Она безошибочно уловила в моих интонациях скепсис, бессознательное желание отнестись к ее требованию как к прихоти взбалмошной женщины. Я и сам услышал эти нюансы и догадался по ее взгляду, что она их почувствовала.

— Господи, зачем я к тебе явилась? Только время потеряла, — с горечью воскликнула она и встала. — От всех мужчин никакого толку. У вас в мозгах застой.

— Вы не правы. Я же сказал, что попытаюсь.

Она со злобной усмешкой произнесла «да», и я понял, что Розмари сейчас взорвется и устроит скандал. И не ошибся. Она швырнула в меня пустой бокал, я не успел его подхватить, он упал рядом со столиком и разбился.

Розмари опустила глаза на сверкающие осколки и немного успокоилась.

— Прости, — буркнула она.

— Не имеет значения.

— Я перенапряглась.

— Забудем об этом.

— Мне пора идти. Я все-таки должна посмотреть этот фильм. А не то Джордж спросит. — Она надела плащ и стремительно двинулась к выходу, дрожа от волнения. — Мне незачем было сюда приходить. Но я подумала…

— Розмари, — уныло произнес я. — Поверьте мне. Я слов на ветер не бросаю.

— Никто не знает, в чем тут суть.

Я проследовал за ней в холл, чувствуя, как глубоко она расстроена. Ее отчаяние словно было разлито в воздухе. Розмари взяла черный парик со столика в прихожей и спрятала под него свои каштановые волосы. Ее движения были угловаты, порывисты. Розмари ненавидела себя и меня, этот визит вызывал у нее отвращение.

Она не привыкла лгать Джорджу, и разговор со мной показался ей теперь каким-то нелепым диким капризом. Она с ненужной ожесточенностью подкрасила губы яркой помадой, торопливо завязала шарф и вытащила из сумки темные очки.

— Я переоделась в уборной на станции метро, — пояснила она. — Все это так возмутительно. Я не хочу, чтобы кто-нибудь увидел, как я выхожу отсюда. Ведь что-то происходит. Я это знаю. И Джордж напуган…

Она стояла у двери, ожидая, чтобы я ей открыл. Эта тонкая, элегантная дама выглядела сейчас откровенно отталкивающей. Я подумал, что ни одна женщина не станет уродовать себя без крайней необходимости, и ощутил к ней какое-то странное уважение. Я ничего не сделал, чтобы облегчить ее страдания, и не испытал удовольствия, поняв их причину. Ведь я слишком долго видел ее совсем в ином положении. Ей не нужно было особенно контролировать и сдерживать себя, а я с шестнадцати лет привык исполнять ее просьбы и угадывать желания. Если бы я дал ей возможность выплакаться, говорил бы с ней тепло и дружески, а может быть, и поцеловал, то оказал бы ей куда большую услугу. Но внутренняя преграда была во мне самом, и ее не так-то легко было убрать.

— Мне не надо было сюда приходить, — снова сказала она. — Теперь я это понимаю.

— Вы хотите, чтобы я… сразу начал действовать?

Ее лицо исказилось в гримасе.

— О, Боже. Да, я хочу. Но я вела себя как последняя идиотка. Я все время себя обманывала. В конце концов ты просто жокей.

Я открыл дверь.

— Хотел бы я им быть, — небрежно проговорил я.

Она окинула меня невидящим взглядом, думая лишь о том, как поедет в метро, посмотрит фильм и расскажет о нем Джорджу.

— Я не сумасшедшая, — сказала Розмари. Она резко повернулась и, не оглядываясь, вышла. Я наблюдал, как она спустилась по лестнице, открыла дверь и скрылась из виду. Потом вернулся в гостиную, продолжая чувствовать, что держался не на высоте. Мне показалось, что от присутствия Розмари в квартире изменился даже воздух. Он стал каким-то спертым и тревожным.

Я нагнулся и подобрал с пола большие осколки разбитого бокала. Но среди них были и маленькие, острые стеклышки, я поленился их собирать и принес с кухни совок и тряпку.

Держать мусорное ведро можно и левой рукой.

Я по привычке попытался согнуть и поднять ее, забыв, что это протез.

Искусственные пальцы начали действовать и сжались в кулак. Если я отдавал приказ опустить руку, они разжимались. Всякий раз между моим мысленным приказом и реакцией протеза проходило примерно две секунды, и я не скоро приспособился к этому интервалу.

Конечно, пальцы не могли чувствовать, крепко ли они сжаты. Люди, приладившие мне руку, говорили, что я достиг настоящего успеха, когда стал брать ею яйца. На первых порах я расколошматил их целую дюжину, если не две.

Рассеянность до сих пор давала о себе знать, когда у меня взрывались в руке электрические лампочки и рассыпались пачки сигарет. Поэтому я не так часто пользовался чудесными достижениями современной науки.

Я сложил осколки в мусорное ведро и вновь включил телевизор, но комедия уже кончилась, теперь показывали боевик с полицейскими и грабителями. Я со вздохом нажал на кнопку, приготовил бифштекс и, кончив есть, позвонил Бобби Анвину, журналисту, писавшему для «Дейли планет».

— Информация будет тебе кое-чего стоить, — предупредил он, услыхав мою первую фразу.

— Чего же именно?

— Тариф — услуга за услугу.

— Ладно, — согласился я.

— Тогда говори, что тебе надо?

— М-м, — начал я. — Пару месяцев назад ты опубликовал в вашем цветном субботнем выпуске большую статью о Джордже Каспаре.

— Верно. Необычная статья с глубоким анализом успеха. Раз в месяц «Планет» публикует очерки о птицах высокого полета — магнатах, поп-звездах и прочих. Мы как бы рассматриваем их под микроскопом и выставляем на всеобщее обозрение.

— Ты сейчас сидишь или лежишь? — спросил я.

В наступившей тишине послышался какой-то сдавленный девичий смешок.

— Интуиция тебя до Сибири доведет, — проговорил Бобби. — Почему ты так подумал?

— Рискну сказать, от зависти. — На самом деле я хотел узнать, один ли он, при этом не придавая вопросу больше никакого значения. — Ты не подъедешь завтра в Кемптон?

— Постараюсь.

— Если ты прихватишь экземпляр вашего журнала, я куплю тебе бутылку по твоему выбору.

— Ой, парень, парень. Ты опять что-то затеял.

Он повесил трубку, не сказав больше ни слова, а я провел остаток вечера, перелистывая отчеты о недавних скачках. Мне хотелось проследить карьеру Бетезды, Глинера, Зингалу и Три-Нитро.

Глава 2

В последнее время я привык завтракать по четвергам с моим тестем. Или, точнее говоря, с моим бывшим тестем. Адмирал в отставке Чарльз Роланд знал, сколько мук принес мне брак с его дочерью. Я обожал ее, но наотрез отказывался уступить ее единственной и постоянной просьбе — перестать участвовать в скачках. Мы были женаты пять лет — из них два года прожили счастливо, два в спорах, а последний стал для нас очень тяжелым. Теперь от всего этого остались лишь ноющие полузажившие раны. Да, только они и дружба с ее отцом. Я с большим трудом наладил с ним отношения, но после долгих размышлений понял, что наша связь — единственное сокровище, уцелевшее в житейском водовороте.

Как правило, мы встречались в полдень в верхнем баре отеля «Кавендиш», где на жестких, крахмальных салфетках уже стояли бутылка с розовым джином для него и виски с водой для меня, а рядом с ними — вазочка с арахисом.

— Дженни приедет в Эйнсфорд на этот уикэнд, — сообщил он.

Эйнсфорд — это его дом в Оксфордшире. В Лондоне он бывал по своим делам каждый четверг. Туда и обратно он всегда ездил в собственном «Роллсе».

— Буду рад, если ты к нам заглянешь, — сказал он.

Я посмотрел на его тонкое, приятное лицо и прислушался к протяжному и какому-то неопределенному голосу. На редкость обаятельный и безукоризненно вежливый человек, способный проникать в вас, словно лазерный луч, когда чувствовал, что ему это надо. Человек, которому я мог бы доверять даже у врат ада. Но в милосердии которого сильно сомневался. Я собрался с силами и спокойно ответил:

— Нет, я не поеду. Не хочется, чтобы в меня стреляли.

— Она не возражала против твоего визита.

— Я в это не верю.

Он с подчеркнуто сосредоточенным видом уставился в свой бокал. Я знал по долгому опыту — когда он хотел, чтобы я поступил вопреки собственной воле (о чем он и сам знал), то избегал смотреть мне в глаза. Обычно в такие минуты возникала пауза, и он пытался как-нибудь разрядить ситуацию. Однако сейчас молчание затянулось, и я сидел как на иголках. Наконец Чарльз проговорил:

— Боюсь, что она попала в скверную историю.

Я взглянул на него, но глаза Чарльза были по-прежнему полузакрыты.

— Чарльз, — с отчаянием произнес я, — вы не можете. Вы не вправе меня просить. Вы же знаете, как она со мной обращается.

— Но, по-моему, ты отлично держишься и воспринимаешь все как надо.

— Никто в здравом уме не полезет в клетку к тигру.

Он смерил меня быстрым взглядом и слегка скривил рот. Возможно, мне не следовало говорить так о его красивой дочери.

— Я знаю, Сид, — сказал он, — что ты не раз заходил в клетки к тиграм.

— В данном случае к тигрице, — иронически уточнил я.

— Так, значит, ты приедешь, — обрадованно подхватил он.

— Нет… Честно признаться, для меня это слишком.

Он вздохнул, уселся поудобнее и посмотрел на меня сквозь бокал с джином. Я не придал значения его невыразительному взгляду, поняв, что он продолжает размышлять.

— Камбала в тесте? — неуверенно предложил он. — Я могу позвать официанта? Нам надо поскорее перекусить, ты так не считаешь?

Он заказал камбалу для нас обоих, изменив своим привычкам и нарушив сложившиеся правила. Теперь я мог вполне нормально есть на людях, но этому предшествовал изнурительно долгий и беспокойный период, когда моя поврежденная рука нелепо болталась, ничего не способна была взять, и мне приходилось прятать ее в карман. Не успела она зажить и прийти в порядок, как снова оказалась сломана, и на этот раз я окончательно лишился ее.

Вы приобретаете и теряете, и, если вам удается сохранить что-нибудь из разрушенного, пусть даже малую толику, у вас хватит сил жить и действовать дальше.

Официант сообщил нам, что блюда подадут через десять минут, и неторопливо удалился, прижав меню под мышкой. Чарльз поглядел на часы, а затем окинул взглядом просторный, светлый, тихий зал, где посетители сидели на стульях бежевого цвета и что-то обсуждали.

— Ты поедешь в Кемптон сегодня днем? — задал он вопрос.

Я кивнул.

— Первые скачки состоятся в половине третьего.

— У тебя сейчас есть работа?

Для допроса он выбрал уж слишком вежливый тон.

— Все равно в Эйнсфорде меня не ждите, — откликнулся я. — Во всяком случае, пока там Дженни.

Немного помолчав, он произнес:

— Я хотел бы видеть тебя в Эйнсфорде, Сид.

Я посмотрел на него. Он следил за тем, как официант разносил напитки сидевшим в другом конце зала, и явно тянул время, обдумывая очередную фразу.

Потом Чарльз откашлялся и заговорил, как бы ни к кому не обращаясь:

— Дженни вложила деньги и, если можно так выразиться, пожертвовала своим именем ради одного рекламного предприятия. Похоже, оно оказалось чистым надувательством.

— И что же она сделала? — поинтересовался я.

Он с подозрительной быстротой вновь метнул на меня взгляд, но я перебил его, едва он открыл рот.

— Нет, — сказал я. — Если она так поступила, то разбираться нужно вам.

— Но она воспользовалась твоим именем, — продолжил Чарльз. — Дженнифер Холли.

Я ощутил, как захлопнулась приготовленная для меня ловушка. Чарльз не сводил глаз с моего застывшего лица и с едва заметным вздохом облегчения оставил эту тему, дав понять, что его обуревает какая-то глубокая душевная тревога. Слишком уж он много знает, с горечью подумал я, и хорошо изучил, на чем меня можно поймать.

— Она увлеклась одним человеком, — бесстрастно пояснил он. — Мне он не очень нравился, но ведь и ты мне вначале совсем не нравился. Я понял, что судить по первому впечатлению — ошибка, потому что я отнюдь не всегда доверяю собственной интуиции.

Я ел арахис. Он невзлюбил меня потому, что я был жокеем. Он считал, что такой муж не подходит его изысканной дочери, а я решил, что он — сноб с комплексом социального и интеллектуального превосходства, и тоже невзлюбил его.

Странно сознавать, что теперь он стал для меня чуть ли не самым близким человеком. Чарльз продолжил.

— Этот новый знакомый уговорил ее заняться рассылкой деловой корреспонденции. Весьма достойное занятие и к тому же на редкость прибыльное, по крайней мере, на первый взгляд. Легкий способ заработать деньги благотворительностью, ну, ты понял, что я имею в виду. Вроде рождественских открыток, только в данном случае речь шла о полировке из воска для старинной мебели. Они наняли кого-то для покупки воска, зная, что получат хороший доход и прибыль им наверняка обеспечена.

Он мрачно посмотрел на меня. Я терпеливо ждал и ни на что не надеялся.

— Заказы поступили, — сказал он. — Ну и деньги, конечно, тоже. Дженни и ее приятельница принялись рассылать воск.

— И Дженни закупала его целыми партиями, — догадался я.

Чарльз вздохнул.

— Тебе ничего не надо объяснять.

— Дженни наверняка оплачивала стоимость посылок, платила за упаковку, рекламные проспекты и справочники?

Он кивнул.

— Она отправляла в банк все расписки на особый благотворительный счет. Теперь эти расписки изъяты, ее знакомый исчез, а никакой благотворительной организации, как выяснилось, не было и в помине.