– О, ради Бога, Анжела!

– Нет, правда. Я его всего обчихала.

И это было истинной правдой. Едва приехав из Ипсуича, я получила работу в бутике в Челси. И как-то к нам зашел Ральф. И разумеется, я тут же его узнала: по телевизору вот уже в течение нескольких лет шел романтический сериал с его участием. Ральф был настоящим героем. Невероятно хорош собой. Опасный мужчина. Не мужчина, а мечта каждой девушки. Он не сходил со страниц бульварной прессы, посещал разные рауты и презентации, и всякий раз – в сопровождении какой-нибудь полуобнаженной куколки. «Доброе утро, мистер Мертон, – сказала я. – Чем могу помочь?» Все другие продавщицы были в тот момент заняты, но я видела, как глаза их мечут в мою сторону кинжалы и стрелы. На мне было нечто тесно облегающее. Помню, я еще тогда подумала: а вдруг он заметит, как от волнения у меня трясется живот. В меня точно какие-то твари вселились – так и порхали в груди, животе и носу. И тут я чихнула. И никак не могла найти «Клинекс». А потом еще раз чихнула и еще. Просто ужас какой-то! В глазах у меня стояли слезы. Я ничего не видела. Наверное, потекла тушь. И была похожа на чучело. Но тут, откуда ни возьмись, появился носовой платок. Это Ральф сунул мне его в руку. Я пробормотала все положенные слова благодарности, промокнула глаза, попыталась взять себя в руки и успокоиться. Он смеялся. «Оставьте его себе, – сказал он. – До следующего раза. Вдруг пригодится». А потом небрежным и совершенно естественным тоном добавил: «Что касается следующего раза… Как насчет того, чтоб пообедать вместе?»

Вот так оно все и произошло. Я работала в бутике всего неделю – провинциалка из Ипсуича со свеженьким личиком. Он ушел, а я все торчала посреди торгового зала, сжимая в одной руке его платок, а в другой – клочок бумаги, на котором он нацарапал адрес ресторана, своим собственным почерком! Вот это да! А затем понеслась домой, в свою комнатушку, служившую одновременно гостиной и спальней, и все твердила про себя: «Я потеряю девственность с самым красивым мужчиной в Англии!» И еще, помню, думала, будут ли стоять возле нашей постели розы и шампанское.

– Боже, до чего ж банально! – фыркнула Кэролайн. – Прямо мыльная опера какая-то. – А затем почему-то раздраженно бросила: – Дальше!

И еще больше раздражилась, когда я сказала:

– Ну и. мы, естественно, переспали. Она прищелкнула языком.

– Ты безнадежна! Что он тебе говорил?

– Спросил, откуда у меня такая фигура. А я, дурочка, растерялась и говорю: «Из Ипсуича». И тут он стал смеяться. Ну, сама посуди, не могла же я ответить: «От Маркса энд Спенсера 11, верно?

Теперь Кэролайн снова сияла:

– А ты молодчина! Я рада, что познакомилась с тобой.

После этого я окончательно осмелела и рассказала об одной продавщице из бутика, которая клялась и божилась, что в мужском члене нет мускула. Помню, как лежала в постели с Ральфом и думала: «Что, черт возьми, это такое, если не мускул?» Помню еще, как на следующее утро шла домой и на лице у меня сияла такая улыбка, что все прохожие как один оборачивались – казалось, в ней сосредоточены блеск и сияние самого лета. А потом вдруг сказала себе: «Бог мой, Анжела, ты ведешь себя, словно какое-нибудь дитя цветов шестидесятых, а сейчас на дворе у нас мрачные и опасные восьмидесятые. А что, если ты забеременела? Или подцепила от него венерическое заболевание? Или еще чего похуже?» Эта мысль стерла улыбку с лица. В следующий раз буду осторожнее. Если он вообще наступит, этот следующий раз. Помню, как сказала себе: «Надеюсь, Ральф Мертон, вы неплохо провели ночь. И слава Богу, что я в вас не влюблена, вот так!»

Но следующий раз состоялся. А потом еще один и еще. Вечерами мы ходили по ресторанам, где, как надеялся Ральф, его никто не узнает. По крайней мере он так заявлял. Но узнавали его всегда. И так глазели, точно вот-вот прожгут в нем дыру. Меня это почему-то возбуждало. Мы шли домой и занимались любовью – бешено, неистово, неутомимо.

Потом я к нему переехала, а вскоре мое имя стало упоминаться в бульварных газетенках: «Новая любовь Ральфа Мертона, очаровательная Анжела Блейк». Некоторые подписи под снимками, были покруче: «Анжеле, девушке из бутика с шикарным бюстом, удалось подцепить супержеребца Ральфа». Или «Ипсуичская прелестница Ральфа Мертона». А один раз просто: «Анжела – вау-у!» Мои объемы талии, груди и бедер усовершенствовались от статьи к статье и становились все более соблазнительными. Меня фотографировали на премьерах, гала-концертах, в Гудвуде 12, в «Трэмпе» 13, в «Гавроше» 14, на съемках, яхтах, на фоне «феррари» каких-то знаменитостей, словом, везде. Меня снимали в туалетах от Брюса Олдфилда, Мэри Квонт, Эммануэль, от Кэролайн Чарлз, а один раз даже (такая любезность со стороны папарацци!) вообще без ничего! Знаменитые кутюрье предлагали мне свои наряды, агентства домов моделей – работу, бывшие любовницы Ральфа осыпали оскорблениями.

Все это было замечательно, потрясающе и совершенно нереально. Точно происходило во сне, а не наяву.

– А потом я вышла за него замуж, – сказала я.

– Где? – спросила Кэролайн.

– В отделе регистрации гражданских состояний, в Бэт-терси.

Она откинула голову и расхохоталась.

– Потрясающе! А мы венчались в часовне при Палате лордов.

О Патрике Кэролайн говорила мало. А если и говорила, то не очень грубо – по крайней мере по ее меркам. Слишком много играет. Слишком много пьет. Ложится спать слишком рано. Слишком долго обхаживает в постели, а разницы все равно никакой. С детьми почти не занимается, лишь изредка возит на скачки. Уик-энды проводит на поле для гольфа в компании с закадычными друзьями. Ленив. Обыватель. И вообще страшно скучен.

Лично я вовсе не находила Патрика скучным – отчасти по той причине, что явно нравилась ему. Веселый, довольно симпатичный внешне, правда, с несколько глуповатым и женственным лицом. Похоже, незаслуженные выпады и уколы Кэролайн его ничуть не трогали. Он окончил Итон, но не расстался с этим миром, всегда мог положиться на своих однокашников, которые при необходимости могли кого надо подмазать. И похоже, с легкостью зарабатывал нешуточные деньги. С той легкостью, с которой поворачивают водопроводный кран. С той же легкостью он выдавал разные непристойные истории о своих дедах и прадедах, благодаря которым был допущен ко всем благам и сладостному миру Итона, а затем получил директорское кресло. Было ему, по моим предположениям, лет сорок пять – сорок шесть, но ни единой морщинки печали или озабоченности на лице. А волосы оставались пышными и вились мелкими хорошенькими кудряшками. Просто невозможно было представить, что достопочтенный Патрик Аппингем когда-нибудь состарится или повзрослеет, как однажды довольно презрительно отозвался о нем Ральф.

Обывателем он был, это несомненно. Тут ему не помог даже Итон, но, похоже, сей факт ничуть его не обескураживал. Как-то Кэролайн устроила обед для знакомых, которых, хоть и с натяжкой, можно было назвать интеллектуалами. По неким непонятным мне причинам мы с Ральфом тоже оказались в этом списке. Разговоры сводились исключительно к обсуждению новых романов. Одни восхищались ими, другие – напротив. И похоже, никакого выхода из этого порочного круга не было. Ральф как раз пылко распространялся о Маркесе, как вдруг Патрик уронил, что называется, перл в эти мутные воды.

– А я как-то раз тоже читал одну книжку, – с глубокомысленным видом заявил он.

У Кэролайн хватило ума и присутствия духа пропустить эту ремарку мимо ушей, и вечер продолжился – в том же духе.

Все же интересно, думала я, привязаны они друг к другу или нет. Их жизнь напоминала пьесу из двух не связанных между собой актов. И мне казалось, они репетировали ее, даже стоя перед алтарем в часовне при Палате лордов. Как знать, может, и доиграют ее до конца.

Ральф по природе своей не был завистлив. Но ему было трудно общаться с людьми преуспевающими и богатыми. Ведь некогда он и сам имел все это, а потом потерял. Он был на двенадцать лет старше меня и стоически и мрачно взирал на приближавшуюся круглую дату своего сорокалетия. И дело не только в том, что ему больше не предлагали ролей героев-любовников в романтических телесериалах. Просто он постепенно начинал осознавать, что превращается в еще одного пожилого актера на и без "того переполненном этим товаром рынке. Нет, более красивым, чем многие, но, увы, не более одаренным. И что огромный успех, которым он некогда пользовался, объяснялся скорее феноменальным везением, нежели выдающимся талантом.

От всего этого он выглядел разбитым и усталым. Знаменитый прищур глаз хоть и сохранился, но веяло от него не игривостью, а скептицизмом.

Я часто задавала себе вопрос: может, это верность мне лишила его прежнего куража и запала? Огонь, некогда пылавший в нем, теперь еле тлел.

– Ты с ним счастлива? – как-то спросила Кэролайн.

Мы сидели у меня. На улице шел снег. Хоть в кои-то веки выдалось Рождество со снегом. Школьников распустили на каникулы, и Рейчел с Самантой сооружали в парке снеговика. Похоже, между ними разгорелся нешуточный спор, в какое место лучше воткнуть морковку. Я приписывала это влиянию Кэролайн. Мы слышали их визги и крики, изредка между деревьями мелькали две головки – одна белокурая, другая темненькая.

– Да, – ответила я, – счастлива. Разве не видно?

Но Кэролайн была настроена добраться, что называется, до сути.

– Ты выглядишь почти непристойно сексуальной в черном, – заметила она. – Скажи, а ты ему изменяла?

Я покачала головой. Подобный ответ обязывал к меньшему, нежели просто сказать «нет». Хотя и не являлся правдой. Правдой являлось то, что я и сама частенько размышляла об этом, но как-то чисто абстрактно. Я и представить не могла, как это возможно – изменить Ральфу. Жить с ним, страдая от лжи, боли, чувства вины, осознания того, что предала его. Впрочем, мысль о том, что за всю жизнь у меня был всего лишь один мужчина, тоже как-то смущала. Разве человеческий опыт не требует большего? И как вернешь теперь юность и молодость, в которой я вроде как бы и не жила?..

– Ой, да ладно тебе! Не изменяла, как же! – фыркнула Кэролайн. Ей почему-то не хотелось мне верить. – Ну неужели тебе никогда не было с ним скучно?

Я чувствовала, что Кэролайн ступила на тропу войны, и решила убраться с дороги.

– Никогда! – со всей определенностью заявила я.

Она глубоко вздохнула.

– О Боже! И с чего это я вообразила, что ты интересный человек?..

Были моменты, когда Кэролайн казалась мне просто ужасной. Бессердечной, паразитирующей на других. И жизнь сложилась у нее слишком благополучно, чтобы понять, что другим людям приходится бороться за существование, что они намертво прилипают друг к другу, чтобы выжить в этой борьбе, что эта борьба очень сближает. Мечты и несбыточные стремления отходят на задний план. Доверие – вот что главное. И моя жизнь с Ральфом сложилась именно так, если не считать нескольких первых золотых лет.

При следующей нашей встрече она пребывала в более радужном настроении. До Рождества оставалось несколько дней, и она повезла детишек на какой-то праздник к знакомым неподалеку от Ричмонд-парк. И, как я подозревала, где-то за кулисами изрядно набралась, пока детишек в гостиной развлекал Санта-Клаус.

Во всяком случае, вернулась она уже затемно, в сопровождении двух полицейских автомобилей и целого хора возбужденных голосов. Рейчел ворвалась в дом, глаза ее горели, как угли. Мама Саманты, задыхаясь, объяснила она, снесла ворота парка.

– Врезалась в них два раза! Они как раз собирались закрывать, а она взяла и проехала! Знаешь, как здорово было, мам! Прямо как в боевике. Мы все орали: «Давайте, давайте, миссис Аппингем! Вперед, быстрее!» И тут у дальних ворот, откуда ни возьмись, еще одна полицейская машина. Но она и их тоже снесла! А потом мы удирали по Рохамптон-лейн со скоростью восемьдесят миль в час!

Я поняла, что после каникул мне придется отвозить девочек в школу по понедельникам, вторникам, средам, четвергам и пятницам. Интересно, какой штраф сейчас берут за вторжение в королевский парк и снесенные ворота? И на сколько могут лишить водительских прав?..

Но я, как всегда, недооценила Кэролайн. Осторожно выглянув на улицу, я увидела, как сержант полиции рвет в клочки протокол.

– Но только не вздумайте делать этого снова, миссис Аппингем, – услышала я. Это был голос человека, признающего свое полное поражение. – И в следующий раз, когда ребенок заболеет, все же лучше вызвать «скорую».

Одной рукой Кэролайн небрежно обнимала сержанта за талию, другой утирала слезу.

– Смехотища! – заявила она, бросая пальто на кухонный стол. – Такой славный парнишка попался!..

Я поняла, что остальным детишкам пришлось возвращаться домой в темноте.

Мы открыли бутылку шампанского. Кэролайн плюхнулась в кресло.

– Господи! – воскликнула она. – Нет, я никудышная мать! – Наступила пауза. Она обдумывала свое высказывание и потягивала из бокала шампанское. – Да, все мы таковы… Разве что кроме тебя. Уверена, ты совершенно замечательная мать. – Произнесла она это так, словно обвиняла в смертном грехе. Затем театрально вздохнула. Обычно такого рода вздохи служили прелюдией к важному заявлению. Оно не заставило себя ждать: – Да, все мы одним миром мазаны. Если ты принадлежишь к низшему классу, то дерешь их за уши и превращаешь в преступников. Если к высшему, запихиваешь в частную школу или пансион и тоже превращаешь в преступников. Неудивительно, что, подрастая, они начинают тебя ненавидеть!

Я сказала, что все это полная ерунда. Похоже, она была довольна. Затем вдруг резко сменила тему, как всегда, когда нарывалась на решительные возражения:

– А ты не жалеешь, что так рано выскочила замуж?

– Ну в каком-то смысле, может, и да, – осторожно ответила я.

– И никогда не имела любовника! Нет, это меня просто потрясает!

Она снова села на своего любимого конька, чего мне вовсе не хотелось. От этих ее слов я начинала чувствовать себя чуть ли не ущербной.

– Да ты могла подцепить кого угодно с такой-то внешностью! И потом ты – умница. А уж что касается фигуры… просто смерть мужчинам! Патрик бы определенно скончался от счастья, ну, да ты знаешь. Мне иногда хочется, чтоб так оно и было! – Кэролайн расхохоталась и налила себе еще вина. – Но имей в виду, я его тебе не рекомендую. Трахаться с ним – это все равно что ставить на скачках, заведомо зная, что лошадь проиграет. – Тут она вдруг посерьезнела: – Смешно, не правда ли, быть замужем за мужчиной по фамилии Аппингем? Мне всегда казалось, что фамилия у него должна быть Полуаппингем. Как думаешь, он согласится изменить ее, если я хорошенько попрошу, а?

К этому времени я уже привыкла к ее ироническим высказываниям в адрес мужа, а потому просто улыбнулась. Кэролайн рассеянно озирала комнату. Затем глаза ее остановились на снимке Ральфа, сделанном еще в ту пору, когда он был телезвездой.

– Боже, до чего роскошный был мужчина! – воскликнула она. А затем с обычно несвойственной ей тактичностью добавила: – Он и сейчас очень хорош собой. Наверное, слава придает мужчине особую сексуальность, ты как считаешь? Ведь знаменитому мужчине достаточно лишь пальцем щелкнуть, и дамочки налетят со всех сторон.

Еще бы мне не знать! Мне приходилось отбиваться направо и налево.

Кэролайн продолжала разглядывать фотографию.

– А с чего начались нелады? – неожиданно спросила она.

Я рассмеялась.

– Да так, сразу со всего. Сначала его сериал зарубили. Ну и пошло-поехало…

Кэролайн была удивлена. Она не видела связи. Деньги для нее не были чем-то, что у тебя есть или нет. Если есть, то будут и дальше – лежат себе законсервированные в каких-нибудь акциях, домах, землях, семейных трастовых фондах, страховых полисах и прочем. И нужна как минимум марксистская революция, чтобы изменить раз и навсегда устоявшийся порядок вещей.

Я пыталась объяснить ей. Сказала, что сперва надеялась, что у Ральфа просто не будет отбоя от разных выгодных предложений, что он повторит путь Шона Коннори, снявшегося в роли агента 007. Не вышло. Как-то раз Ральф с горечью заметил, что когда актер в течение длительного времени ассоциируется с одной и той же ролью, отвязаться от этого амплуа уже практически невозможно. Люди, видевшие тебя в этой роли, не верят, что ты способен на что-то еще. Тебя нет, не существует, словно ты умер – до тех самых пор, пока вдруг не разнесется весть, что так оно и есть, ты действительно умер.

Теперь же, пять-шесть лет спустя, Ральф занимался тем, что время от времени озвучивал на телевидении рекламные ролики – голос у него был очень красивый. И лишь относительно недавно ему начали предлагать там и сям маленькие рольки. Очевидно, он был мертв слишком долго, чтоб кто-то мог поверить в возможность воскрешения.

– Призракам из прошлого много не платят, – сказала я. – Да и профсоюза у них нет.

Не думаю, что Кэролайн было известно о существовании профсоюзов. Ну разве что в связи с забастовками, которые они иногда устраивают ни к селу ни к городу.

– А как насчет Голливуда? – туманно предположила она.

О Голливуде она говорила словно об отеле, где ты можешь благополучно зарегистрироваться, получить номер и не заботиться о его оплате. Я объяснила, что когда Голливуду кто-то требуется, они, как правило, звонят сами. Они, а не ты. А в данном случае – увы! – пока что никаких звонков не последовало. И уже наверняка не последует.

Она ушла, совершенно разбередив мне душу. Я чувствовала себя, как, должно быть, чувствует человек, представший перед судом за несовершенное преступление, когда в ходе заседания вдруг выясняется, что, возможно, ты все-таки его совершил. Все эти якобы невинные наводящие вопросы, на которые так легко отвечать не задумываясь, а потом вдруг ляпнешь такое, что все прежде сказанное превращается в ложь. Была ли я счастлива? Почему не заводила романов на стороне? Когда именно все у нас пошло наперекосяк?

Премьера у Ральфа должна была состояться в начале нового года. Я видела его все меньше и меньше. Вечера проводила в одиночестве, большую часть дня – тоже. Рейчел то прибегала, то убегала снова к своим многочисленным друзьям и подружкам. Заняться было нечем. В ушах звучал голос Кэролайн: «Боже, ты же совсем еще молоденькая!» Мне было двадцать восемь. Но молодой я себя не чувствовала. Чувствовала только, что никому не нужна.

Когда звонила Кэролайн, голос у нее всегда звучал так, словно человек должен обязательно торчать на месте, а если и ждать чего-то, так только ее звонка. Тон самый что ни на есть категоричный.

– Анжела!

Стоял январь. Снег растаял. Лондонцы радовались еще одной несостоявшейся зиме. Даже мороза не было. Жасмин в садике цвел пышным цветом. И все люди ходили без пальто.

– Анжела, я устраиваю большую распродажу!

С чего это Кэролайн понадобилось устраивать распродажу в середине января? Впрочем, спрашивать мне не пришлось. Она объяснила сама. Следовало избавиться от целой кучи старого тряпья, освободить платяные шкафы, к тому же она ужасно растолстела и носить многие вещи уже не будет. В последнее я не слишком поверила – Кэролайн всегда преувеличивала свою полноту. Я подозревала, что затея вызвана очередным приливом необузданной энергии. Такое с ней случалось и прежде, и всякий раз она оставляла после себя выжженную пустыню.

– Не хочешь зайти помочь?

Я не слишком представляла себе, что это значит – куча старого тряпья. И ожидала увидеть свитера и кофты с протертыми локтями, полинялые джинсы и старые рубашки Патрика и прочее в том же духе. Но уж чего определенно не ожидала увидеть, так это кожаных сапог от Гуччи, платьев от Джин Мюр и костюмов от Жанны Ланвен. Ко времени, когда я появилась, на столе громоздилась гора вещей футов пяти в высоту, и, по всей видимости, это было еще далеко не все. Я прикинула в уме, сколько это может стоить, и тихо ахнула:

– Кэролайн, ты с ума сошла!

Она не обратила на эти слова никакого внимания.

– Лень считать, – заявила она. – Пусть все пойдет по десять фунтов за штуку. А тебя хочу попросить расклеить несколько объявлений у магазинов. Назначим на утро, в следующую субботу. Да, и налепи несколько штук на деревья в парке. У Патрика есть ксерокс, так что труда не составит.

И она отправилась за следующей кучей.

Я не сводила глаз с сапожек от Гуччи. Просто потрясающие! Пурпурная кожа с замшей, изящные, мягкие. Я примерила их, и тут как раз вернулась Кэролайн.

– Скажи, а я могу взять их по этой цене? – спросила я.

– Да бери что хочешь!

Я присовокупила к сапожкам жакет от Пола Кастелло радужной расцветки и шелковый шарф от Ива Сен-Лорана. И мне почему-то стало смешно. Ведь еще относительно недавно знаменитые модельеры буквально заваливали меня своими нарядами, для них было престижно увидеть свои произведения на «ипсуичской прелестнице Ральфа Мертона». И вот теперь меня заваливают ими снова.

Я написала и размножила объявления. Я расклеила их возле магазинов, приколола к стволам деревьев. Я честно отработала свою долю. И, как и следовало ожидать, меня пригласили руководить распродажей в субботу утром, потому как Кэролайн сочла, что на улице слишком холодно, а на деле у нее просто разболелась с похмелья голова. И конечно же, на мне были ее знаменитые сапожки от Гуччи.

– О Боже мой, Анжела, какого дьявола я их выбросила? – заявила она, выйдя из дома и не сводя глаз с моих ног. – Я, должно быть, совсем рехнулась! На тебе они смотрятся просто шикарно!

Она была права: смотрелись они на мне действительно шикарно. Судя по всему, Кэролайн надевала их раза два, не больше.

К полудню почти все вещи оказались распроданы. Большую их часть купила диковатого вида женщина с копной спутанных рыжих волос на голове. Она не вымолвила ни слова, лишь откладывала в сторону то платье, то костюм, то пару туфель. Я тоже молча наблюдала за ней. Наконец она отошла от стола, окинула меня каким-то странным взглядом и достала толстую пачку двадцатифунтовых банкнот.

– Прошу вас, дорогая, – протянула она с мягким ирландским акцентом. – Следует сказать, вы полная дура. Эти вещи стоят гораздо дороже. Вам еще учиться и учиться.

И она дала мне визитку. На ней значилось: «Торговый центр модельной одежды. Управляющий – Абигайль О'Коннор». Был указан также адрес в Найтсбридже и телефон.

– Позвоните, если надумаете устроить еще одну чистку гардероба, – сказала она. – И вообще, загляните как-нибудь. Получите удовольствие. В таких заведениях, как наше, больше узнаешь о жизни. – Она рассмеялась и откинула со лба рыжие пряди. – А теперь, дорогая, не могли бы вы помочь погрузить все это?

Кэролайн появилась как раз в тот момент, когда последние предметы ее туалета скрылись в багажнике фургона. Я показала ей визитку. Кэролайн фыркнула:

– Ты хочешь сказать, меня как липку ободрала какая-то акула с барахолки вторсырья?