Его отвлек громкий плач. Девочка стояла на коленях рядом с матерью и тянула ее за руку. Мананнан спрятал меч, подошел к ней и взял ее на руки.

— Она умерла, дитя. Мне очень жаль.

Из леса выскочили несколько человек с копьями и луками. При виде зверя они остановились, пораженные. Девочка, сидя на руках у Мананнана, дотронулась до шлема. И тот пошатнулся. Рыцарь поспешно передал ее кому-то и ощупал металл. Коготь сорвал петлю, крепившую шлем к вороту.

— Это что же за тварь такая? — вскричал в этот миг один из лесников, глядя на двуглавое чудище.

— Не знаю, — ответил Мананнан. — Но хочу надеяться, что пары у него не было.

Лесовик протянул ему руку.

— Я Лиам. Мы видели, как ты с ним схватился, но не чаяли поспеть вовремя. Ты человек короля?

— Нет, я ничей. — Мананнан тихо отошел в сторону и поднял руку к пружинной защелке шлема. Она легко отошла вбок… во рту у него пересохло — он боялся продолжать. Набрав воздуха, он стянул шлем обеими руками и рванул вверх. Шлем скрежетнул о ворот и снялся. Спутанные волосы пристали к прогнившей кожаной подкладке, но он оторвал их, не жалея. Ворот, не поддерживаемый больше шлемом, свалился на плечи. Ветер холодил лицо и свалявшуюся бороду, щипал покрытую язвами кожу.

— И долго ты его не снимал? — спросил подошедший Лиам.

— Долго, очень долго. Вы живете тут поблизости?

— Да. Пошли с нами, поедим.

— Я попросил бы горячей воды и бритву. Если можно.

Вдали послышался жуткий вой.

— Кто-то отведал крови, — сказал Лиам.

8

Руад, услышав крик, выскочил наружу. Покрытое чешуей чудище тащило в лес человека. Чудище имело больше десяти футов в длину и шесть ног. Его зубы сомкнулись на ноге жертвы.

Несколько лесовиков колошматили зверя криками и топорами. Чудище отпустило кричащего человека и тут же скакнуло к другому. Тот отпрянул. Зверь, взмахнув хвостом, как кнутом, обвил ноги третьего и потащил его в зубастую пасть. Руад стал на колени рядом с золотыми собаками и шепнул им волшебное слово, а после указал на зверя и произнес еще что-то. Собаки ринулись на врага. Одна вскочила зверю на спину, прокусив стальными клыками чешую, мясо и кость. Вторая вцепилась в горло. Третья запустила зубы в хвост, сдавивший человека, и перекусила его. Из хвоста хлынула зеленая кровь, и собаки попятились. Некоторое время чудище еще лязгало зубами, потом медленно осело наземь и издохло.

Лесовики столпились вокруг раненого, и Гвидион поспешил к ним, чтобы заняться его разодранной ногой. Кровь остановилась, как только лекарь приложил к ране руки, и Гвидион приказал отнести раненого в дом.

Собаки вернулись к Руаду. Он прикоснулся к их головам, и они снова застыли, как статуи. Деревенские жители, вооружившись луками и топорами, несколько часов прочесывали лес в поисках других зверей. К сумеркам они вернулись и сказали, что видели следы. Но чудовищ больше не встретили.

Брион, бросив свою дубину, подошел к Руаду, сидевшему около собак.

— Что это за звери? Откуда они взялись? — спросил он.

— Это сложно объяснить, дружище. Они не отсюда.

— Знаю. Говори толком.

— Рядом с нашим миром существует другой. Оттуда они и явились, и вызвал их какой-то великий чародей.

— Зачем? С какой целью? Неужели лишь для того, чтобы убивать?

— Не знаю. — Руад отвернулся, но отделаться от Бриона было не так-то просто.

— Странно как-то: сперва приходишь ты со своими волшебными собаками, а потом вот эти твари. Не делай из меня дурака, волшебник.

Руад посмотрел на его грубоватое, честное лицо.

— Может статься, что убить хотят меня. Я сказал тебе правду: я не знаю. Похоже, что мир за пределами этого леса неотвратимо погружается во зло.

Брион хотел сказать еще что-то, но тут послышался стук копыт, и в деревню въехал всадник, высокий человек со свежевыбритым, мертвенно-бледным лицом. Приблизившись к Руаду, он швырнул к его ногам шлем, который покатился по земле и остановился рядом с золотой собакой.

— Вот он, твой шлем, который нельзя снять иначе, как при помощи волшебства черных ворот. Изволь объяснить, лжец, и будь поубедительнее, ибо от этого многое зависит. — Мананнан спешился и стал перед Руадом.

— Сделай милость, Брион, оставь нас. — Руад положил руку на плечо молодому человеку. — Ночью я уйду, и дом снова останется в полном твоем распоряжении.

Брион кивнул, пристально посмотрел на Мананнана и ушел.

— Я рад за тебя, — сказал Руад. — Ты прав, я солгал. Мне хотелось отправить тебя за ворота. Шлем я расколдовал во время нашего разговора. Хочешь убить меня за это?

— Назови причину, по которой мне не следует этого делать.

— Причина только одна: я хочу жить и думаю, что пока еще нужен.

— Что ж, сойдет — не такой уж я любитель убивать. — Мананнан посмотрел на мертвого зверя, из которого все еще сочилась зеленая кровь. — Я сегодня зарубил чудище с двумя головами, а теперь еще и этот… Что это значит, Оллатаир? Откуда они взялись?

— Из-за черных врат. Кто-то решил наводнить этот лес ужасом.

— Кто же?

— Я не знаю чародея, обладающего таким могуществом, но без короля тут явно не обошлось. Возможно, они ищут меня, возможно, кого-то другого. Вряд ли силы зла нуждаются в веской причине. Ты согласен мне помочь, Мананнан?

— В чем?

— В борьбе с этим злом. От тебя требуется одно: быть тем, кем тебя учили быть, то есть рыцарем Габалы. Когда-то это очень много значило для тебя.

— Это было давно.

— Но ты еще помнишь?

— Еще бы мне не помнить. Так чего же ты хочешь от меня?

— Ты знаешь.

— Нет! — отрезал Мананнан. — Это безумие.

— Рыцари должны вернуться. Другой надежды я не вижу. Я уверен, что красные королевские рыцари — воплощение зла. И сладить с ними способен только былой орден Габалы. Думаю, ты понимаешь это не хуже меня.

— Я понимаю только, что ты бредишь. Прошлое мертво, Оллатаир. Найди себе новых рыцарей, а я помогу обучить их.

— У нас нет в запасе пяти лет, Мананнан, нет даже пяти месяцев. Прошу тебя, поезжай за ворота. Найди Самильданаха и приведи его домой. Он был величайшим из всех известных мне воинов и благороднейшим из людей. Он поможет мне с Цветами и выступит против красных убийц. Вместе мы избавим эту землю от зла.

— Эту песню я уже слышал. Избавим землю от зла! Я и в первый раз с тобой не соглашался.

— То зло было для нас отвлеченным понятием. И я признаю, что заблуждался. Неужто совершить ошибку такой уж страшный грех?

— Мои друзья сполна расплатились за твое право на ошибку.

— Не тебе судить об этом, трус!

— Верно, не мне. — Мананнан, овеваемый вечерней прохладой, снова представил себе черные врата и услышал вой таящихся за ними чудовищ. Сердце у него заколотилось, руки задрожали. Никогда он не отважится пройти туда. Он сказал Оллатаиру, что боится за свою душу. Но это была ложь, спасающая лицо.

Там, во тьме, сидит смерть, как сидела она в трухлявом дереве его детства. Там тесно, и муравьи ползают по телу. Мананнан содрогнулся.

Но вряд ли тамошние чудовища страшнее того, с которым он столкнулся сегодня.

Нет! Ему не преодолеть такого страха!

— Войди в дом, — сказал Руад. — Я хочу познакомить тебя кое с кем. — Мананнан вошел, и Оружейник поднес ему серебряное зеркало. Перед Мананнаном возникло лицо, которого он не видел шесть лет. Глаза в зеркале обвиняли его, и он отвел взгляд. — Нельзя больше убегать от себя, Мананнан. Нельзя жить с мыслями о своих друзьях, которые, быть может, томятся где-то в темнице. Я тебя знаю: ты будешь мучиться этим до конца своих дней. И ты не трус: будь ты трусом, я бы тебя не выбрал.

— Почему ты все-таки выбрал меня?

— Потому что ты способен выжить там, где страшно.

— Вечно ты со своими загадками, Оллатаир. Теперь я свободен, ты сам так сказал. Свободен от клятвы и от своего проклятого шлема. Мне нет больше нужды отправляться за ворота.

— В этом ты прав. Выбор за тобой и только за тобой. Но я готов молить на коленях, чтобы ты совершил это путешествие.

— Не надо. Это лишнее. Я поеду с тобой к воротам, как тогда. И попытаюсь… больше я ничего тебе не обещаю.

— Я открою врата прямо здесь, в горах. За ними стоит город, и там ты узнаешь, что стало с твоими друзьями.

— Будут ли мне рады тамошние жители?

— Они боги, Мананнан, мудрые и бессмертные. Ты найдешь Самильданаха, я знаю.

Решето сидел в большом доме, любуясь тремя дубовыми сундуками, где хранились его сокровища. Один сундук был до краев полон серебром, второй до половины — золотом. В третьем сверкали драгоценные камни. Перстни и ожерелья. Королевская дорога сделалась неисчерпаемым источником доходов, когда номадские семьи устремились по ней к морю, надеясь уплыть в Цитаэрон. Раньше Решето не только грабил, но и убивал проезжих, но если бы он стал продолжать в том же духе теперь, то перегородил бы трупами всю дорогу. Нынче он ограничивался взиманием дани. Скоро он разбогатеет настолько, что сможет бросить этот проклятый лес и поселиться где-нибудь в теплых краях. Там он купит себе дворец, полный юных рабынь. При одной мысли об этом Решето заерзал на месте. Он, конечно, не красавец. Силы ему не занимать, но ростом он не вышел и благородными пропорциями атлета не обладает. Сложение у него кряжистое, тело волосатое, руки несоразмерно длинны. В рабстве его называли Обезьяной и смеялись над ним и хозяева, и слуги. Потом он стал Решетом, потому что кормил из решета кур. Эта кличка давила его, точно камень.

Он откинулся на спинку своего резного стула и зажмурился, чтобы насладиться воспоминаниями о последнем дне своей неволи. Тогда управитель задал ему порку и спустил плетью всю кожу со спины. Решето принимал удары. Как всегда, в угрюмом и вызывающем молчании, но тут увидел хозяйку — она смотрела на него и ухмылялась. Эта ухмылка ожгла его, как огнем, усугубив его позор и выпустив наружу гнев. Он вырвал плеть из рук управителя и нанес сокрушительный удар ему в лицо. Тот повалился, не издав ни звука, а Решето набросился на хозяйку, затащил ее в амбар и сорвал с нее одежду. Она слишком перепугалась, чтобы кричать, и его ярость обратилась в похоть.

Натешившись женщиной вдоволь, он встал, завязал штаны и сказал:

— Теперь ты побывала под Обезьяной — как же тебя-то называть после этого?

С исхлестанной в кровь спиной, он поднялся по мраморной лестнице в господский дом. Один из слуг попытался остановить его, и Решето разбил ему голову о стену. Хозяин сидел в кабинете с сыном, надменным юнцом, любителем лошадей и женщин.

— Пошел вон, холоп! — приказал мальчишка. Решето улыбнулся и двинул его кулаком по лицу. Хозяин схватился за кинжал, но Решето не дал ему обнажить клинок и вытащил его на балкон.

— Я овладел твоей женой и сейчас убью твоего сына. Умри с мыслью об этом!

Он поднял старика и швырнул его вниз, на мраморные плиты. Хозяйская голова раскололась, как дыня. Решето перерезал кинжалом горло лежавшему без сознания сыну, пошел на конюшню и оседлал коня. Хозяйка так и лежала там, где он ее оставил. Он не стал ее убивать, решив, что жизнь будет для нее более тяжелым наказанием.

Он нашел себе приют в лесу. Он был глуп тогда и не ограбил господский дом, а свою первую шайку сколотил только два года спустя. Теперь, через пять лет после своего побега, он стал безраздельным владыкой западной части леса. Пять селений платило ему дань, а Королевская дорога обогащала так, как ему и не снилось.

Одно время он хотел взять себе новое звучное имя, но так и не взял. Он думал о себе как о Решете. И звук этого имени разжигал в нем ненависть.

Он закрыл сундуки и спрятал их обратно в тайник, устроенный в сухом колодце. Тайник нехитрый, но вряд ли кто отважится сунуться к атаману в его отсутствие. Решето потер коротко остриженную черную маковку и подумал, что, хотя он и богат, кое-чего ему все-таки не хватает.

До нынешнего дня он, как ни странно, не знал, чего именно. А потом в деревню вместе с поэтом Нуадой пришла эта девушка, Ариана. Решето увидел, как покачиваются на ходу ее бедра, как развеваются на ветру ее медовые волосы, как гордо вскинута ее голова, и желание вспыхнуло в нем, точно лесной пожар. Каждый раз, когда он думал о ней, его обдавало жаром и во рту пересыхало. Он взглянул на свои пальцы и впервые за много дней заметил, какие они грязные. Порывшись в другом сундуке, где лежала награбленная когда-то одежда, он вытащил желтую шелковую рубашку, кожаные штаны и шитый серебром пояс. У ручья стирали женщины. Но он прошел вверх по течению, выкупался и натерся листьями мяты и лавандовым цветом. Рубашка оказалась ему великовата. А рукава были коротки, и он закатал их. Штаны же, наоборот, предназначались для куда более длинных ног — пришлось подрезать их снизу. Одевшись, Решето вернулся к себе встречать гостей.

Решето, как и другие жители леса, много слышал о поэте, но первое приглашение тот вежливо отклонил. Тогда Решето послал к нему гонца с золотом и обещанием заплатить еще больше.

Хорошо бы краснобай оказался достойным, иначе он урежет ему вознаграждение, решил атаман. Ариана и Нуада уже ждали его на южном крыльце. Поэт поклонился на придворный манер, и Решету это польстило, а девушка только улыбнулась, и это привело его в полный восторг.

— Входите, входите, — сказал он. — Добро пожаловать. Я наслышан о твоем искусстве, мастер. Надеюсь, ты не разочаруешь нас, бедных лесных жителей.

Нуада поклонился снова.

— Могу лишь мечтать, барон Решето, чтобы мой скромный талант оправдал столь любезное приглашение.

— Я не барон. — Решето уселся и приказал подать гостям вина. — Я человек простой и стараюсь делать добро людям, которые во мне нуждаются — времена-то нынче тяжелые. Я не барон и быть таковым не желаю.

— Барон — это человек, внушающий тем, кто ему служит, уважение или страх, — сказал Нуада. — Он должен также обладать мужеством и уметь вести людей за собой. Я слышал, что в прошлом году в лесу начался большой пожар и люди пришли к вам за помощью. Вы распорядились вырыть траншеи, вырубили лес на пути огня и сами работали наравне с остальными. Так и должен поступать настоящий вождь: делить опасность со своими людьми и вдохновлять их.

Решето не нашел слов. Тот пожар грозил спалить его и жницу, что вызвало бы голод зимой и положило бы конец его атаманству. Неужели дуралей-поэт этого не понимает? Но слушать такое приятно — пожалуй, не зря он отсыпал сказителю столько золота. Решето заговорил с девушкой, всячески стараясь быть кавалером и угодить ей.

После часовой беседы он велел проводить их в пустую хижину на западном краю деревни. Провожатый, вернувшись, доложил, что гости пожелали поселиться отдельно, и Решето возрадовался. Чтобы очистить вторую хижину, он приказал живущей по соседству семье перебраться к кому-нибудь другому. Те, само собой, спорить не стали.

— Ну и льстец же ты, — заметила Ариана Нуаде. — Ах, дорогой барон Решето, какой вы герой!

— А ты, выходит, ничем ему не угождала? — усмехнулся поэт.

— О чем это ты?

— Он только что в штаны к тебе не залез, а ты знай себе улыбалась и строила глазки. Ты мне мораль не читай! Я воспитывался при дворе, где неверное слово или взгляд может стоить жизни. Здесь тот же двор, а Решето все равно что король, и перечить ему крайне неосмотрительно.

— Он обещал, что не тронет нас.

— Пора бы тебе уже повзрослеть, Ариана. Не тронет! Он дикарь, но дикарь богатый — вот почему я здесь. А вот ты лучше послушайся моего совета и уноси отсюда ноги, пока не стемнело.

Ариана уже решила поступить именно так. Но слова поэта ее задели.

— И не подумаю. Я уйду утром, после завтрака. Я не пропущу твоего первого выступления перед ними, хоть озолоти меня!

— Как хочешь, — пожал плечами поэт. — Глупо мне было лезть с советами к такой умной и опытной женщине. Но когда он потащит тебя в постель, ты увидишь, что под его шелковой рубашкой скрывается хряк.

— Что, поэт, ревнуешь? Тебе нравятся мужчины? — язвительно осведомилась она и разозлилась еще больше, услышав его смех.

— Ты сердишься, Ариана? Я оказывал тебе недостаточно внимания по дороге сюда? Ты ожидала, что я полезу к тебе под одеяло? Как же я мог так тебя разочаровать!