Лифт, скрежеща и подрагивая, едет в шахте. По табло над дверью Петворт видит, что кабина миновала его этаж и взбирается выше, туда, где он еще не бывал. От девицы разит духами, от военного – потом. Двери открываются, парочка выходит. Петворт видит помещение, в котором работает множество людей. Это технический этаж, что-то вроде звукозаписывающей студии: крутятся магнитофонные бобины, на экранах мелькают голубовато-серые коридоры, люди, номера, такие же, как его собственный. Двери закрываются, лифт едет вниз. Кабина останавливается, Петворт выходит в коридор, такой же, как на экранах. Пожилая горничная встает и смотрит ему вслед, как смотрят люди под крышей. Он отпирает дверь красного дерева, входит в номер. Вешалка сучковатым деревом маячит в темноте, в ванной гудят трубы, в свете настольных ламп мебель отбрасывает на стены черные гротескные тени. В комнате что-то не так, кто-то здесь побывал: зажег лампы, задернул бархатные гардины, снял с кровати покрывало. Синий чемодан открыт, пижама распростерта на кровати в позе человека, которого в процессе обыска прогладили паровым катком. Петворт стоит и смотрит, думая о мужчине в плаще и шляпе, о горничных в коридоре, о «жучках» в розах и камерах в зеркалах, о наблюдателях под крышей.

Снаружи, в темноте, где творятся темные дела, начинается трезвон: бьют часы на правительственных зданиях и колокольнях. Петворт садится на кровать, берет тяжелую телефонную трубку и подносит к уху. В тот же миг, с последними отзвуками башенных часов, телефон начинает звонить.

– Та? – говорит Петворт.

– Ха, – произносит бесполый голос. – Желаете позвонить в Англию?

– Та, – отвечает Петворт.

– Не вешайте трубочку, – говорит голос. – Я попытаюсь набрать номер.

В хитросплетениях международных проводов начинает твориться что-то странное. В трубке звучат разные голоса, они задают друг другу вопросы, слышно, как набираются номера, соединения устанавливаются и рвутся, шум и избыточность, избыточность и шум. Потом средь статического треска возникает голос: «Алло, Слака, какой номер вы набираете?» Выговор отчетливо британский. Голоса на линии совещаются. Петворт сидит на кровати и думает о маленьком, довольно современном домике на конечной остановке автобуса в Бред-форде. Сейчас там идет по телевизору ночной выпуск новостей, отблески экрана падают на когда-то модную мебель. Слышатся длинные, тоскливые гудки. Петворт представляет себе, как жена устало поднимается с когда-то модного дивана и идет к аппарату. Длинные гудки продолжаются. В знакомый образ вторгается нотка сомнения, тень загадки. Его темноволосая жена ведет замкнутый, размеренный образ жизни, она никуда не ходит по вечерам.

– Простите, Слака, – говорит через некоторое время британский голос. – Ваш номер не отвечает.

– Не отвечает? – кричит Петворт.

– Нет, – говорит бесполый гостиничный голос. – Пожалуйста, положите трубочку.

Петворт в недоумении кладет трубку и оглядывает темный гостиничный номер, теперь вдвойне чужой и одинокий. Расстояния и впрямь вносят какую-то отчужденность в привычные отношения, старые гостиничные номера, как старые печальные песни, навевают тревогу и тоску, ощущение заброшенности и вины. Они – идеальное внешнее выражение щемящего внутреннего беспокойства. Душевная пустота особенно привычна там, у кого изначально души не так много. Петворт сидит на кровати, щель на потолке кажется шире, всюду поблескивают зеркала, изображение женской ноги в туфельке смотрит с противоположной стены. Он уже собирается встать, когда телефон начинает звонить снова.

– Алло, – говорит Петворт, снимая трубку. – Это ты?

– Это я, – отвечает голос. – Кто вы?

– Петворт, – говорит Петворт.

– Да, Петворт, – произносит голос. – Вы одни?

– Совершенно, – отвечает Петворт.

– Простите, – говорит голос, – может быть, с вами кто-то есть?

– Нет, никого, – отвечает Петворт. – Это Плитплов?

Долгое молчание в трубке, потом голос говорит:

– Возможно, кто-то вроде. Просто добрый старый друг.

– Ясно, – произносит Петворт.

– Разумеется, сейчас мы не можем говорить, – продолжает голос Плитплова или кого-то вроде. – Вы знаете, надо быть осторожным. Это не такая хорошая ситуация. Однако у меня есть сообщение от того, кого вы упомянули. Он боится, что вы сосчитали его невежливым.

– Ничуть, – отвечает Петворт. – Надеюсь, его голова прошла.

– Конечно, у него ничего не болело, – говорит голос. – Он счел, что оказия требовала такой маленькой уловки. Вы знаете, такие дамы, как ваш гид, не всегда лучшая компания для добрых старых друзей. Они любят быть такими бюрократчицами. Эта дама, она ушла?

– Да, ушла домой, – говорит Петворт.

– Вы хорошо с ней выпили? – интересуется голос.

– О, так ваш друг был сегодня в гостиничном баре? – спрашивает Петворт.

– В баре? – повторяет голос Плитплова или кого-то вроде того. – Не думаю. У него болит голова. Надеюсь, вы не очень много поили эту даму? Наши дамы не такие, как англичанки. Насколько мне известно, у вас есть жена, которая любит выпить.

– Неужели? – удивляется Петворт.

– Я так слышал, – говорит голос. – Ну, наш друг надеется, что вы уютно устроились и что у вас хорошая программа. Он маленькую чуточку приложил тут легкую руку.

– Да, всё замечательно, – отвечает Петворт.

– Так ему и скажу, – говорит голос. – Если увижу его и если его голова ушла. Если вы довольны, он будет знать, что между вас нет никаких обид.

– Никаких обид, – подтверждает Петворт.

– Думаю, он бы хотел, чтобы когда-нибудь вы пообедали с ним в его квартире, – продолжает голос.

– Буду очень рад, – отвечает Петворт.

– Разумеется, он не хочет возбуждать большие ожидания, – говорит голос. – Он знает, как хорошо вы любите кушать, какие обеды в Кембридже. Здесь всё не так просто. У него простая и конфузливая жена, она готовит совсем не так, как ваша замечательная Лотти.

– Он знает, как готовит моя жена? – изумляется Петворт.

– Он с восхищением вспоминает ее boeuf a la mode [13], – говорит голос, – и часто о нем говорит. Он надеется, что вы телефонировали ей и передали его страстный привет.

– Да? – произносит Петворт. – Тогда скажите ему, что я звонил и никто не взял трубку.

– Он подумает, что это очень странно, – говорит голос. – Он знает, что она никуда не ходит по вечерам. Но, может быть, телефон не очень хорошо работает. Это часто бывает в моей стране.

– Да? – вежливо спрашивает Петворт.

– Разумеется, он надеется увидеть вас снова. Хотя он занятой человек и делает много дел. Он думает, ваши пути внезапно пересекутся во многих местах.

– Хорошо, – отвечает Петворт, внезапно чувствуя сильную усталость.

– Думаю, вы чувствуете сильную усталость, – говорит голос. – Желаю вам очень хорошего сна. И надеюсь, что не побеспокоил вас, когда у вас кто-то есть.

– Нет-нет, – заверяет Петворт. – Пожалуйста, поблагодарите его за сообщение. Доброй ночи.

Петворт кладет трубку. Усталость накатывает с новой силой: это был долгий напряженный день, день из множества глав. Он включает радиоприемник, который, при всем своем великолепии, принимает только один канал, на языке, Пет-ворту неведомом. Он снимает пиджак, вешает на трюмо и видит, что множество других зеркал со стен, из ванной, даже с потолка смотрят, как он раздевается до клетчатых семейных трусов. Потом заходит в туалет, где на него тоже смотрят зеркала, возвращается, выключает все лампы, кроме одной, в стиле «серебряного века», на прикроватной тумбочке, ложится, закрывается одеялом, гасит и ее тоже. Однако темно не становится: на потолке мечутся отсветы фар, розовые трамвайные огни, вспыхивают зеленые неоновые зарницы. Трубы в ванной гудят, трамваи дребезжат, официальные часы на правительственных зданиях извещают, что час поздний. В потолке зияет трещина, на стене напротив ванной закреплено что-то вроде репродуктора, у стен есть глаза, у роз – уши, живот болит, в голове сомнения. Ступни высовываются из-под одеяла. Петворт лежит и лениво думает о двух неделях в странных, неожиданных городах: Слаке и Глите, Ногоде и Провде. В номере холодно, он думает о теплой супружеской постели, в которой лежит, а может, не лежит его темноволосая жена, которая курит маленькие сигары и непонятно чем занималась в Кембридже; жена, с которой Плитплов знаком ближе, чем ему следует. Думает о вездесущем Плитплове, с его смешками и улыбочками, который то ли знает, то ли не знает переводчицу Марысю Любиёву, о самой Любиёвой, ее строгих очках и сердечном смехе, сером пальто и округлых формах, о ее готовности помочь и придирчивых расспросах.

Мозг проваливается в сон, наполняется всё более сбивчивыми образами: старик со свеклой в самолете, мужчина с сигаретой в аэропортовском помещении, еще двое, один в плаще, другой со сложенным зонтом, смотрят на него из коридоров пространства. В темноте за окнами кричит кто-то невидимый, звучит печальная музыка, колокола отбивают время. Далекий трезвон приближается, становится требовательней, пронзительней…

Петворт просыпается и понимает, что звонит телефон. Он тянется в темноте к аппарату, снимает трубку.

– Да? – говорит он. – Та?

– А-а-а-гх, – произносит мужской голос в трубке. – А-а-а-а-гх-х-х.

– Кто это? – спрашивает Петворт, глядя, как на расписанном нимфами потолке вспыхивает и гаснет зеленый неоновый свет.

– Док-док-док-доктор Петворт? – заикается голос.

– Да, кто это? – повторяет Петворт.

– А-а-а-гх, – говорит голос. – Вы меня не знаете, но моя фамилия Стедимен. Я второй секрет… секретарь британского посольства.

– А, да, мистер Стедимен, – говорит Петворт.

– Просто хотел поприветствовать вас в Слаке, – продолжает Стедимен. – Простите, что поздно. Обзванивал все гостиницы, никто не говорит, куда вас поселили. Рад, что нашел вас.

– Да, – говорит Петворт.

– В Слаке вас принимают по полной программе. Вы получили пис-пис-письмо с приглашением? Мне пришлось рассылать его по всем адресам в надежде разыскать вас.

– Да, спасибо, получил.

– Мы с женой надеемся увидеть вас завтра вечером, если выкроите время. Нечасто здесь увидишь сопли… сопли… соплеменника. Я за вами заеду, если не возражаете.

– Да, конечно, – отвечает Петворт. – Буду очень рад.

– Отлично, – говорит Стедимен. – Ба-ба-бар гостиницы, скажем, в семь часов? Вы легко меня узнаете, я буду в костюме. Вас приняли как положено?

– Да, всё замечательно.

– Отлично. Если что случится, звоните мне в посольство. Если не перережут телефоны. Или просто приходите на ху… на ху… на худой конец. Если будут пускать. Ладно, до завтра.

– Спасибо. – Петворт кладет трубку.

Он лежит в нетемной темноте. Снаружи живет Слака, город цветов и цыганской музыки, прослушек и наблюдателей. Петворт хочет уснуть, но мозг перевозбужден. Шум и избыточность, избыточность и шум текут через него мельтешением снов и образов: слибоб и тринкіі, пассипотіі и крякьякіі, сталеварение знаменито своими производственными показателями, желаем вам приятного визита и надеемся, что он послужит дружбе между нашими народами, ее зовут Лотти, если не ошибаюсь, думаю, вы чувствуете сильную усталость. Бормотание нарастает, порожденное психологической дезориентацией, образы мелькают, всё более утрачивая связность. Вид откуда-то сверху, из космоса, на каменистый лунный пейзаж, острые пики и ледяные провалы. Маленькая темноволосая жена сидит в саду под зонтиком от солнца, кто-то подсматривает за ней из окна второго этажа, где трепещет на ветру бумага в пишущей машинке. Входит солдат с длинной металлической трубой, держа в руке автомат. Трещины в большом зеркале расходятся, за ними глубокая черная дыра, в которую что-то засосало. Кричит недобрый отец, входит забытая любовница в кимоно, прическа закрывает ей один глаз, старый друг, а может, вовсе и не друг, лежит у реки; сотрудник ХОГПо в большой шляпе сидит на техническом этаже где-то над темным городом и слушает, слушает, слушает храп спящего Петворта.

4 – МИНКУЛЬТ.

I

Петворт просыпается под шум дождя. Он лежит в огромной кровати, в огромном номере, в центре Сла-ки, ветер и дождь барабанят в стекла. Сейчас начнется его программа, впереди день официальных встреч и мероприятий. Ради них он встает с кровати, идет в туалет, потом к окну – раздвинуть гардины и взглянуть на новый мир. Мир этот странен: трое рабочих покачиваются на гидравлической платформе в нескольких ярдах от окна, глядя через стекло на полуодетого Петворта. Внизу, на площади, которая вчера была такой тихой, кипит жизнь, движутся зонтики, плащи, мокрые трамваи. Гидравлическая платформа установлена на сером грузовике, трое рабочих спускают на канатах неоновую вывеску «ШЬВЕППІІ», которая еще вчера украшала здание на углу. Петворт достает из чемодана серый костюм и удаляется в ванную, чтобы его надеть, потом выходит в коридор, где сидит другая, молодая горничная, и спускается вниз позавтракать.

Задача не из простых. Завтрак подают не в большом ресторанном зале, а в другом, тесном помещении, где множество мужчин, как и Петворт, с утра при параде, читают газеты в ожидании, когда принесут заказ.

– Нихт шнелль здесь, нихт шнелль, – говорит лысый человек, читающий восточногерманскую газету. (Петворт подсел к нему, потому что свободных столиков нет.) – Вот пошему у них такой плохой экономика.

Петворт берет заляпанное жиром рукописное меню на нескольких языках. Выбор огромен: сасиски, калбаса и яіця.

Наконец появляется официант – приносит лысому немцу полный поднос. Петворт решает пустить в ход лингвистические познания.

– Пумпи, вуртси, урти, каффьифіі, – говорит он.

– Муй. – Официант мотает головой, берет меню и уходит в кухню. Через минуту он возвращается с новым меню. Петворт недоуменно смотрит на листок, где написано практически то же, что и на прежнем.

– Рангуну уп пумпу? Ку уп кафьюфоу? – спрашивает официант, держа блокнот.

– Они тут делать маленький лингвистический революций, – говорит лысый немец, подаваясь вперед. – Немного менять весь грамматик. Вот пошему ишо тут нихт шнелль.

– А. – Петворт внимательнее вглядывается в новое меню. – Пумпу, вертсу, ирту, каффьюфуу.

– Слубоб, – отвечает официант.

– Старых слов говорить не можно, – объясняет лысый немец.

Петворт оглядывается. За соседним столиком мужчина читает партийную газету «Пъртыуу Пупулятууу», заголовок пере-Довицы гласит: «УНТЕНСУ АКТУВУ».

– Ясно, – говорит Петворт.

– Это очень важный политический штука, – продолжает емец. – даже Ванко могут снимать.

Важный политический штука, видимо, сильно замедлил работу ресторана. Заказ приносят только в девять, когда Петворту уже надо встречаться в вестибюле с Марысей Любиёвой. Он наскоро съедает несколько ложек ирту, проглатывает вертсу, выпивает пумпу, пригубливает горячий, пахнущий желудями кафьюфуу и выскакивает в вестибюль, где у стойки с надписью «РЪГЫСТРАЫУУ» толпится новая партия крашеных «Ивановых». Марыся Любиёва уже здесь, стряхивает воду с зонта. Поверх длинного серого пальто на ней прозрачный полиэтиленовый плащ.

– А вот и вы, товарищ Петвурт, – сердито говорит она. – И вы надели свой хороший костюм для официальных дел. Но вы не думаете, что вам нужен еще плащ для дождя?

– Я не успел за ним сходить, – объясняет Петворт. – Очень долго не приносили завтрак.

– Конечно, здесь вам не Америка. – Любиёва смотрит на часы. – И побыстрее, мы опаздываем смотреть примечательности. Не забыли позвонить жене?

– Ее не было дома, – отвечает Петворт.

– Значит, я должна снова забронировать вам разговор, – говорит Любиёва. – Идите, я сделаю. Паспорт забрали?

– Я подходил вчера вечером, но мне сказали, что он не готов.

Любиёва смотрит на него строго.

– Ах, Петвурт, неужели вы не можете сделать даже такую малость? Теперь вы не человек, вы этого хотели? Вам нравится, что вас нет? Что я не могу повести вас в мунъстратуу?

– Я пойду и попрошу, – говорит Петворт.

– Нет уж, идите наверх, заберите плащ, – приказывает Любиёва. – Мне-то ваш паспорт отдадут. Думаю, вы не очень старались. Здесь надо бороться. Идите, и поскорее.

Петворт заходит в номер и видит через окно, что рабочие вешают новую вывеску «ШЬВУППУУ» на место старой «ШЬВЕППІІ». Он надевает плащ и спускается. У лифта ждет Любиёва, потрясая его паспортом.

– Конечно, когда сделаешь нажим, они отдают. И еще я забронировала телефонный разговор. На шесть часов, когда закончится ваша программа. Ну что, идем? Или прежде я должна застегнуть вам плащ? Ах, Петвурт, Петвурт.

С ледяным выражением лица Любиёва выходит на улицу, Петворт за ней. Буржуазно-реалистический дождь стучит по высоким фронтонам, по зонтикам прохожих и дребезжащим трамваям. Рабочие в брезентовых плащах разбирают брусчатку между рельсами. Любиёва идет между ними.

– Сюда, пожалуйста, – резко говорит она. – Видите, как наши люди трудятся. Работа идет всегда. Смотрите, куда идете, вы же не из деревни приехали. Сперва я отведу вас в очень особенное место. Обычно оно запрещено для иностранцев, но у вас есть специальное разрешение, вы – важный официальный гость.

Они оказываются перед зданием с грязными витринами. Любиёва стремительно ныряет внутрь. Это кафетерий, множество людей за высокими столиками стоя едят сосиски.

– Нам не сюда, – бросает Любиёва и ведет Петворта к лифту, перед которым старушка на стуле продает билеты. Кабина набита битком. Лифт едет медленно. Внезапно двери открываются, и Петворт оказывается под проливным дождем, на очень мокрой крыше, огороженной тоненькими перильцами. Город далеко внизу, живет своей далекой жизнью. Свистит ветер.