— Все зависит ото льдов, — отвечает Миловзоров, — Как они прикажут. А льды…

Капитан почему-то внимательно смотрит на небо.

— Видите? Утки летят. На запад.

— Пусть себе летят, — усмехается Ушаков. Он понимает, что капитан неспроста заговорил о птицах.

— Это хорошо, Георгий Алексеевич, что они летят. Утки нас уму-разуму учат. Подсказывают обстановку.

— Что же они сказали вам, эти утки? — Ушакову нравится уверенность Миловзорова, его успокаивающая рассудительность.

— Не так уж мало утки говорят. Птицы обычно добывают себе корм у плавающих льдов. И если они летят от берегов Америки, то, выходит, льдов у тех берегов нет. И прямо по нашему курсу тоже нет. А вот западнее… Скорее всего, ветер прижал льды к острову Врангеля. Придется нам с ними повоевать.

Миловзоров провожает глазами большую стаю уток.

— Что поделывают ваши эскимосы, товарищ начальник острова Врангеля?

— Чаи гоняют. По-моему, это их самое любимое занятие.

— Да чем им еще тут заниматься, на пароходе? Спать да чаи гонять. Пусть отсыпаются. И вам бы надо как следует отдохнуть.

Ушаков выходит из рубки. Ветер заставляет его застегнуть куртку. С кормы доносится раздирающий душу вой. Собаки. Жуть.

Сто собак Ушаков купил в бухте Провидения, да еще собаки эскимосов… Они не дают пассажирам «Ставрополя» соскучиться. Лают, визжат, воют с раннего утра до позднего вечера. В больших деревянных клетках мычат быки, хрюкают в загончике свиньи. Не пароход, а настоящий зверинец.

И еще на палубе — гидроплан, крепко прихваченный канатами. Около него дежурит летчик Кальвица со своим механиком.

У борта стоит Иерок. Старый охотник покуривает трубку, ветер вырывает из нее искры. Иерок задумчиво смотрит в море. Там, далеко-далеко, виден фонтан кита.

— Умилек! Если бы у эскимосов был вельбот с мотором, они бы всегда добывали мясо. С мотором легко догнать и убить самого большого кита.

Мотор… Сейчас не до него — снабдить бы переселенцев самым необходимым. Грустно было смотреть на их имущество, когда они грузили его на пароход. Грязные истертые шкуры, ржавое оружие. Бедняки. У Етуи нет ружья. Кивъяна без яранги. На всех один вельбот, одна байдара, полсотни патронов да полторы упряжки собак.

— Пока поживем без мотора, Иерок. Но через несколько лет у эскимосов будет мотор. Обязательно будет. И мы поохотимся с тобой.

Иерок выбивает остатки табака из трубки. Табак с пеплом летит в холодные волны.

— Нунивагым палигвига, — говорит Иерок и ежится на ветру. — Так эскимосы называют этот месяц. Месяц сбора съедобного корня нунивака. А потом будет палигвик, месяц увядания. Зима скоро, умилек, придут метели.

Иерок сплевывает за борт и уходит с палубы.

Ушаков снова идет по пароходу. Собаки, гремят цепями, заглядывают ему в глаза. Ушакову очень нравятся эти собаки — умные и трудолюбивые лайки.

— Нунивагым палигвига, — Георгий Алексеевич с трудом выговаривает эскимосское название августа. Ему нужно быстро выучиться языку эскимосов.

Через полчаса Ушаков сидит в своей каюте, в гостях у него врач Савенко и Павлов. Вместе с Савенко он забрасывает Павлова вопросами о жизни эскимосов.

— Поживете немного с ними и сами все увидите. Потерпите.

— Я уже теперь должен многое понять, — серьезно говорит Ушаков. — Ивась, это просто необходимо.

— Хорошо, — сдается Павлов, — Я постараюсь. Расскажу, что знаю.

— Хотя бы такое… Для начала, пусть мелочь… — Ушаков откидывается на лавке. — На берегу я заходил в яранги. Видел, кипятят воду для чая. Но стоило воде закипеть, в нее бросали камень. Зачем?

— Эскимосы обычно не дают воде закипать. А если она вскипела — считается, хозяйка, недоглядела, — в котел бросают кусок снега или холодный камень. Вот и все!

— Ясно про чай. Теперь…

— О медицине эскимосской не забудьте, — перебивает Савенко. — Я бы даже просил начать с нее. Согласитесь, Георгий Алексеевич, это очень важно.

— У-ух, — Павлов расстегивает ворот рубашки, — Давайте о медицине. Доктор, я вижу, сгорает от нетерпения; Я от этой эскимосской медицины здорово пострадал. Инкали, теща моя, так лечила, что меня отстранили от работы в школе.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Савенко и снял очки. Похлопал светлыми ресницами, водрузил очки на нос. — Какое отношение имеет ваша уважаемая теща к школе?

— Сейчас узнаете. Эскимосы, как и все смертные, болеют. Тут они ничем не отличаются от нас. А вот объясняют эти болезни, лечатся… Скажите, доктор, отчего у человека болит живот?

— Причин может быть много. Отравление например. Или язва желудка.

— Выходит, вы в медицине не разбираетесь, с точки зрения эскимосов. Если болит живот, в этом виноват злой дух Аксялъюк. А другой злой дух, Агрипа, делает так, что больно колет в боку. Еще один дух, Кийутук, специализируется на туберкулезе. Эскимосы, они этому верят, болеют по двум причинам: либо прицепился злой дух, либо наслал болезнь шаман.

— Черт с ними, с духами и шаманами. Лечатся, лечатся-то они как?

— Одно очень крепко связано с другим. Раз болезнь наслал шаман, значит, и изгнать ее может только шаман. Надо идти к нему. А с духами поступают иначе. От злых духов защищает «наюгиста» и «агат».

Павлов оглядел каюту Ушакова взял со стола коробочку из кости.

— Вот «наюгиста». Обычно это старая вещь. Какая-то поделка из кости, бусы, наконечник отслужившего гарпуна. Как только они превращаются в «наюгиста», сразу же начинают защищать человека от злых духов и насылаемых ими болезней. За это «наюгиста» обмазывают жиром и кровью убитого зверя.

— Удивительно, — развел руками Савенко, — Мистика, средневековье. Я, право, не уверен, смогу ли конкурировать с такими наюг… наюга… наюгистами. А если кого-то вылечу, неужели меня тоже обмажут кровью и жиром?

— Не знаю, — засмеялся Павлов. — Эскимосы просто не имели дела с настоящими врачами.

— Та-а-ак, — протянул Савенко. — Хорошо. Предположим, этот ваш «наюгиста» проглядел, не защитил от болезни. Тогда что?

— Тогда наступает очередь «агата». Это тоже какой-нибудь предмет, но необычный. Например, череп моржа с тремя или четырьмя клыками. Такие встречаются. Или камень особой формы. «Агат» берет болезнь на себя. Знаю это по собственному опыту. Когда я ушиб ногу, Инкали достала свой «агат» — копыто горного барана, — погрела его над лампой и приложила к больному месту. А потом дула на копыто, как бы сдувая перешедшую на него болезнь.

— И за это вас отстранили от преподавания?

— Нет, в другой раз. Я заболел воспалением легких. Это серьезная болезнь, и она уже требует жертвы — «ныката». Жертва приносится богу. Эскимосский бог, видимо, не очень разборчив, его вполне удовлетворяет кусок байдары, вельбота. И еще эскимосский бог слабоват глазами. Поэтому «ныката» обвязывают красной тряпкой, выносят на улицу и поднимают повыше, чтобы бог заметил жертву. Иногда, очень редко, в жертву приносят собаку. Вот у меня… Я был без памяти, и Инкали убила собаку. А меня обвинили в шаманстве, сняли с работы. Правда, ненадолго. Разобрались быстро, что я не виноват.

— С вашей тещей надо держать ухо востро, — заметил доктор.

— Она замечательная женщина, — вырвалось у Павлова. — Я давно уже живу с эскимосами. И должен сказать вам, что эти люди достойны самого глубокого уважения. Они, конечно, наивны, неграмотны, верят в духов и шаманский бубен, но их надо понять.

— Да, понять, — согласился Ушаков. — Но сначала — узнать. Вот и помогите, Ивась.

— Запомните основное: эскимос — это охотник. Он просто обязан быть хорошим охотником. Иначе не прокормиться самому, нс прокормить семью. Он должен уметь убить тюленя, моржа, даже кита. Можно сказать, что главный смысл его жизни — это охота и что охота — это единственный источник его жизни.

Павлов кашлянул.

— Чайку бы. В горле что-то першит.

— Вы как эскимос. Без чаю и часа не проживете.

— Привык. Мне многие обычаи, привычки эскимосов нравятся. Неплохо бы их перенять тем, кто считает эскимосов отсталыми. Они никогда ничего не украдут. Найдут какую-нибудь вещь и спрашивают всех: «Твоя? Тебе принадлежит?» И если только хозяин нс объявится, возьмут эту вещь себе. Эскимосы не лгут. Нет ничего хуже, чем прослыть лгуном. Такой человек сразу теряет уважение.

— Не знаю, удастся ли, — задумчиво проговорил Ушаков, — но вот подружиться бы с ними…

— Это не трудно. На добро эскимос отвечает добром. Только запомните: надо быть с ними честным. Надо уметь делать все то, что-умеют они. Хорошо стрелять, управлять упряжкой собак. Снять шкуру с медведя, разделать тушу моржа. Иначе они не станут с вами считаться. И скажут: «Ты не умеешь жить». Это самое сильное оскорбление для эскимоса. А если вы завоюете у них авторитет, то услышите: «Ты все делаешь, как эскимос». Это высшая похвала.

Ушаков взглянул на Павлова и сказал:

— У меня выбора нет. Я должен услышать: «Ты все делаешь, как эскимос».

дымок над ярангой

Как просто, оказывается, свершается то, о чем думаешь и мечтаешь годами!

«Ставрополь» подходит к острову Врангеля. Он уже виден, скалистый и издалека безжизненный. Неужели они у цели?

— Получите ваш остров, — шутит Миловзоров.

Он тоже взволнован и рад. Все-таки пробились сквозь льды.

С палубы доносятся громкие крики эскимосов. Взвыли остервенело собаки. Около борта мечутся люди. Ушаков с Миловзоровым выскакивают из рубки. Эскимосы показывают на большую льдину, которая усеяна темными тушами моржей. Кое-кто из эскимосов уже с винчестером.

Пароход держит курс как раз к этой льдине.

— Вот это да! — возбужденно говорит Миловзоров и с неожиданной для его возраста легкостью бросается но трапу вниз. За карабином.

Ушаков наблюдает за охотниками. Собаки рвутся с цепей. Люди пританцовывают от нетерпения. Среди охотников у борта Миловзоров и Савенко. Наконец можно стрелять.

Моржи спокойно лежат на льду. Изредка они поднимают головы, лениво оглядываются и снова опускают головы на лед. Гремят беспорядочные выстрелы. Все торопятся, не успевают прицелиться. Моржи быстро соскальзывают в воду. Только две туши остались лежать неподвижно. А было их…

Охотники смущены. Они недоуменно рассматривают винчестеры, как бы не понимая: в чем дело? Почему промахнулись?

Миловзоров приказывает поднять моржей на борт парохода. Собаки заходятся в истошном лас. Лают они до тех пор, пока каждая не получила по куску свежего мяса.

— Отвел душу, — говорит Миловзоров. — Зверь здесь непуганый, много его. Смотрите, какая благодать. Встретить бы белого медведя, взять на память шкуру…

Два дня назад они вообще не знали, сумеют ли преодолеть нагромождения льдов, которые преградили им путь. Вся надежда была на опытного капитана. Тот двое суток нс сходил с мостика. Смотрел и смотрел в бинокль, негромко, спокойно отдавал команды. Ушаков чувствовал, как уверенность Миловзорова помогает ему справиться с нервным ожиданием.

Им очень повезло с капитаном. Тот не бросался на льды. Не торопясь, прошел по их кромке, а потом разглядел брешь в ледяных полях, направил туда пароход. Он ловко обходил крупные торосы, льдины помельче осторожно раздвигал носом «Ставрополя».

И вот уже виден мыс Уэринга, вскоре открывается мыс Гаваи. Какие названия у этих мысов! Гаваи! Сразу представляешь себе тропики, теплое море, фрукты. Тут август в разгаре, а все в теплой одежде, кругом плавает лед. Того и гляди пойдет снег.

Миловзоров командует в переговорную трубку: «Стоп!».

Остановились машины. Берег легко различим. Скалы дыбятся над серой полоской прибрежного льда. Вдалеке видны вершины гор. Солнце блестит на их снежных шапках. Нежной зеленью отливают обломки плавающих льдин. Дальние торосы поднимаются белоснежными парусами.

— Куда прикажете приставать? — спрашивает Миловзоров.

Ушакову трудно ответить на этот вопрос. И медлить нельзя — пароходу опасно оставаться во льдах. И торопиться опасно. Если они ошибутся, неправильно выберут место для жилья, потом нелегко будет перебираться в другую точку острова. Как перетащить десятки тонн груза, угля?

— Придется идти на разведку, — решает Ушаков. — Прикажите, капитан, спустить шлюпку.

Шлюпка, подгоняемая мерными ударами весел, идет к берегу. В ней трое: Ушаков, Павлов и Скурихин. За плечами у них по винчестеру, с собой немного еды и палатка. Это на случай, если придется заночевать.

Шлюпка с хрустом врезается в галечную косу. Трое выпрыгивают на берег, делают несколько шагов. Возможно, до них по этому берегу, по крупной, обкатанной волнами и льдами гальке не ступала нога человека.

Не сговариваясь, поднимают вверх винчестеры. Звучит залп. Неподалеку, шумно хлопая крыльями, взлетает стая гусей. Бросаются врассыпную утки. И только белая полярная сова, сидевшая на обломке камня, не шевельнулась.

— Эх-ма! — сдвигает шапку Скурихин, — Да тут, Алексеич, есть что добыть детишкам на молочишко.

Но сейчас не до охоты. Надо найти хорошее место для поселка. В поход, в первый поход по берегу!

Двадцать километров — и они у бухты Роджерса. На косе виден плавник — значит, есть строительный материал и топливо. С ближних холмов сбегают ручьи — будет питьевая вода. Удобно.

— Нравится? — спрашивает Ушаков у спутников.

— Подходяще, — невозмутимо отвечает Скурихин. — Я вон там себе избушку поставлю, на косогоре.

— Эскимосам должно понравиться, — добавляет Павлов.

Они возвращаются на пароход, и «Ставрополь» начинает осторожно пробираться к бухте Роджерса.

Вот галечная коса, бухта. Брошен тяжелый якорь. Миловзоров сделал все, что мог. Ближе к месту будущего поселка подойти трудно, опасно.

— Выгрузка! — звучит команда.

Шлюпка за шлюпкой торопятся к острову. Первые пассажиры — эскимосы и их собаки. На берег летят части яранг, свернутые шкуры.

Собаки с радостным лаем рассыпались по берегу, а потом сцепились в огромный яростный клубок. Иерок длинной палкой с трудом разогнал их.

Быстрее, быстрее, быстрее! Миловзоров все чаще посматривает на льды.

В шлюпке плывет бык, он протяжно мычит.

Эскимосы собрали яранги, над ними вьются дымки.

Розовая свинья пытается выпрыгнуть из шлюпки, ее хватают сразу трое матросов.

Взмыл в небо гидроплан. За штурвалом — Кальвица, пассажиром летит Ушаков. Надо глянуть с воздуха на землю, которую предстоит обживать.

Поднимаются стены дома, на берегу — целая гора продуктов, снаряжения. Матросы помогают строителям закончить крышу.

— Пора, — говорит озабоченный Миловзоров. — Больше задерживаться нам нельзя.