– Ты не будешь приносить искупительную жертву? – спросил сенатор.

– По-моему, жертва уже принесена. Разве не так? – Вер вновь вытер щеку.

XII

В этот раз у входа в гостиницу Вера поджидала толпа репортеров. Они накинулись на гладиатора, как стая воронья, размахивали руками, щелкали фотоаппаратами и выкрикивали вопросы, преследуя добычу до самых дверей, пока Вер не скрылся в атрии. После орущих репортеров служители гостиницы показались немыми. Они лишь бросали быстрые взгляды на знаменитого гладиатора и тут же отводили глаза. Вокруг него тут же образовался круг свободного пространства. Пустота, чем-то схожая с пустотой арены, ждущей, когда будет нанесен первый удар и брызнет кровь. Вер подумал о крови как о чем-то само собой разумеющемся. Арена жаждет крови. Ее рот пересох от слишком долгого воздержания.

Почему он не может прийти в отчаяние?! Схватить вазу с цветами и швырнуть в репортера. Или съездить по скуле служителю отеля за то, что тот лицемерно опускает глаза? Вер желал, чтобы его разум помутился от горя. Он мечтал расплакаться, как ребенок, и сыпать проклятиями, как каторжник. Он хотел бы, чтобы его голос дрожал, а горло пересыхало. Можно ли этому научиться?

– Тебя ждут, – сказал администратор, протягивая Веру ключи, и кивнул в сторону перистиля.

Юний Вер вышел в сад. На ложе в тени лавровых роз [65] развалился Тутикан. Мерно журчала вода в бассейне, выливаясь из открытой пасти мраморного дельфина. Мраморные нимфы с округлыми бедрами и маленькими детскими грудями резвились в воде.

Тутикан держал в руках чашу – к приходу Вера он успел уже изрядно набраться.

– У нас катастрофа… ужасная катастрофа… – бормотал он, икая. – Ни одного договора на завтра. Такого еще не бывало. Ни с кем. Помню, когда Монстр убивал, к нему заказчики мчались со всех ног. Его клейма шли нарасхват. А у тебя – ничего. Так и разориться недолго!

«Я не Максим Монстр», – хотел сказать Юний Вер, но сдержался.

– Быть не может! Нет заявок даже из «Тайфуна»? Они всегда предлагают что-нибудь немыслимое, сводя цензоров с ума.

– Ни одной заявки от «формулировщиков», – поспешно ответил Тутикан, и, кажется, немного протрезвел.

– Неужели? «Мечта Кайроса» и «Улыбка Фавна» – все молчат?

– Возьми клеймо для себя – надо же завтра хоть за что-нибудь драться. – Тутикан вновь поднес чашу к губам и только теперь заметил, что она пуста.

– У меня нет желаний.

– Неужели? Как печально – человек без желаний… Ну, так загадай что-нибудь для своих друзей или для любовницы или… Не все равно для кого. Какое-нибудь простенькое желание. Победа сама приплывет тебе в руки. Одно-единственное клеймо. Какая прелесть!

На секунду Вер задумался.

– Хорошо, я возьму клеймо для Элия и загадаю желание вместо него.

– В первый раз слышу о подобном. Это похоже на групповой разврат.

«Надо поскорее сделаться киником, – подумал Юний Вер. – Порой пошлость сходит за мудрость».

XIII

Меркурий смотрел на Юпитера, как тот расхаживал по просторному залу Небесного дворца, то садился на свой золотой трон, то вновь принимался шагать.

«Шаги старика», – отметил про себя Меркурий.

Кальцеи Юпитера шаркали по белым светящимся плиткам, как сандалии старого путника, исходившего тысячи дорог. Повелитель богов был огромен, его голова с гривой темных, густо забеленных сединою кудрей напоминала голову стареющего льва. Но, не смотря на массивность, он казался уже не мощным, а всего лишь тучным. Его широченные плечи оставались по-прежнему крепкими плечами атлета. Зато огромное брюхо, выпиравшее под белой тогой, говорило об ожирении и о пристрастии к амброзии, а отнюдь не о силе.

– Послушай, сынок, – Юпитер кашлянул, и хмуро посмотрел на сидящего в плетеном кресле молодого бога.

Впрочем, какой он молодой – лицо чисто выбрито, волосы кучерявятся, но вокруг глаз тонкие лапки морщин. И рот так хитро изогнут, что сразу выдает возраст.

– Так вот… Разве ты забыл, что мы не вторгаемся на территорию Одина или Перуна. Нам принадлежат Рим и его союзники – и только.

– О, разумеется, доминус. – Меркурий послушно склонил голову.

– Так почему же тогда ты основал в Бирке торговый дом «Гермес и сыновья», и принялся торговать акциями, каждый день самовольно поднимая курс?

– Все дело в том, что у викингов нет подлинного свободного рынка, и потому…

– И потому ты построил финансовую пирамиду, присвоил деньги и удрал, оставив сотни тысяч глупцов в ступоре с квитанциями, которые теперь не стоят и асса.

– Они сами виноваты. Принялись выяснять, велики ли у меня капиталы, устроили панику, и мое предприятие рухнуло.

– А что мы будем делать, если Один узнает о твоем участи в этом деле?

Меркурий хитро ухмыльнулся:

– Ну, это как раз невозможно. Все бумаги зарегистрированы на имя некоего Мария из Петры. А денежки лежат у банкира Пизона.

– Надеюсь, ты когда-нибудь поплатишься за свое надувательство, – предрек Юпитер. – А сейчас займись чем-нибудь полезным.

– Я как раз собирался обсудить одну проблему, отец! – с преувеличенным рвением воскликнул Меркурий. – Есть подозрительное дельце…

– Еще одна дутая компания? – нахмурился Юпитер.

– О нет! Всего лишь руда, которая поступает из Конго в Массилию. Ее привозили и раньше. Обычно ее используют в керамической промышленности. Но теперь руды стало слишком много.

– Ну, так займись этим делом!

Меркурий бросился вон из залы. Две юные девушки в коротеньких розовых туниках отскочили в сторону и кокетливо хихикнули. Кто это? Очередные дочки стареющего Юпитера? Или его очередные любовницы? Давно уже Меркурий не знал в лицо всех обитателей дворца. С каждый годом их становилось все больше, и молодежь – уже подлинная молодежь, распространявшая не только запах амброзии, но и запах табака и морфия, занималась своими собственными делишками в бесконечных комнатах и галереях, заставляя Вулкана воздвигать все новые и новые покои для богов, их любовников и любовниц, собачек и детей. Неужели Юпитер не замечает царящего в Небесном дворце хаоса? Где прежняя грандиозная система? Где двенадцать могущественных Олимпийцев, слыша имена которых, трепетали все обитатели неба и земли? Теперь молодые божки и богиньки (или наложницы божков, кто их разберет) проходят мимо Юпитера, лишь слегка кивая старику и не выказывая никакого уважения. А еще эти люди с их нелепыми желаниями! Клейма, засыпающие комнату трех Парок бумажным дождем! Гладиаторы порой задают такие задачки, что Фортуне приходится звать на помощь Минерву, чтобы богиня мудрости решила, как вывернуться из нелепой ситуации – формально исполнить желание, но не дать просимого. Потому что желания людей не имеют предела. Дай им волю, и они захотят владеть не только землей, но и небом.

У Меркурия в подчинении была целая сеть тайных агентов. Служба божественных фрументариев набиралась из бывших гладиаторов – с годами многие из них входили в постоянный контакт с гениями. Кое-кто занимался слежкой вдохновенно. Что ни говори, а приятно держать гения или даже бога на крючке. Но сейчас Меркурий не хотел прибегать в человеческой помощи.

Можно было, конечно, самому направиться в галльский портовый город и все проверить, но пусть молодые побегают и разведают, что происходит. Людей давным-давно следует наказать за какую-нибудь дерзость ради профилактики, чтобы помнили о богах. А на землю он пошлет Фавна, если, конечно, козлоногий сынок окончательно не спился в свите полусумасшедшего Вакха, который пьян с утра, а к вечеру валяется в беспамятстве под собственным ложем, а его венок из виноградных листьев рвут друг у друга из рук безумные вакханки.

XIV

В этот вечер Клодия, разбирая клейма, обратила внимание на очень странный заказ.

«Счастливое окончание правления Руфина».

Она была уверена, что подобные желания запрещены, сверилась с гладиаторскими кодексами и выяснила, что официального запрета нет. Просто никто давным-давно не берет таких клейм. Когда-то, очень давно, с подобными желаниями обращались члены императорского дома, а простые граждане никогда не отваживались на подобное. Что-то цензоры не досмотрели, как всегда. Желание хорошее, если Клодия выиграет. Вероятностный расчет в ее пользу. А если она проиграет? Ничего страшного не случится – тут же успокоила себя гладиаторша, отсутствие счастья еще не означает наличие бед. К тому же Пизон обещал поставить ее завтра против Красавчика. Вот это действительно странно… Обычно устроитель никогда не называет противников заранее. Что если Пизон знает об этом клейме? В графе «заказчик» значилось «Гей Бенит Плацид». Но это имя ничего не говорило Клодии.

Зачем понадобилось какому-то неизвестному Бениту заказывать столь рискованное желание? Но придумать ответ Клодия не смогла. Она уже хотела позвонить своему агенту и отказаться от клейма, но глянула на обещанную сумму и обомлела. Ей предлагали сто тысяч. Цифра ее оглушила. Все вопросы отпали сами собой, сомнения испарились. Сто тысяч вселили уверенность, что она победит.

«А не загадать ли мне к тому же, чтобы Пизон попросил моей руки?» – подумала Клодия, смеясь и потирая руки.

Пизон ей никогда не нравился, но очень хотелось его унизить. Женщина должна исполнять свои капризы, в этом ее очарование. Так утверждает Марция. Клодия ее терпеть не могла, но в капризах и в очаровании конкубина Элия знала толк. Ну почему такие мужчины как Элий всегда достаются развратным гетерам! Клодия вздохнула. И решила не загадывать на счет Пизона. Видеть его сгорающим от вожделения – в этом нет ничего забавного.

XV

Хотя архитектурно рынок Траяна выглядел почти так же, как в год своего создания, внутри галерей с лавками все изменилось. Яркие электрические лампы под потолком, повсюду стекла, зеркала, никелированная сталь, треск кассовых аппаратов и огромные фотографии с рекламой модной губной помады и новой светящейся пудры для волос, – все это в сочетании со старинными мозаиками, мраморными прилавками и скульптурами вызывало ощущение нереальности. Громкий говор людей то и дело заглушали сообщения по радио: «Распродажа в семьдесят второй секции… самый лучший воск для посмертных масок… не проходи мимо, благородный римлянин». Вер зашел в магазинчик с золоченой вывеской «Лары». Для здешнего товара не требовалось большего помещения: на мраморных полках теснились крошечные статуэтки. Изящные юноши и дородные матроны из серебра и слоновой кости занимали первые ряды, оттесняя в тень бронзовых, отлитых по одной форме Меркуриев и Марсов. И уже вовсе стыдливо прятались на верхних полках глиняные и деревянные, наскоро раскрашенные безликие существа, которых любой покупатель может назвать своим гением, манами [66] бабушки или дедушки, или домашним божком.

Вер выбрал фигурку юноши из слоновой кости. Красавец-атлет с рельефными мышцами был похож на самого гладиатора. Вер завернул покупку в кусок мягкой ткани и спрятал под тунику – так положено носить Лара. Проталкиваясь сквозь толпу к выходу, среди пестрой бурлящей массы покупателей он заметил Сервилию Кар. Матрона обсуждала с хорошенькой продавщицей из лавки модной одежды дорогое платье, расшитое белым и черным жемчугом. Вер на мгновение опешил. Эта женщина не могла не знать, что сегодня произошло в Эсквилинской больнице. Час назад он сам звонил ей домой, к телефону подошла служанка и сообщила, что госпожи нет и не будет несколько дней. И тут же повесила трубку. Тогда Вер решил, что Сервилия Кар скрылась вместе с дочерью. Это было естественно и понятно и… И вдруг он встречает ее в бездумной суете огромного рынка, она выбирает роскошные наряды и выглядит беззаботной.

Вслед за растерянностью накатила злость – Вер вспомнил о мастерски проведенной интриге и, яростно работая локтями, протиснулся к женщине, которая принесла ему беду. Но прежде, чем он бесцеремонно схватил ее за плечо, он обернулась и смерила гладиатора высокомерным взглядом.

– Не ожидала узреть тебя здесь, Юний Вер. – Она приподняла брови, что должно было означать удивление.

– Я тоже не ожидал тебя здесь увидеть. – Вер ядовито усмехнулся. – Скорее уж, ты должна сидеть в библиотеке, за подшивкой «Акты диурны», изучая речи сенатора Элия.

Она не подала виду, что поняла упрек.

– О, я с удовольствием читаю речи Элия – у сенатора прекрасный слог в отличие от его коллег.

– Путь от Эсквилинской больницы сюда гораздо длиннее, чем кажется на первый взгляд.

– Не замечала. У меня новое авто. «Трирема» сорок пятой модели. – Она обернулась к продавщице и одобряюще кивнула: – Заверни, милочка, я беру это платье. Счет пришли домой.

Затем она взяла Вера под руку и отступила к небольшому фонтану, где изо рта мраморного Морфея вытекала вялая струйка зеленоватой воды.

– Ради всех богов, Вер, оставь меня. Обходи стороной. Иначе тебя убьют. Мне, клянусь Геркулесом, на тебя плевать. Но моя девочка подвергается лишней опасности. Забудь обо всем, если можешь. И если не можешь, тоже забудь.

– Я бы забыл, не устрой ты подлой ловушки Элию, мне и Варрону. Варрон погиб, если это тебя, конечно, интересует, – Вер говорил зло, злость иногда сходит за негодование.

– Просто я оказалась умнее вас троих, а ты уже кричишь о подлости. Я спасаю свое дитя. Остальное меня не волнует.

О да, она умна! В этом ей не откажешь! Она так убедительно рассказывала о своих капризах и подлостях, чтобы сбить со следа, чтобы отвести от страшной ловушки, которую она приготовила. Против воли Вер восхитился ею. Ум всегда восхищал его. Вернее, это не ум, а хитрость. Но хитрость он тоже ценил высоко.

– Кто за всем этим стоит? Император? – Вер задавал вопрос, зная, что она не скажет правду.

– Тебе хочется погубить меня, Вер?

– Я хочу помочь твоей дочери.

Это желание он позаимствовал у Элия, но полюбил его, как усыновленное дитя. Он даже не мог иронизировать по этому поводу, и был уныло серьезен, как на похоронах.

– Забудь о ней. Это самое лучшее, что ты способен теперь для нее сделать. Я же сделала все, что под силу смертной. И даже немногим больше. – Сервилия взяла из рук продавщицы сверток, и удалилась с видом сошедшей на землю богини.

Вер, повинуясь наитию, поднял голову. В вышине, под стеклянным потолком галереи, мелькнул, растворяясь, платиновый зигзаг. Чей-то гений только что был здесь. В торговых рядах полно народу, неудивительно, что один из гениев решил проследить за легкомысленной матроной, что бессовестно транжирит состояние супруга. Впрочем, Вер знал, что гении давным-давно обленились и не занимаются подобными мелочами.

Вер был уверен, что минуту назад над ним парил его собственный гений.

«Может быть, ему не понравилась фигурка, которую я купил для ларария?» – попытался пошутить Вер.

XVI

В полночь Вер раскрыл ларарий. Серебряный алтарь стоял на месте, и новая статуэтка гения красовалась под сводами миниатюрного храма. Но, когда Вер положил на алтарь корешок клейма, случилось невероятное: зеленое пламя охватило не только клочок цветной бумаги, но и фигурку гения. Статуэтка корчилась в огне и дергала руками и ногами, как будто могла испытывать муки. Вер смотрел, как гибнет крошечный человечек из слоновой кости, и чувствовал, как лоб покрывается испариной.

Вдруг его гений тоже произнес некую формулу отречения?

– Великие боги, я не знаю, каковы ваши желания, и дозволите мне остаться прежним, или готовите новые испытания. Но, клянусь, что завтра на арене я никого не убью. Я – Вер, исполнитель желаний, и я исполню желание Гая Элия Мессия Деция. То, о котором он сам не ведает.

XVII

А в это время на своей вилле домна Фабия заправила в пишущую машинку чистый лист и начала печатать:

«Гость императора Деция вел себя странно. Во-первых, он явился в расшитой золотыми пальмовыми ветвями тунике и в пурпурной тоге, осыпанной золотыми звездами, будто триумфатор [67], а во-вторых, не выказал перед императором никакого почтения. Лишь милостиво кивнул, как кивает господин добросовестному слуге из вольноотпущенников, и уселся на стул императора с пурпурной подушкой. Деций, пораженный дерзостью гостя, застыл неподвижно. Масляный светильник освещал перистиль тусклым светом. Где-то за стенами дома ругались беженцы за места под навесами. Блеяли овцы. Плач больного ребенка не умолкал уже несколько часов. Завтра утром Деций собирался покинуть Никополь и двинуться со своей армией наперерез готам. Его ожидала либо славная победа, либо поражение и смерть. У него осталась одна-единственная ночь, чтобы возродить былое величие Рима. Возродить то, что разрушалось почти сто лет.

– Я слышал, ты хочешь назначить Валериана цензором? – спросил гость.

– Да. Это так. Я хочу вернуть былые римские добродетели. Без них Рим обречен на гибель. Я в этом уверен.

– Но у прочих нет твоей уверенности, бедный Деций. Кому захочется быть добродетельным, если выгоднее и удобнее быть удачливым подлецом? Когда государства падают, выживают лишь подлые, а благородные гибнут. А ты благороден, мой бедный Деций. Я прекрасно помню твой ответ Филиппу Арабу. «Если я отправлюсь навстречу мятежникам, солдаты могут провозгласить меня императором. Тогда я не смогу отказаться». Филипп чуть не убил тебя на месте. Но потом передумал и велел прикончить тебя в лагере одному из своих преданных людей. К счастью, преданный человек Филиппа Араба забыл о своей преданности.

– Я этого не знал. – Лицо Деция передернулось.

– Как видишь, награда за благородство всегда одна и та же. Нет, мой бедный Деций, кроме разочарований, тебя на этом пути ничего не ждет. Вспомни бедного Гордиана. Его называли Благочестивым. Он так старался быть добродетельным, щедрым и смелым. А чем это кончилось? Краткий миг победы и мучительная смерть. Пресечение славного рода. Жди того же. Возможно, у тебя не будет даже славной победы. Когда миры рушатся, судьбы людей поражают однообразием. В такие мгновения личность перестает что-либо значить. А историки будут искать свидетельства подлости, а не честности. Благородные характеры не вписываются в концепцию подлых эпох. Когда ты проиграешь, тебе припишут слабость, трусость, подозрительность и некомпетентность. – Последнее слово гость произнес с особым удовольствием. – Мир ждут темные века.

– Ты видишь какой-то особенный выход? Как из мерзости выйти не мерзостным путем?

– Я хочу помочь тебе, мой бедный император. Ты не против, что я тебя так называю – мой бедный император? Ты и в самом деле бедный. Ибо, если я тебе не помогу, ты погибнешь в ближайшие месяцы. Я даже могу сказать каким образом. Ты утонешь в болоте.

Деций испытывал странное чувство перед гостем – раздражение и почтение одновременно. Он понимал, что гость имеет право разговаривать таким тоном, и все же не мог с этим смириться.

Ребенок наконец замолчал. Уснул? Или умер? В дурные времена рождается слишком мало детей, и они умирают слишком часто. Деций подумал о своих сыновьях – Гереннии и Гостилиане. Геренний отличный воин, не смотря на юный возраст. А вот из Гостилиана вряд ли выйдет полководец. Хотя еще рано говорить, кто же выйдет из Гостилиана, он совсем недавно снял детскую буллу. Он умен, сообразителен, но слишком слаб здоровьем. Но в нем есть странная холодная смелость. Смелость политика, а не полководца. В конце концов Октавиан Август тоже не отличался здоровьем, но это не помешало ему сделаться величайшим правителем Рима. Хотя он бывал зачастую жесток и не слишком благороден. Но именно из таких и получаются хорошие политики.

– Кто ты? И от чьего имени ты говоришь? От имени готов? – спросил Деций.

Гость расхохотался:

– Бедный император, ты и в самом деле ужасно бедный. Тебе повсюду мерещатся варвары, готовые разорвать Империю на части. Неужели ты не узнаешь самого гения Империи?

Только теперь Деций заметил слабое платиновое сияние, исходящее от гостя. От этого сияния статуи в перистиле приобрели серебристый оттенок. Император взглянул на свою руку. Она была серой, как у покойника.

– Есть две опоры, как две ноги, на которые должна опираться империя. Заметь, я называю Рим Империей, ибо это подлинная его суть, а не Республикой [68], как именуют его по странной прихоти, хотя и сенат, и народ давным-давно утратили былую власть, и вряд ли у бедняков-арендаторов и хозяев латифундий есть какое-то общее дело. Так вот, Империя жизнеспособна, во-первых, когда жить в метрополии гораздо почетнее и выгоднее, чем в провинциях. А во-вторых, порок и коррупция не подтачивают управление. Я дам тебе способ реализовать оба эти условия. Причем сразу.

Гений сделал паузу, ожидая вопроса. Но Деций молчал. Возможно, он просто не знал, что сказать.

– Так вот: отныне каждый гладиатор, сражаясь на арене, может своей победой реализовать чье-то желание, которое будет заранее оговорено. Но это должно быть желание человека добродетельного. И твой бедный цензор Валериан будет именно с этой целью создавать список достойных граждан. Отныне Рим исполняет желания. Желания избранных. Благородные желания благородных людей. А гладиаторы заплатят за них кровью. Люди, стремитесь в Рим! Волшебную страну, где человеческая кровь на арене дарует счастливчику удачу. У тебя есть желание, Деций?

– Я хочу разбить готов.

– Такое маленькое желание. Я всегда замечал: у добродетельных людей слишком маленькие желания. Ну что ж… Устрой в Никополе гладиаторские бои, и пусть самый лучший боец исполнит твое желание, мой бедный Деций. Но если твой гладиатор не выиграет бой, Римская армия будет разбита, а сам ты утонешь в болоте. Поставь на самого лучшего бойца, Деций. Судьба Рима зависит от этого поединка.

Что за странная причуда! Или боги решили посмеяться над императором, или они в самом деле даруют столь необычную милость…

– Я собирался завтра утром покинуть Никополь. – Деций был в нерешительности.