Обратившись к сочинениям Песталоцци, Ульянов долго вглядывался в портрет "благородного и бескорыстного филантропа-воспитателя", как назвал швейцарца Добролюбов, высоко ценивший педагогическое творчество Песталоцци.

Иоганн Генрих Песталоцци... Портрет 1811 года, следовательно, великому педагогу здесь 64 года. А на вид и вовсе старик. Испещренное морщинами и морщинками добрейшее лицо, которому особенную теплоту придает мечтательность во взгляде.

Он обивал пороги швейцарских лавочников и ростовщиков, взывая к ним: "Высокоблагородные, высокочтимые господа, благородные друзья человечества и покровители!.." А потом, подавленный глухим равнодушием состоятельных сограждан к своему делу, в письмах к друзьям говорил с отчаянием: "Я хочу попасть к какому-либо министру, который был бы человеком... если таковой на земле существует!"

Он умер в нищете.

"Наследие этого великого педагога, - сказал К. Д. Ушинский, - принесло и приносит человечеству больше пользы, чем открытие Америки!"

* * *

...Вспоминая с теплым чувством Пензу, Илья Николаевич перечитал некоторые из сохранившихся у него писем. О, бывшие воспитанники не забывают его! "...Остаюсь преданным Вам слугою П. Филатов".

"Филатов! - оживился Илья Николаевич. - Ну как же, делал изрядные успехи в математике! Но жаль, надежд не оправдал. "Любил, - пишет, математику, пока преподавали ее вы, Илья Николаевич". Пришлось посоветовать Филатову заняться чем-нибудь другим".

Еще письмо. Это, пока попало в Нижний, совершило кружной путь из Пензы в Астрахань. "Мы очень любим Илью Николаевича и вас тоже, Василий Николаевич!!!" Целый частокол из восклицательных знаков. Письмо без подписи, но нетрудно было догадаться, что оно от драчунов из Дворянского института.

Особенно трогали Илью Николаевича письма воспитанников, которые из шалопаев превратились в достойных уважения людей и помнят своего учителя. "Вы вносили в нашу жизнь честный взгляд и высокие нравственные принципы".

Отправляясь в деревню, Ульянов испытывал глубокую и радостную потребность стать чище, лучше, чем он есть. Именно так бывает с человеком, способным совершить подвиг, на пороге подвига.

* * *

...Поездка на тройке с красавцем ямщиком окончилась: подорожная не предусматривала заездов с тракта в стороны. Пришлось нанимать обывательские подводы, а то и пешком шагать.

В официальных сведениях о школьной сети, которыми он запасся в Симбирске, между прочим значилось: "Село такое-то. За выбытием учителя и до определения нового с детьми занимается сама владетельница села госпожа фон Гольц".

"Владетельница села" "Девятый год, как отменено крепостное право, а они все еще пишут по старинке!" Однако инспектор Ульянов отправился к госпоже фон Гольц с самыми лучшими намерениями. Все-таки с ее стороны любезность заменять учителя.

Добрался до деревни. Вошел в класс - и от неожиданности замер у порога.

Взора не оторвать: перед ним - женщина небесной красоты: златокудрая, огромные голубые глаза.. Воздушно-грациозна...

Спохватившись, он подчеркнуто официально назвал себя.

Но что это? Из глаз красавицы вдруг хлынули слезы, она воздела руки к небу, потом протянула их навстречу инспектору и бурно заговорила по-французски.

Илья Николаевич в затруднении. Пытается уловить смысл негодующего потока слов. Где-то внутри кольнуло укором: "Ведь учила же Маша французскому, так нет, не нашел время усовершенствоваться!"

Впрочем, достаточно было взглянуть на детей, чтобы почувствовать: произошло что-то из ряда вон выходящее. За партами - ни одного. Дети сбились в кучу, глаза горят.

Илья Николаевич хлопнул в ладоши и спокойно, с улыбкой приблизился к детям: те доверчиво расступились

- Дети, кто из вас быстрее, кто ловчее? По счету три садитесь за парты, только не перепутайте места. Ну-ка, погляжу!

Дробный топот сапог вперемешку с шарканьем лаптей - и ребятишки расселись. Тотчас замахали кому-то:

- Фенька... Садись... Сказано же!

Откуда ни возьмись - девочка. Таилась где-то. Глядит Илья Николаевичнастолько зареванная, что всего и приметного на лице - красный распухший нос.

Госпожа фон Гольц вмиг прервала стенания - и тонкая холеная рука в кольцах ударила девочку по голове.

- Мадам, - прошептал Илья Николаевич, дрожа от возмущения, - это омерзительно! - И тут же повернулся к классу: - Дети, ваша учительница распускает вас по домам. На сегодня уроки окончены. До свидания.

Госпожа фон Гольц поднесла к носу флакончик с нюхательной солью и замирающим голосом попросила:

- Пошлите за мужем, мне плохо...

Илья Николаевич вышел на крыльцо, послал человека за господином фон Гольцем и возвратился в класс.

- Скажите, госпожа фон Гольц, девочка, которую вы едва не оскальпировали, видимо, в чем-то тяжко провинилась?

Ответа не последовало.

Илья Николаевич, помолчав, сказал:

- Ну что ж, пока оставим это в стороне. Обратимся к предмету школьных занятий. Вывешенного расписания уроков я не вижу... Не будете ли вы любезны устно посвятить меня...

Госпожа фон Гольц вдруг взорвалась:

- Нет, это ужас что происходит... Ужас, ужас! - И кинула перед инспектором на стол скомканную бумажку.

Илья Николаевич прочитал: "Кирюша, я тебя люблю. Давай вместе ходить в школу".

- Девчонке двенадцать лет, - продолжала барынька. - Едва каракулями, как можете убедиться, складывает слова - и уже любовь! Становится страшно, какое в народе падение нравов... И все это после злосчастного девятнадцатого февраля!

Из сетований помещицы Илья Николаевич наконец узнал, что произошло в классе. Перехватив безобидную детскую записку, барынька позволила себе грубо оскорбить девочку и мальчика, издевалась над ними, требовала нелепых признаний и настолько поранила души детей, что урок в самом деле едва не завершился омерзительной свалкой.

"Эту госпожу и дня нельзя терпеть в школе", - мысленно решил Илья Николаевич, когда, звякнув шпорами, в избу вошел крупный мужчина в охотничьей куртке и в ботфортах офицерского образца. Он был статен, породист. И тут Илья Николаевич обнаружил, что глаза вошедшего ничего не выражают: словно под белесыми бровями, среди белесых ресниц пришиты оловянные пуговицы.

Госпожа фон Гольц представила мужчин друг другу. Оба ограничились полупоклоном, не подавая руки.

Помещик тем не менее счел уместным сказать несколько слов:

- Моя жена, господин чиновник, весьма успешно занимается с крестьянскими детьми, не правда ли? Мне эти благородные порывы, признаться, не очень по душе, такое опрощение! Но...

Легкий взрыв скрипучего смеха - и господин фон Гольц принялся играть стеком, подбрасывая его перед собой и выделывая довольно ловко разные жонглерские штучки. Жонглировал, не прерывая речи:

- Никаких посторонних учителей мы в нашей школе видеть не желаем. Но требуется формальное утверждение в должности, не правда ли? Скажите, куда я должен обратиться: к предводителю дворянства? К губернатору?

Илья Николаевич мог бы сказать, что учителей назначает он, как инспектор народных училищ. Но не сказал. Что-то удержало его от продолжения разговора с этими людьми.

С тяжелым сердцем уходил он от "владетельницы села".

* * *

Приехал в другую деревню. Здесь по документам значилась школа. А школы нет. Илья Николаевич, смеясь, сказал словами Некрасова:

Кузьминское богатое,

А пуще того - грязное

Торговое село.

И следом:

Дом с надписью: училище,

Пустой, забитый наглухо...

Школа обнаружилась только в соседнем селе, при церкви. Сторож снял навесной замок, толкнул дверь. Илья Николаевич оказался среди сырых каменных стен. Сразу же у порога ларь с каким-то хламом, тут же - лопаты, метлы. Подальше, в углу, - крест, приготовленный для могилы... Тусклый свет из забранного решеткой окошка под потолком.

Церковная караулка... Но при чем тут школа? Однако в караулке классная доска, столы для занятий, при них лавки, на потолке висячая керосиновая лампа...

Илья Николаевич долго стоял молча. Потом обернулся к сторожу, сказал хмуро:

- Надо проветривать помещение, здесь собираются дети!

- Ась? - отозвался сторож, не сразу поняв, что от него требует приезжий господин. Потом сказал равнодушно: - С середы не собираются.

Еще того не легче: со среды, а нынче уже пятница! Оказывается, учительствует здесь священник. Но подошли требы, он и уехал по приходу.

- В воскресенье к обедне воротится, - пояснил сторож. - Службу служить.

Илья Николаевич уважал пастырский труд священнослужителей и в требах видел акт гуманности: отпустить грехи умирающему, утешить болящего, укрепить в вере заблудшего, как же без этого? Но требы требами, а срывать занятия в школе непозволительно!

Волостной старшина, средних лет упитанный мужчина, как видно, был уже оповещен о появившемся из губернии чиновнике. В присутственную комнату вышел при регалии - с цепью на шее.

Илья Николаевич подал руку. В ответ - подобострастное выражение лица и бережное, как к хрупкому сосуду, прикосновение к инспекторской руке толстых коротких пальцев.

Сели.

Илья Николаевич выразил сожаление, что школа уже несколько дней бездействует.

Глаза старшины загорелись злым огоньком.

- Да что я... Ежели отец Серафим лишку потребляет... - И он принялся сваливать всю вину на священника.

- Я просил бы собрать школьников, - перебил его излияния инспектор, несколько мальчиков и девочек. Возможно это?

Старшина вскочил.

- Это мы в сей момент. Соцкой!

Отправил сотского за школьниками и сам взялся за шапку.

- А вы, господин старшина, мне не помешаете. Отнюдь. Дело у нас с вами общее.

И Илья Николаевич кратко ознакомил собеседника с правительственными узаконениями, направленными на улучшение школьного дела.

Старшина сидел с покорным видом:

- Это мы тоже можем понять.

- В таком случае... простите, как ваше имя-отчество? Герасим Матвеевич? Очень приятно. А мое - Илья Николаевич... Так вот что, Герасим Матвеевич, надо обзаводиться нам в селе приличной школой. Я, как инспектор, располагаю средствами, чтобы купить для школы дом. Желательна изба-пятистенок, чтобы при школе было и жилье для учителей. Плохого дома не возьму: помещения должны быть чистыми, светлыми, теплыми... Что вы на это скажете? Найдется продавец? Ведь село ваше не маленькое?

Старшина поскреб в затылке, процедил жарко:

- Тестя бы надо прошшупать, дак ведь...

Вскочил, забегал по комнате.

Вгорячах даже постороннего перестал стесняться, развивая мысль о том, как он поживится за счет тестя: старика - за порог, а избу его, пятистенку, на торги!

Он и на чиновника поглядывал уже без всякого уважения: мол, в тебе и виду-то никакого, никакой солидности, и не такие из губернии налетали, да отскакивали!

Илья Николаевич под этими взглядами только поеживался. "Сожрет, подтрунивал над собой, - и не будет на свете инспектора, только фуражка останется, козловые сапоги да башлык... Заодно с тестем сожрет. Бррр... Это же людоед. Людоед на воеводстве!"

Между тем в комнату вошли дети.

Старшина мигом за дверь. Илья Николаевич только усмехнулся ему вслед: "Ну, теперь этому деятелю не до школьных дел! Побежал тестя обкручивать..."

Усадив детишек на скамью, Илья Николаевич достал камертон и ударил пальцем по его вилочке.

- До-о-о... - поддержал он голосом звучащий металл. Поднес вилочку к уху мальчика, девочки, опять мальчика. - До-о-о, до-о-о... - требовательно повторял он, пока, и у детишек губы не раскрылись.

Но лишь один из пятерых не сфальшивил. Илья Николаевич одобрительно кивнул мальчику, тотчас провел его по дорожке звуков: вверх - вниз. Мальчик одолел почти полную октаву.

Илья Николаевич записал фамилию мальчика с пометкой: "Хор. слух". Однако на отца Серафима рассердился. Как же так, чтобы священник, у кого вся служба из песнопений, не удосужился хотя бы слух развить у школьников!

Илья Николаевич любил пение. Был у него и голос - небольшой, но приятного тембра. Мария Александровна заметила, что особенно удаются ему песни задушевные, лирические, это и учла, составляя с мужем домашний дуэт.

Был он поборником певческой культуры. Не без его участия сложился хор воспитанников в Пензенском дворянском институте; приохотил он к пению и многих гимназистов в Нижнем Новгороде. А в должность инспектора народных училищ вступил уже с целой программой развития школьных хоров. Основы ее взял у корифеев педагогической науки, которую только что заново проштудировал.

Для малышей в классе песенка, как глоток свежего воздуха среди трудного урока. Для более взрослых ребят - это уже и приобщение к искусству; а искусство со своей стороны облагораживает характер. Особенно важно, полагал Ульянов, чтобы музыкально грамотной вырастала деревенская детвора: кто же, как не крестьянин - не только слухом, но и душой, - воспримет, сохранит и приумножит бесценные сокровища песенного творчества народа?..

Илья Николаевич убрал камертон и дал детям учебник Ушинского "Детский мир".

- Раскройте на сорок третьей странице.

Дети запутались в поисках - пришлось прийти им на помощь.

- А теперь послушаем басню Крылова "Петух и жемчужное зерно". - И Илья Николаевич протянул книжку мальчику, что выделился на пении: - Читай, Федя Сорокин. Читай громко и не торопясь.

И тут... уму непостижимо, что тут началось! Словно камней насовали в рот мальчику, лишив его способности к членораздельной речи:

- На... на... ной... нуй... ный... на-во-во... вай, вей, вой... на во-за, зой, зуй...