Он выпустил из толстеньких пальцев орудия труда - нож, вилку, пошлепал себя ладонями по щекам и, наливая вино в стаканы, уже не шутливо, а серьезно сказал:

- Я - пью, а вы - не пьете, и ваша осторожность, хмурое личико ваше... не то чтобы стесняют меня, - я стесняться не мастер, - но все-таки мешают. Среди племени, населяющего этот город, я - чужой человек, туземцы относятся ко мне враждебно. У них тут сохранилось родовое начало и вообще... как будто преобладают мошенники.

Опираясь локтями на стол, поддерживая ладонью подбородок, он протянул над столом левую руку с бокалом вина в ней, и бесцветные глаза его смотрели в лицо Самгина нехорошо, как будто вызывающе. В его звонком голосе звучали едкие, задорные ноты.

"С ним нужно вести себя мягче", - решил Самгин, вспомнив Бердникова, чокнулся с его стаканом и сказал:

- Вероятно, на моем настроении сказывается усталость, я - с дороги.

- Предположим, - полусогласился Тагильский. - И вспомним, что хотя убита как будто и ростовщица, но ведь вы не Раскольников, я - не Порфирий. Вспомним также, что несколько лет тому назад мы рассуждали о Марксе... и так далее. Ваше здоровье!

Выпили. Тагильский продолжал:

- Итак: с одной стороны - богатое выморочное имущество и все документы на право обладания оным - в руках жуликоватых туземцев. Понимаете?

- Понимаю, - сказал Самгин.

- С другой: в одном из шкафов магазина найдено порядочное количество нелегальной литературы эсдеков и дружеские - на ты - письма к Зотовой какого-то марксиста, вероучителя и остроумца. На кой дьявол богатой бабе хранить у себя нелегальщину? А посему предполагается, что это ваше имущество.

Самгин выпрямился и сердито спросил:

- Вы - допрашиваете?

- Не допрашиваю и не спрашиваю, а рассказываю: предполагается, сказал Тагильский, прикрыв глаза жирными подушечками век, на коже его лба шевелились легкие морщины. - Интересы клиентки вашей весьма разнообразны: у нее оказалось солидное количество редчайших древнепечатных книг и сектантских рукописей, - раздумчиво проговорил Тагильский.

Воздух на улице как будто наполнился серой пылью, стекла окон запотели, в комнате образовался дымный сумрак, - Самгин хотел зажечь лампу.

- Не стоит, - тихо сказал Тагильский. - Темнота отлично сближает людей... в некоторых случаях. Правом допрашивать вас я - не облечен. Пришел к вам не как лицо прокурорского надзора, а как интеллигент к таковому же, пришел на предмет консультации по некоему весьма темному делу. Вы можете поверить в это?

- Да, - не сразу сказал Самгин, очень встревоженный. Вспомнилось заявление следователя о показаниях Безбедова, а теперь вот еще нелегальщина.

- Да, я вам верю, - повторил он, и ему показалось, что даже мускулы его напряглись, как пред прыжком через яму.

"Ловит он меня или-что?"-думал он, а Тагильский говорил:

- Из этого дела можно состряпать уголовный процесс с политической подкладкой, и на нем можно хапнуть большие деньги. Я - за то, чтоб разворовали деньги и - успокоились. Для этого необходимо, чтоб Безбедов сознался в убийстве. Как вы думаете - был у него мотив?

- Да, был, - уверенно ответил Самгин.

- Какой?

- Месть.

- Правильно, подтверждается его письмами, - с удовольствием произнес Тагильский. - Расскажите о нем, - предложил он, закуривая папиросу, взятую у Самгина. Самгин тоже закурил и начал осторожно рассказывать о Безбедове. Он очень хотел верить этому круглому человечку со свиными глазками и лицом привычного пьяницы, но - не верил ему. Во всем, что говорил Тагильский, чувствовалась какая-то правда, но чувствовалась и угроза быть вовлеченным в громкий уголовный процесс, в котором не хотелось бы участвовать даже в качестве свидетеля, а ведь могут пристегнуть и в качестве соучастника. Оправдают за недоказанностью обвинения, так - все равно на него будет брошена тень.

"Я - не Иванов, не Ефимов, а - Самгин. Фамилия - редкая. Самгин? Это гот, который... Я - беззащитен", - тревожно соображал Самгин. Тагильский прервал его рассказ:

- Ну, вообще - кретин, ничтожество этот Безбедов. Для алиби ему не хватает полутора или двух десятков минут. Он требует, чтоб вы защищали его...

Самгин молчал, повторяя про себя:

"Беззащитен".

В комнате стало совсем темно. Самгин тихо спросил:

- Я зажгу лампу?

- Зажгите лампу, - в тон ему ответил Тагильский, и покуда Клим зажигал спички, а они ломались, гость сказал нечто значительное:

- Мы мало знаем друг друга и, насколько помню, в прошлом не испытывали взаимной симпатии. Наверняка, мой визит вызывает у вас кое-какие подозрения. Это - естественно. Вероятно, я еще более усилю подозрения ваши, если скажу, что не являюсь защитником кого-то или чего-то. Защищаю я только себя, потому что не хочу попасть в грязную историю. Возможность эта грозит и вам. А посему мы, временно, должны заключить оборонительный союз. Можно бы и наступательный, то есть осведомить прессу, но - это, пока, преждевременно.

"Успокаивает, - сообразил Самгин. - Врет". - И сказал вполголоса:

- Я очень хорошо помню вас, но не могу сказать, что вы возбуждали у меня антипатию.

- Ну, и не говорите, - посоветовал Тагильский. При огне лицо его стало как будто благообразнее: похудело, опали щеки, шире открылись глаза и как-то добродушно заершились усы. Если б он был выше ростом и не так толст, он был бы похож на офицера какого-нибудь запасного батальона, размещенного в глухом уездном городе.

- Стратонова - помните? - спросил он. - Октябрист. Построил большой кожевенный завод на правительственную субсидию. Речи Прейса, конечно, читаете. Не блестяще ораторствует. Унылое зрелище являет собою русский либерал. А Государственная дума наша - любительский спектакль. Н-да. Пригласили на роль укротителя и спасителя саратовского губернатора. Мужчина - видный, но - дуракоподобный и хвастун... В прошлом году я с ним и компанией на охоту ездил, слышал, как он рассказывал родословную свою. Невежда в генеалогии, как и в экономике. Забыл о предке своем, убитом в Севастополе матросами, кажется - в тридцатых годах.

Он насадил пробку на вилку и, говоря, ударял пробкой по краю бокала, аккомпанируя словам своим стеклянным звоном, звон этот был неприятен Самгину, мешал ему определить: можно ли и насколько можно верить искренности Тагильского? А Тагильский, прищурив левый глаз, продолжая говорить все так же быстро и едко, думал, видимо, не о том, что говорил.

- Хвастал мудростью отца, который писал против общины, за фермерское хуторское - хозяйство, и называл его поклонником Иммануила Канта, а папаша-то Огюсту Конту поклонялся и даже сочиненьишко написал о естественно-научных законах в области социальной. Я, знаете, генеалогией дворянских фамилий занимался, меня интересовала роль иностранцев в строительстве российской империи...

И вдруг, перестав звонить, он сказал:

- Безбедов очень... верят вам. Я думаю, что вы могли бы убедить его сознаться в убийстве. Участие защитника в предварительном судебном следствии - не допускается, до вручения обвиняемому обвинительного акта, но... Вы подумайте на эту тему.

Гость встал и этим вызвал у хозяина легкий вздох облегчения.

- Чтоб не... тревожить вас официальностями, я, денечка через два, зайду к вам, - сказал Тагильский, протянув Самгину руку, - рука мягкая, очень горячая. - Претендую на доверие ваше в этом... скверненьком дельце, сказал он и первый раз так широко усмехнулся, что все его лицо как бы растаяло, щеки расползлись к ушам, растянув рот, обнажив мелкие зубы грызуна. Эта улыбка испугала Самгина.

"Нет, он - негодяй!"

Но толстенький человек перекатился в прихожую и там, вполголоса, сказал:

- Вот что - все может быть! И если у вас имеется какая-нибудь нелегальщина, так лучше, чтоб ее не было...

Ощутив нервную дрожь, точно его уколола игла, Самгин глухо спросил:

- Зотова служила в департаменте полиции?

- Ка-ак? Ах, дьявольщина, - пробормотал Тагильский, взмахнув руками. Это - что? Догадка? Уверенность? Есть факты?

- Догадка, - тихо сказал Самгин. Тагильский свистнул:

- А - фактов нет?

- Нет. Но иногда мне думалось...

- Догадка есть суждение, требующее фактов. А, по Канту, не всякое суждение есть познание, - раздумчиво бормотал Тагильский. - Вы никому не сообщали ваших подозрений?

- Нет.

- Товарищам по партии?

- Я - вне партии.

- Разве? Очень хорошо... то есть хорошо, что не сообщали, - добавил он, еще раз пожав руку Самгина. - Ну, я - ухожу. Спасибо за хлеб-соль!

Ушел. Коротко, точно удар топора, хлопнула дверь крыльца. Минутный диалог в прихожей несколько успокоил тревогу Самгина. Путешествуя из угла в угол комнаты, он начал искать словесные формы для перевода очень сложного и тягостного ощущения на язык мысли. Утомительная путаница впечатлений требовала точного, ясного слова, которое, развязав эту путаницу, установило бы определенное отношение к источнику ее - Тагильскому.

"Кажется, он не поверил, что я - вне партии. Предупредил о возможности обыска. Чего хочет от меня?"

Вспомнилось, как однажды у Прейса Тагильский холодно и жестко говорил о государстве как органе угнетения личности, а когда Прейс докторально сказал ему:

"Вы шаржируете" - он ответил небрежно: "Это история шаржирует". Стратонов сказал; "Ирония ваша - ирония нигилиста". Так же небрежно Тагильский ответил и ему:

"Ошибаетесь, я не иронизирую. Однако нахожу, что человек со вкусом к жизни не может прожевать действительность, не сдобрив ее солью и перцем иронии. Учит- скепсис, а оптимизм воспитывает дураков".

Тагильский в прошлом - человек самоуверенный, докторально действующий цифрами, фактами или же пьяный циник.

"Да, он сильно изменился. Конечно - он хитрит со мной. Должен хитрить. Но в нем явилось как будто новое нечто... Порядочное. Это не устраняет осторожности в отношении к нему. Толстый. Толстые говорят высокими голосами. Юлий Цезарь - у Шекспира - считает толстых неопасными..."

Тут Самгину неприятно вспомнился Бердников.

"Я - напрасно сказал о моих подозрениях Марины. У меня нередко срывается с языка... лишнее. Это - от моей чистоплотности. От нежелания носить в себе... темное, нечестное, дурное, внушаемое людями".

В зеркале скользила хорошо знакомая Самгину фигура, озабоченное интеллигентное лицо. Искоса следя за нею, Самгин решил:

"Нет, не стану торопиться с выводами".

"Марина?" - спросил он себя. И через несколько минут убедился, что теперь, когда ее - нет, необходимость думать о ней потеряла свою остроту.

"Приходится думать не о ней, а - по поводу ее. Марина... - Вспомнил ее необычное настроение в Париже. - В конце концов - ее смерть не так уж загадочна, что-нибудь... подобное должно было случиться. "По Сеньке шапка", как говорят. Она жила близко к чему-то, что предусмотрено "Положением о наказаниях уголовных".

Дня три он провел усердно работая - приводил в порядок судебные дела Зотовой, свои счета с нею, и обнаружил, что имеет получить с нее двести тридцать рублей. Это было приятно. Работал и ожидал, что вот явится Тагильский, хотелось, чтоб он явился. Но Тагильский вызвал его в камеру прокурора и встретил там одетый в тужурку с позолоченными пуговицами. Он казался (выше) ростом, (тоньше), красное лицо его как будто выцвело, побурело, глаза открылись шире, говорил он сдерживая свой звонкий, едкий голос, ленивее, более тускло.

- Прокурор заболел. Болезнь - весьма полезна, когда она позволяет уклониться от некоторых неприятностей, - из них исключается смерть, освобождающая уже от всех неприятностей, минус - адовы мучения.

В середине этой речи он резко сказал в трубку телефона:

- Прошу пожаловать.

- Ну-с, вопросы к вам, - официально начал он, подвигая пальцем в сторону Самгина какое-то письмо. - Не знаете ли: кто автор сего послания?

Письмо было написано мелким, но четким почерком, слова составлены так плотно, как будто каждая строка - одно слово. Самгин читал:

"Сомнения и возражения твои наивны, а так как я знаю, что ты - человек умный, то чувствую, что наивность искусственна. Маркса искажают дворовые псы буржуазии, комнатные собачки ее, клички собак этих тебе известны, лай и вой, конечно, понятен. Брось фантазировать, читай Ленина. Тебя "отталкивает его грубая ирония", это потому, что ты не чувствуешь его пафоса. И многие неспособны чувствовать это, потому что такое сочетание иронии и пафоса редчайшее сочетание, и до Ильича я чувствую его только у Марата, но не в такой силе".

"Кутузов, - сообразил Самгин. - Это его стиль. Назвать? Сказать кто?"

Вошел местный товарищ прокурора Брюн-де-Сент-Ипполит, щеголь и красавец, - Тагильский протянул руку за письмом, спрашивая: - Не знаете? Вопрос прозвучал утвердительно, и это очень обрадовало Самгина, он крепко пожал руку щеголя и на его вопрос: "Как - Париж, э?" - легко ответил:

- Изумителен!

Брюн самодовольно усмехнулся, погладил пальцами шелковые усики, подобранные волосок к волоску.

- Мой друг, князь Урусов, отлично сказал: "Париж - Силоамская купель, в нем излечиваются все душевные недуги и печали".

- Силоамская купель - это какая-то целебная грязь, вроде сакской, заметил Тагильский и - строго спросил:

- А кто это Бердников?

О Бердникове Самгин говорил с удовольствием и вызвал со стороны туземного товарища прокурора лестное замечание:

- О, у вас дарование беллетриста!

- Так, - прервал Тагильский, зажигая папиросу. - Значит: делец с ориентацией на иностранный капитал? Французский, да?

- Не знаю.

- А Зотова - на английский, судя по документам?

- В эти ее дела она меня не посвящала. Дела, которые я вел, приготовлены мною к сдаче суду.

- Отлично, - сказал Тагильский, Сент-Ипполит скучно посмотрел на него, дважды громко чмокнул и ушел, а Тагильский, перелистывая бумаги, пробормотал:

- Вот этот парнишка легко карьерочку сделает! Для начала - женится на богатой, это ему легко, как муху убить. На склоне дней будет сенатором, товарищем министра, членом Государственного совета, вообще - шишкой! А по всем своим данным, он - болван и невежда. Ну - чорт с ним!

Похлопав ладонью по бумагам, он заговорил с оттенком удивления:

- Однако Зотова-то - дама широкого диапазона! А судя по отзвукам на ее дела - человек не малого ума и великой жадности. Я даже ошеломлен: марксисты, финансисты, сектанты. Оснований для догадки вашей о ее близости к департаменту полиции - не чувствую, не нахожу. Разве - по линии сектантства? Совершенно нельзя понять, на какую потребу она собирала все эти книжки, рукописи? Такая грубая, безграмотная ерунда, такое нищенское недомыслие... Рядом с этим хламом - библиотека русских и европейских классиков, книги Ле-Бона по эволюции материи, силы. Лесли Уорд, Оливер Лодж на английском языке, последнее немецкое издание "Космоса" Гумбольдта, Маркс, Энгельс... И все читано с карандашом, вложены записочки с указанием, что где искать. Вы, конечно, знаете все это?

- Нет, - сказал Самгин. - Дома у нее был я раза два, три... По делам встречались в магазине.

- Магазин - камуфляж? А?

Самгин молча пожал плечами и вдруг сказал:

- Она была кормчей корабля хлыстов. Местной богородицей.

- О-она? - заикаясь, повторил Тагильский и почти беззвучно, короткими вздохами засмеялся, подпрыгивая на стуле, сотрясаясь, открыв зубастый рот. Затем, стирая платком со щек слезы смеха, он продолжал:

- Ей-богу, таких путаников, как у нас, нигде в мире нет. Что это значит? Богородица, а? Ах, дьяволы... Однако - идем дальше.

Он стал быстро спрашивать по поводу деловых документов Марины, а через десяток минут резко спросил:

- Кому она могла мешать-как вы думаете?