- Кровавые трагедии, господа, подобные бездненской, принадлежат истории.

Он заговорил о вдохновляющих переменах в России.

- Россия, господа, на пороге обязательного начального обучения. Это означает всенародную грамотность! Лучшие люди и гении нашего отечества всегда, мечтали об этом. В правительстве, как, вероятно, всем вам известно, этот вопрос всесторонне изучается. Последуют великие решения, а осуществлять их, господа, нам с вами!..

Сидят помещики, раздумывают по поводу "вдохновляющих перемен", а лица кислые...

Прения по докладу не развернулись: давала себя знать близость готовящегося бала. Дамы-устроительницы все нетерпеливее заглядывали в дверь, строя недовольные гримасы: залы-де существуют для танцев, а не для скучных рассуждений мужчин.

Поднявшись на трибуну для заключительного слова, Илья Николаевич озабоченно посмотрел на часы. А из зала: "Господин Ульянов, не торопитесь... Хотим вас дослушать!" Голос прозвучал не одиноко. В зале воцарилась благожелательная тишина.

Кто же в результате доклада, который он провел как честную битву, взял его сторону? Только не архиерей и не члены губернского совета! Да и уездные деятели огорчили его... Но в зале труженики народного образования - учителя, попечители и попечительницы начальных школ, почетные при школах блюстители все это люди из местной интеллигенции, даже из уездов приехали на инспекторский доклад.

Илья Николаевич кратко изложил программу своей предстоящей деятельности, отвесил залу низкий поклон и под аплодисменты сошел с трибуны.

Откуда ни возьмись - Назарьев. Сквозь толпу пробился к кафедре.

- Радуюсь вашей победе! А вдвойне рад тому, что нашего дундука вы обратили в бегство... Смотрите на архиерея! - быстро закончил Назарьев.

Владыко что-то объявлял скорбным голосом.

Ульянов прислушался. Оказывается, председатель Симбирского уездного училищного совета сложил с себя председательские полномочия.

Впоследствии В. Н. Назарьев написал об этих днях такие строки:

"Произошло нечто неожиданное... Точно вдруг среди суровой, слишком долго затянувшейся зимы настежь распахнулось наглухо запертое окно и в него полились лучи яркого солнечного дня. Да, это была настоящая весна, это было время всяких неожиданностей и только что не чудес. Да и как же не назвать чудом появление в наших палестинах таких людей, как Илья Николаевич Ульянов, единственный в то время инспектор народных школ на всю губернию, с первого же шага отдавший всю свою душу возложенной на него обязанности". Это строки из корреспонденции Назарьева, опубликованной в столичной печати.

* * *

- Господин Ульянов, ну зачем так официально?..

Губернатор даже руками развел. Торопливо встал с кресла и, обойдя свой обширный письменный стол, мелкими проворными шажками двинулся навстречу инспектору. Взял его руку в обе свои, мягко пожурил:

- Я пригласил вас... хотелось запросто побеседовать. А вы в полном параде!

Хозяин посмотрел на себя. Был он в простецком архалуке с застежкой на крючках, на ногах - мягкие, домашние, уютно стоптанные полусапожки. Только брюки с генеральским шитьем свидетельствовали о сановитости мило улыбавшегося старика.

Ульянов стоял навытяжку, весь внутренне напрягшись. Визиты по начальству были для него мукой. Ты уже не свободно мыслящий человек, а чиновник такого-то класса, облаченный в темно-синий мундир с такими-то знаками ведомства народного просвещения. Мало того, ты раб своего чина и своего мундира. Вступает в действие этикет. Параграфы этикета вертят тобой, как болванчиком, и усердно толкают в шею, требуя чуть ли не на каждом шагу поклонов...

Сели в кресла. Друг перед другом.

Губернатор улыбается, и Ульянову в ожидании разговора ничего не остается, как улыбаться.

Старик вздохнул и выразил сожаление, что не сумел присутствовать на докладе господина инспектора народных училищ.

- Впрочем, наслышан, наслышан... В городе только и разговоров... Губернатор откинулся в кресле, и взгляд его вдруг стал сверлящим. - Так сколько вы у нас насчитали школ, господин Ульянов?

Илья Николаевич, будто не замечая недобрых огоньков в глазах хозяина, повторил названную в докладе цифру.

Губернатор зло рассмеялся:

- Вот удивительно! А наши земцы насчитывают четыреста шестьдесят!.. Впрочем... - Тут он сложил крестом руки на груди. - Не спорю, не спорю... Вы же, насколько мне известно, ученый математик!

Илья Николаевич не ответил на колкость. Тут старик перенес свой гнев на земцев: его, своего начальника губернии, в какое положение поставили перед министром!

Губернатор что-то обдумывал, и выражение его лица не сулило приятностей. Ульянов заговорил, опережая его:

- Господин губернатор, я надеюсь, что наша Симбирская губерния будет иметь четыреста шестьдесят школ.

Тот пристально посмотрел на собеседника. Быть может, он уже видел, что инспектор, ощутив всемогущество начальника губернии, идет на попятный: зачеркивает свои пакостные 89 и восстанавливает в правах число 460?

Но Ульянов закончил фразу так:

- Четыреста шестьдесят школ на протяжении ближайших нескольких лет. - И продолжал: - В самой школьной сети, как она ни запущена, бьется пульс жизни. В нищете и неустройстве, а как беззаветно трудятся иные сельские учителя... В сегодняшнем номере "Губернских ведомостей" я опубликовал нескольким из них благодарность... Вы уже смотрели, ваше сиятельство, газету?

Губернатор сидел удрученный. Пришлось повторить вопрос, чтобы он очнулся.

Позвонил - и ему подали свежий номер губернской газеты.

Илья Николаевич помог найти публикацию.

Продолжая развивать свои планы, он добился того, что губернатор спросил заинтересованно:

- Вы считаете, господин Ульянов, что и я могу чем-нибудь помочь делу, о котором вы столь увлеченно печетесь?

- Несомненно! - И Ульянов тут же подсказал губернатору ряд полезных для школьного дела мероприятий. - Особенно важно, господин губернатор, чтобы интересами народного образования прониклись чины низшей государственной администрации. К примеру, волостной старшина может оказать нам, просвещенцам, неоценимую помощь, разумеется, если захочет.

- А я ему, такому-сякому, прикажу захотеть! - И губернатор, в сознании своего могущества, движением руки распушил бакенбарды. - Волостные старшины, дорогой господин Ульянов, главная моя опора в гуще мужиков. Я бы сказал, мои волостные губернаторы! И смею заверить, что среди этих верных мне служак вы встретите такое же полное понимание, как и у меня - губернатора губернского.

Он улыбнулся, как бы приглашая собеседника оценить его сиятельное остроумие. В ответ на приглашение улыбнулся и Ульянов.

- Ну а теперь, - внезапно воскликнул губернатор, - услуга за услугу!

Встретились глазами. Илья Николаевич, настораживаясь, поглубже сел в кресло: "Вот оно, ради чего он меня вызвал!"

Хозяин встал, прошелся, повернул голову и через плечо:

- А дамы в претензии на вас! "Ожидали, - говорят, - ожидали, когда наконец господин Ульянов кончит доклад, а он и на бал не остался".

- Я не танцую, ваше сиятельство!

Тот с живостью обернулся:

- Не верю! Не допускаю мысли!

Опять сел напротив Ульянова. Помолчал. Грустно склонил голову:

- Мой друг, вы обидели первую в губернии красавицу - нашу пленительную Лизет...

Оказывается, на балу танцевала госпожа фон Гольц.

- Вы с ней знакомы, господин Ульянов. Лизет очарована вашим умом, тактом, ученостью. И скажу по секрету, ищет вашей дружбы... Боже... - Тут губернатор восторженно, закатил глаза. - Пройтись с Лизет в вихре вальса... А голубая мазурка на рассвете... Трам-тара-рам-там-там!.. - Он притопнул ножкой по паркету. - И все это, мой друг, предназначалось вам. Бедняжка отказала множеству кавалеров...

Илья Николаевич уже догадывался, что губернатор не устоял перед красавицей. Сказал что-нибудь вроде: "Ма шер Лизет, считайте, что вы утверждены учительницей. А с инспектором Ульяновым я формальности улажу!"

От одной этой мысли все вскипело в нем. Такого приказа и сам губернатор от него не дождется! Илья Николаевич набрался духу.

- Ваше сиятельство! - прервал он сладкозвучную речь. - Вы правы. Я не оказался достойным кавалером. Но хочу быть рыцарем в отношении госпожи фон Гольц!

Губернатор умолк. С интересом уставился на собеседника.

- Что там учительство! - начал Ульянов, спеша вырвать инициативу. Возня с крестьянскими ребятишками, трата нервов... - Тут Ульянов для выразительности сморщил нос. - Нет, это не для мадам фон Гольц! Большому кораблю, как говорится, большое плавание!

- Ну-те, ну-те... - оживился хозяин, вместе с креслом придвигаясь к Ульянову.

Илья Николаевич напомнил, сколь мизерны средства, ассигнуемые на школьное дело и казной, и земством (при упоминании земства губернатор с презрением махнул рукой), и сказал, что в этих условиях приходится рассчитывать на отзывчивость общества.

- Вообразите, ваше сиятельство, подписной лист в руках госпожи фон Гольц! Уверен: богатейшие люди губернии откроют перед нею кошелек!

Хозяин был застигнут врасплох.

- Вы полагаете? - промямлил он. - Кто же у нас уж такие богачи?..

Ульянов пошел в лоб.

- За вами почин! - Он взял с губернаторского письменного стола лист бумаги, обмакнул перо.

- Сколько?.. - буркнул тот, явно сдаваясь.

Ульянов проявил деликатность: не определил суммы взноса. Только сказал:

- Надеюсь, не станете возражать, если я о сделанном вами благородном почине дам публикацию в "Губернских ведомостях"? Это послужило бы убедительным примером для многих...

- Подписываюсь на всю мою наличность! - объявил губернатор, весьма довольный собой. - Здесь двести тридцать рублей семьдесят одна копейка. Извольте, господин Ульянов, принять деньги.

- Полагаю, что этот лист с вашей подписью и проставленной вами суммой пожертвования следует переслать... - Илья Николаевич сделал паузу, предоставляя губернатору догадаться.

Тот улыбкой поблагодарил его и позвонил.

- Запечатать, - приказал он вбежавшему курьеру, - и госпоже фон Гольц. Отправить с фельдъегерем! В собственные руки!

* * *

Ульянов покинул дом губернатора очень довольный собой. Сам удивился своей находчивости. Но с волками жить - по-волчьи выть!

Привлечена к делу фон Гольц. Насчет этой барыньки Илья Николаевич не строил иллюзий. Не удивится, если "красавица Лизет" швырнет подписной лист в лицо, да не фельдъегерю, а самому губернатору.

Ульянову казалось, что он видит ее насквозь. Да, он был наблюдателен, как и свойственно хорошему педагогу. Но вместе с тем - кристально честен. А очень честные люди порой не способны разглядеть во всей глубине мерзость человеческой натуры, таящуюся, скажем, под личиной златокудрого ангела. И расплачиваются за это...

Но не будем забегать вперед. Пока что поступили сведения, что госпожа фон Гольц подписной лист приняла.

"Симбирские губернские ведомости" не замедлили оповестить публику о благородном почине господина губернатора (сумма пожертвования была выделена жирным шрифтом).

В уважение к хозяину поднатужились земские деятели: несколько увеличили пособия сельским школам.

А государственная казна? Она верна себе: как и в предыдущие годы, ассигновала на начальное образование в губернии круглый... нуль.

И раскошелиться пришлось прежде всего мужику. В каждом бюджетном рубле - 85 копеек крестьянских... Сколько же на нем, мужике, платежей? Подать в казну отдай, выкупные за помещичьи земли снеси, вот и земство свое требует - установило земские сборы...

Крестьянин мыслит практически. Уважает арифметику. "Дважды два да трижды три" - плати, господин заезжий купец, правильную сумму за зерно, что тебе смолочено, за куделю, за овчины!

А к чтению, письму недоверие. Крестьянин негодует: "Мальчишка две, а то и три зимы потерял, а читать не может... Да на кой ляд нам такая школа!"

Илья Николаевич говаривал по этому поводу учителям:

- Жертву буквослагательного способа гениально показал Гоголь. Вспомните чичиковского Петрушку: "...все читал с равным вниманием; если бы ему подвернули химию, он и от нее бы не отказался. Ему нравилось не то, о чем читал он, но больше самое чтение, или, лучше сказать, процесс самого чтения, что вот-де из букв вечно выходит какое-нибудь слово, которое, иной раз, черт знает, что и значит".

Полный переворот в обучении грамоте нес "звуковой метод", разработанный передовой педагогикой, и Ульянов был страстным его пропагандистом. Изначальный в руках учителя материал здесь не буква, а полное слово. Слово звучит в классе, ученики повторяют его вслед за учителем - слово, во всех его красках, со всей музыкальностью, на полную глубину смысла, затем при помощи учителя (незаметной!) дети расчленяют слово на слоги, а там, не затрачивая особых усилий, добираются и до букв... Не проходит и года, как ученик, не умевший книгу раскрыть, уже бойко и осмысленно читает!

"Зеленый шум, весенний шум... Идет-гудет..." Звуковой способ, мыслилось Ульянову, несет в школы дыхание весны. Да и мужик увидит толк в школьном обучении детей.

"Да, он беспортошный, - говорил себе Ульянов, - да, у него пустой от поборов карман. Но... но он, наш мужичок, вместе с тем и несметно богат! Мудростью богат народной, мудростью!.. - И заключил: - Вот это богатство свое, которого никто не в силах отнять, мужик и положит полной пястью на школы!"

* * *

Ульянов обернулся и, не без труда оторвавшись от работы, встал навстречу щегольски, уже по-летнему одетым посетителям.

На пороге Назарьев. Улыбается с таким видом, что вот-вот преподнесет сюрприз. Сюрпризом оказался его спутник.

- Привел и представляю вам, Илья Николаевич, нашего нового председателя уездного училищного совета: Николай Александрович Языков.

- Не родственник ли вы, Николай Александрович, - заинтересовался Ульянов, - известного поэта Языкова? Друга Пушкина?

- Кузен, - опередил его ответом Назарьев.

А тот лишь смущенно поклонился.

Короткая церемония знакомства - и приступили к делу. Ульянов разложил на столе материалы своего зимнего объезда губернии; все было проанализировано, приведено в систему.

В заключение беседы Илья Николаевич развернул на столе чертеж школьного здания.

- На ваш суд и усмотрение, господа!

Языков осторожно заглянул в чертеж, мало что понял в нем и спросил:

- Это у нас в земстве изготовили, в строительном отделе?

Ульянов усмехнулся: