели с кладбища. Приехавшие со всех концов Америки полицейские потянулись к своим машинам.

— Все хорошо, Бад? — поинтересовалась Джен. — Может, ты хочешь немного задержаться?

— Нет, давай быстрее уйдем отсюда.

* * *

Через четыре дня Бада выписали из госпиталя. Он лежал дома, наслаждаясь свалившейся на него свободой. Но через некоторое время его вновь, как плотное одеяло, окутал густой черный туман безысходности и отчаяния. Кто-то предупреждал его об этом: такое скотское состояние называется постстрессовым синдромом, и это придется пережить — чувство собственной бесполезности и незадачливости, перемалывающую кости усталость и отчаяние. Значит, все в порядке — просто он сполна получил этот проклятый синдром. Ничего, переживем и это.

Он прогнал от себя Джен, и она спала теперь одна в гостиной. Она никогда не видела его плачущим; никто и никогда не видел его слез, и будь он проклят, если еще когда-нибудь заплачет. Но была одна-единственная ночь, когда он плакал в подушку, была и другая ночь, когда он заперся в туалете и его сильно рвало, настолько муторно было у него на душе. Дважды в день к нему приходил врач. Навестил его и полковник Супенский. Они долго беседовали с ним по душам. Приходили следователи из дорожной полиции и из отдела убийств Департамента шерифа графства Мюррей. Наведались к нему люди и из прокуратуры графства. Бад рассказал им все, разумеется, кроме того, что его вот-вот снова поймает в свои сети Джен. Гости расспрашивали его обо всем с невыносимой дотошностью — откуда, когда и сколько раз стреляли, как они попали в невыгодное положение, что да как, словом, это была тягомотина, похожая на бесчисленное повторение в замедленном темпе эпизода футбольного матча. Будет ли Бад выступать со свидетельством перед большим жюри, чтобы оно могло предъявить обоснованное обвинение Лэймару? А как же иначе? Конечно, он выступит!

Он старался не вспоминать о Холли, но она являлась ему по ночам в его кошмарных сновидениях: вспышки выстрелов чередовались с ощущением мягкости ее шелковистой кожи, огонь пороха, горевшего на затылке Теда, сменялся упругостью ее груди, ухмылка Лэймара, вскинувшего ружье, уступала место гладким бедрам Холли. Одно наплывало на другое: вспышки, взрывы, оранжевые всполохи, боль и экстаз — все это громоздилось друг на друга в его сознании. Он просто с ума сходил от желания позвонить ей и не мог этого сделать.

На четвертый день наступило время подняться наконец с постели. Он заставил себя встать, надел свои любимые синие джинсы, накрахмаленную белую рубашку с остроконечным воротничком, обулся в добротные ботинки «Тони Лама» — коричневые с черной подошвой, и надел галстук, украшенный изображением лошадиной головы. Потом он достал свой командирский «кольт», вставил в него обойму с восемью патронами, положил пистолет в кобуру и прицепил ее к поясу. Сверху он накинул спортивную куртку.

Испытывая поначалу головокружение, он заковылял вниз по лестнице. Но уже через минуту овладел собой и справился с головокружением.

— Джен, я ненадолго отлучусь. Потом заскочу в госпиталь. Вернусь засветло.

Выйдя из кухни, она встретила его у входной двери. Лицо бледное, с сероватым оттенком, выражение отчужденное и, как всегда, бесстрастное, только в глазах горел огонек любопытства.

— Ты же еле ходишь. Подумай, что ты делаешь, мистер!

— Я должен поблагодарить этого фермера.

— Напиши ему письмо или позвони. Телефон именно для этого и изобрели.

— Если бы не смекалка этого старика, то лежать бы мне в могиле, а тебе, между прочим, сейчас носили бы поесть сердобольные соседи.

— Пошли ему открытку. Бад, в тебе все еще полно стали. Вдруг одна из дробинок сдвинется с места и опять начнется кровотечение. Ты же можешь до смерти истечь кровью.

— Если бы мне было суждено умереть от кровотечения, то я бы сделал это, когда во мне были тысячи стальных дробинок, а не теперь, когда их почти нет, я собираюсь спокойно проехаться в джипе по деревенским дорогам.

— Ты взял с собой пистолет?

— Да, командирский «кольт».

— Хорошо, я не хочу, чтобы ты выходил безоружным на улицу.

— Это оружие последнее время отказывается мне служить, — проворчал он. — Но теория твоя выглядит многообещающе.

Бад подошел к машине, открыл дверцу, сел за руль, вставил ключ в гнездо зажигания и, прежде чем повернуть ключ, задумался: неужели всю жизнь будет контролироваться каждый его шаг? И этому не будет конца?

Он выехал на дорогу, набирая скорость, взметнул задними колесами мелкий гравий и через несколько секунд влился в поток машин на шоссе, пристроившись за огромным цементовозом.

Бад ровно держался на четвертой скорости. Рука твердо сжимала рычаг переключения скоростей, ноги привычно ощущали педали газа и тормоза. Машина слушалась каждого его движения. Все-таки он очень любил эту свою безотказную машину. Кажется, это единственное, что он по-настоящему любил в своей жизни.

Правда, Бад не сразу поехал к Степфордам. Сам не осознавая своих действий, он остановился у придорожного магазинчика, зашел внутрь и направился к телефону-автомату. Бросил в щель монету и набрал номер. Как в тот раз, напротив закусочной, так же буднично и просто.

Через некоторое время она сняла трубку.

— Привет, — сказал он.

— Слава Богу,ты наконец позвонил, — прошептала Холли. — О, Бад, я не могу сейчас говорить. У меня священник. Он воображает, что может мне помочь. Боже мой, мне можешь помочь только ты.

— Я все время был дома и поэтому не смог позвонить раньше. Однако пора что-то предпринять. Мы сможем встретиться в Эльджине, у закусочной, кажется, Ральфа, ну, скажем, в два часа?

— В два часа я буду на месте.

Бад повесил трубку и вернулся в машину. Поездка к Степфордам прошла без происшествий. По дороге он проезжал мимо той самой закусочной, где официантка обратила его внимание на подозрительное отсутствие Степфорда. Почему они тогда не ударили в колокола?

Причина проста. Дело полицейского стучать в двери. За время своей службы полицейский стучит в тысячи дверей. А тысяча полицейских стучит в сотни тысяч дверей за двадцать лет, пока один из них не наткнется на Лэймара Пая, который поджидает его у окна с полуавтоматическим ружьем, чтобы застрелить и сбежать. Но что такое Лэймар Пай для большинства людей? Любопытное происшествие, вроде дорожно-транспортного. Это случается с другими людьми и приятно разнообразит жизнь. Поэтому нечего беспокоиться. Иди, коп, стучи в дверь, такая у тебя работа.

Бад подъехал к почтовому ящику и свернул на дорогу, ведущую к ферме. Те же дубы по обочине дороги, те же только что убранные поля пшеницы, приближающийся дом все с теми же белыми дощатыми стенами, видно, что к дому каждые лет десять пристраивают по одной комнате, та же веранда, те же стойла, тот же навоз и то же сено. Все выглядело в точности, как тогда. Только теперь двор был изрыт следами побывавших здесь многочисленных машин: полиции, пожарных, «скорой помощи».

А вот и то самое дерево. Самое знаменитое на сегодняшний день дерево Оклахомы и Северного Техаса. То самое дерево, за которым они с Тедом пытались укрыться и от которого он пытался добраться до машины, чтобы позвать на помощь. Им не удалось сделать ни того, ни другого.

Бад остановил машину на том же самом месте, где и в прошлый раз. Вокруг, казалось, ничего не изменилось. Спокойствие, зелень. Ферма как ферма. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что ему не хочется выходить из машины. «Неужели я начал бояться?» — подумалось ему. За двадцать пять лет службы он ни разу ничего по-настоящему не боялся. «Да, но за эти двадцать пять лет я ни разу не побывал под обстрелом и ни разу не был ранен. Неужели это происшествие меня доконало? Неужели я боюсь выйти из машины и постучать в дверь? И это теперь будет так всегда?» Дыхание его стало прерывистым.

Он открыл дверь машины. В уши ему, как и в тот раз, влился неумолчный звон цикад. В нос, как и на любой ферме, ударил крепкий запах люцерны и навоза. Несколько мгновений он стоял, оглядываясь по сторонам. Может, это и есть тот самый первый день. Такая же ясная погода, так же тепло, даже время дня то же, что и тогда. Но в это время у него появилась боль в колене. Там, под коленной чашечкой, осталась дробь, на которую у хирурга не хватило времени. Интересно, они потом извлекут оставшиеся дробинки или Бад так и будет жить до самой смерти со стальными шариками в теле? Не успел он подумать об этом, как заныло в сотне других мест. Во всем теле вновь появилась боль. Кажется, действие перкодана заканчивается, Бад посмотрел на часы. До приема следующей дозы оставался час.

«Вот черт», — подумал он. Ничего ему не приснилось. Все это приключилось с ними наяву.

Он закрыл за собой калитку и пошел к дому. Но путь преградил человек с ружьем. Остановка, как и прошлый раз, произошла на полпути от калитки к дому. Правда, на этот раз ружье не стреляло.

— Постойте, мистер. Здесь не аттракцион для туристов. Если у вас ко мне какое-то дело, то милости прошу к моему адвокату. Если же у вас нет никакого дела, то проваливайте.

Подвижностью и вспыльчивостью старый Степфорд напоминал кота, несмотря на то, что половина его лица распухла и формой и цветом напоминала желтовато-зеленый грейпфрут. Нельзя сказать, что Степфорд держал Бада на мушке. Нет, но старик так вцепился в свое ружье, как найденный в безводной пустыне скиталец, не веря в свое спасение, не может выпустить из рук флягу с водой. Один глаз старика был круглым, другой заплыл синяком, но оба смотрели отнюдь не дружелюбно. Степфорд пытался прожечь Бада взглядом, на лбу его от внутреннего напряжения вздулись вены.

— Мистер Степфорд, я приехал сюда не для того, чтобы что-нибудь купить или продать. Я хочу выразить вам свою благодарность.

— Вот черт! Мэри! Мэри, иди сюда! Смотри, кто к нам пришел! Это тот самый Бад Пьюти, человек, слишком крепкий, чтобы просто так взять и умереть. Оклематься за шесть дней — Бог мой, сынок, ты, наверное, сделан из железа.

— Нет, сэр. Я точно так же, как и вы, сделан из костей и кожи. Да и кровь у меня такая же, как у всех людей. Ее, наверное, до сих пор можно увидеть на земле на вашем дворе.

— Я и правда ее там видел. Я думал, что он убил тебя.

— Я бы и был покойником, если бы вы не пробежали половину Оклахомы, чтобы спасти нам жизнь. Поэтому я и приехал сегодня к вам.

— Бад, брось, мне это ничего не стоило. Я старый ходок, пройти десять миль в день — это моя обычная норма. Если бы я с самого начала взял верное направление и не сбился с дороги, то успел бы еще раньше.

— Не думайте, что это испортило что-нибудь, так или иначе у меня оставалось еще несколько часов жизни, и вы успели вовремя, а бедняге Теду вы уже все равно ничем не могли помочь.

— Бад, пошли в дом, тебе надо выпить с нами кофе и рассказать о своих злоключениях.

— Да не так уж их было много — этих злоключений, — говорил Бад, идя вслед за Степфордом. — В моей шкуре проделали тысячу дырок, и во мне осталось с сотню маленьких стальных шариков, которые было невозможно выковырять ни одним зондом. На мое счастье, дробинки проникли неглубоко, оставив просто зарубки на коже, вот и все. Мне просто повезло, что вы охотитесь на голубей, а не на оленей, кажется, на них охотятся с нарезными ружьями.

— Бад, у меня есть прекрасные «винчестеры» для охоты на оленей, но они лежат под верстаком, и этот сукин сын Пай их не сумел найти! А я ему ничего не сказал.

Смеясь, как старые приятели, они вошли в дом. Мэри Степфорд была бледна после пережитого потрясения. Ее лицо выглядело жестким и осунувшимся. Она поднялась с дивана, чтобы поприветствовать гостя.

— Мистер Пьюти! Глазам не верю. Вот уж никогда не думала, что вы будете пить кофе у нас на кухне.

— Я тоже, мэм, не рассчитывал на это, думал, что кофе мне больше пить не придется.

— Мы очень рады видеть вас у себя, — сказала старушка, подошла к Баду и как-то по-домашнему обняла его.

— Я пришел поблагодарить вас за все. Телефон, открытка — знаете, это не то после всего, что вы сделали. Настоящие герои в этой истории — вы.

— Бад, такой негодяй, как Лэймар, не оставляет никому шансов. Или вы действуете наилучшим образом или погибаете. С Лэймаром по-другому невозможно.

— Вы обязательно его поймаете, Бад.

— Признаюсь вам, мэм, меньше всего на свете я хотел бы еще раз встретиться с братьями Пай. Они напугали меня тогда, да и сейчас я боюсь их. Если бы я смог тогда выиграть секунду, всего одну секунду, и верно сориентироваться. Но все произошло так быстро и неожиданно.

— Вам просто не повезло, — сказал ему Билл. — Эти мерзавцы знают, как застать порядочных людей врасплох. Меня они тоже подловили очень неожиданно.

Они недолго, но очень мило посидели. Бад старался поддерживать легкую светскую беседу, не вспоминая о происшествии, потому что старушка выглядела потрясенной, хотя Билл все время извергал серу и адское пламя в адрес бандитов. Но Бад не поддавался, ему не хотелось, чтобы старики снова переживали этот кошмар. Да и какой был в этом смысл?

Когда настало время прощаться и старик пошел провожать его к калитке, разговор вновь коснулся троих сбежавших заключенных. Степфорд красочно описал каждого из этой троицы.

Когда Бад услышал, насколько был бесполезен в схватке Ричард, он вслух поинтересовался, почему тогда Лэймар его не прикончил.

— Может быть, из-за львов, — высказал предположение Степфорд.

Бад читал все донесения полиции и все циркуляры, касающиеся розыскных мероприятий, много говорил об этом деле со своими коллегами. Но это было что-то новое.

— Львы? — переспросил он.

— Да, сэр, он рисовал для Лэймара львов. Не спрашивайте меня зачем. Какая-то дурацкая блажь.

— А у вас нет в доме этих картинок?

— Конечно, есть, Бад. Хочешь взглянуть?

— Да, сэр, — ответил Бад.

Он погрузился в раздумья. Львы?

Глава 9

Никто не посмел бы упрекнуть Лэймара в том, что он боится работы. На следующий день после их приезда на ферму он встал ни свет ни заря и поставил машину Степфордов в пустой хлев. Лэймар вытащил из двигателя аккумулятор. Затем, вооружившись вилами, с сеновала перекидал сено во двор. Потом теми же вилами набросал сено вокруг автомобиля. В конце концов, за сеном никто не смог бы разглядеть спрятанную в хлеву машину. Глядя на огромную кучу сена в пустом хлеву, никому бы и в голову не пришло, что за этим ворохом спрятан маленький грузовичок.

На следующее утро он рубил дрова. Около десяти часов к нему присоединился Оделл, и вдвоем, в одном героическом четырнадцатичасовом порыве, они распилили и раскололи на дрова все бревна. На третий день она сказала им, чтобы они расчистили землю за двором, там она планировала разбить со временем сад. Хотя это было сказано походя, Лэймар с жаром принялся за дело. Почти неделю он и Оделл сдирали с лица прерии жесткую траву, пока не добрались до красной почвы, которую почистили, разрыхлили и разровняли граблями. Они извлекли из земли по меньшей мере сотню больших камней и больше тысячи мелких. Потом вырубили кустарник и сухостой. Стволы порубили на растопку, а пни выкорчевали. Это была самая трудная часть работы, так как остатки деревьев держались за землю с упорством, с каким держатся за свой брак привыкшие друг к другу партнеры. Сколько было потрачено сил и пролито пота! Солнце пекло немилосердно, и знойный ветер гулял по прерии. Видневшийся вдалеке силуэт городка Уичито несколько оживлял пустынный горизонт.

— Вы только полюбуйтесь на них, — говорила Рута Бет. — Господи, как они вкалывают! Как мой папочка.

— Они элементарные дети земли, — значительно произнес Ричард. Его слова не произвели на Руту никакого впечатления.

Она просто взглянула на него сквозь узкие настороженные щелки своих глаз, не изменив выражения угрюмого лица, и сказала:

— Ричард, иногда ты говоришь, как ненормальный.

Это было самое большое разочарование: он не произвел ни малейшего впечатления на Руту Бет. Ей достаточно было одного беглого взгляда на бедного и несчастного Ричарда — и их отношения закончились, не начавшись. Но Лэймар, излучавший запах тестостерона и пота, манил ее, как кусок жирного бекона.

Руте Бет Талл было двадцать восемь лет. Она была сухощава и жилиста, как дикая собака. Носила она джинсы, тонкие дешевые свитера, поношенные блузки, тяжелые деревенские башмаки и перевязывала волосы широкой черной лентой. Несмотря на это, ее черные волосы патлами свисали ей на лицо. У нее была бледная, как мел, кожа и маленькие злые глазки, которыми она ощупывала окружающий ее мир. Она постоянно ожидала нападения, никогда не расслаблялась и всегда была в состоянии повышенной боевой готовности. Ногти ее были невероятно грязны и обкусаны. Она постоянно ощупывала себя в самых непристойных местах. Несмотря на угрюмость, ей был присущ некоторый романтизм, который был вначале направлен на Ричарда. Но затем Рута пересмотрела свои взгляды и решила, что этого романтизма больше достоин Лэймар.

Увидев в газете фотографию Ричарда, где был изображен момент суда, когда Ричарда судили за нападение на собственную мать, Рута вырезала ее из газеты. Она написала ему письмо. С той же почтой ушли письма и по другим адресам: президенту Клинтону, губернатору, Мерил Стрип, Хиллари Клинтон, Нэнси Рейган, Рональду Рейгану, Барбаре Буш и другим значительным особам. Ни от кого из них она так и не получила ответа, кроме рутинного «Большое вам спасибо за письмо». Но это она не могла расценить как реальный ответ. Так чета Клинтонов, точнее, их канцелярия реагировала на всю поступающую к ним корреспонденцию. Настоящий ответ пришел к ней через три месяца в виде самого Ричарда, забрызганного кровью, мало того, за Ричардом, а было это в одиннадцать часов вечера, ввалились Лэймар и его недоделанный двоюродный братец.

Документом, который положил начало такому обороту событий, было престранное и глупейшее письмо, какое Ричард получал когда-либо в своей жизни; оно его даже слегка шокировало.

Начиналось оно так: «Дарагой мистер Пид».

Далее следовало:

хотя ты не можешь меня знать, но мы с тобой одно целое. Я верю другую жизнь и во многие другие жизни и в каждой мы были друзьями и любовниками. Чистотой своих отношений мы бросили вызов Богам и они прокляли нас и паслали нас странсвовать по времени, мы всегда были вместе и знали друг о друге, мы чуствовали боль и горе друг друга, но мы никагда не были так близки, чтобы потрогать друг друга или вступить в палавые атнашения.

Как и ты я рано потеряла своих родителей в трагедии. Это было очень нелегко, но теперь я помирилась с образами мамы и папы. Они часто говорят со мной с неба, а это очень хорошее место. Там, как в больнице Говарда Джонсона каждый день меняют простыни и кормят вкусными салатами.

Мистер Пид, мне очень не хватает тебя, хотя я никогда прежде тебя не видела. Я так пристально вглядывалась в твою фотку в «Дейли оклахоман», что взглядом почти стерла ее со страницы. Мистер Пид, я знаю, что мы будем счастливы вместе, если только сумеем встретиться. Спасибо за внимание.