- Добрая ты!

- Всегда пожалуйста!

И мы погрузились в блаженный сон.

У меня был конь, стиплер. Он стоял в хорошей конюшне в Хиллз, милях в пяти от нашего дома. Я частенько отправлялся туда и выезжал вместе со всеми на утреннюю проездку лошадей. Билл Треккер, энергичный тренер, не очень одобрял владельцев, желающих ездить на собственных лошадях, но со мной мирился, на тех же основаниях, что и конюхи: во-первых, мой отец был старшим конюхом на конюшне в Лэмбурне, а во-вторых, я и сам когда-то зарабатывал на жизнь верховой ездой, хотя на скачках не выступал.

В августе на конюшне работы немного, но через пару дней после возвращения я все же отправился в Хиллз. Новый сезон скачек с препятствиями только-только начался, и большую часть лошадей, включая мою, до сих пор гоняли по дорогам, чтобы укрепить ноги. Билл великодушно позволил мне взять одного из лучших барьеристов, чье первое выступление должно было состояться недели через две. Я очень ценил возможность поездить не просто так, а с пользой для дела и стряхнуть пыль с единственного искусства, которое было у меня врожденным.

Ездить верхом я научился раньше, чем ходить, и с детства собирался стать жокеем. Но судьба оказалась жестока ко мне: к семнадцати годам я вымахал до шести футов, и к тому же во мне не было той особой искорки, которая нужна, чтобы выступать на скачках. Осознать это было очень болезненно. Сниматься в кино казалось мне тогда скучным второсортным занятием.

Даже смешно вспомнить.

Хиллз. Простор, ветер, чистый воздух. Удивительная, почти первозданная красота, если не считать электростанции на горизонте и дальнего рева автострады. Мы поездили шагом, рысью, по сигналу перешли на легкий, потом на быстрый галоп, потом снова проехались шагом, чтобы дать лошадям остыть. Все было замечательно.

Я остался позавтракать с Треккерами, а потом выехал на своей собственной лошади со второй группой. Мы ехали по шоссе, и я вместе со всеми прочими конюхами ругался на машины, которые не трудились притормаживать, проезжая мимо. Я немного расслабился в седле и улыбнулся, вспомнив хриплые вопли отца: «Выпрямись, остолоп! Локти не растопыривай!»

Ивен Пентлоу и Мадроледо были где-то в другом мире…

Когда я вернулся, мальчишки шумно ссорились из-за того, чья очередь опробовать необъезженные роликовые коньки, а Чарли пекла торт.

- Привет! - сказала она. - Хорошо проехался?

- Отлично!

- Тебе никто не звонил, кроме Нериссы. Слушайте, вы, заткнитесь наконец! Мы сами себя не слышим!

- Но сейчас моя очередь! - взвыл Питер.

- Если вы оба не заткнетесь, я вам уши пообрываю, - пообещал я.

Они заткнулись. Я никогда не приводил в исполнение этой страшной угрозы, но сама идея им не нравилась. Крис немедленно подхватил коньки и смылся из кухни. Питер с приглушенными воплями кинулся за ним.

- Эти мне дети! - вздохнула Чарли.

Я отщипнул сырого теста и получил по рукам.

- А чего хотела Нерисса?

- Она хочет, чтобы мы приехали к ней на ленч. - Чарли помолчала, держа в воздухе деревянную ложку. Капли шоколадной глазури падали в тесто. - Она была какая-то… ну… странная немножко. Не такая энергичная, как обычно. В общем, она хотела, чтобы мы приехали сегодня…

- Сегодня! - воскликнул я, глянув на часы.

- Ну да, я ей сказала, что мы не сможем, потому что ты вернешься не раньше двенадцати. Она спросила, можем ли мы приехать завтра.

- А из-за чего такая спешка?

- Не знаю, дорогой. Она просто просила приехать как можно быстрее. Пока ты не свяжешься с очередными съемками.

- Следующие съемки у меня начнутся только в ноябре.

- Ну да, я ей так и сказала. Но она все равно очень настаивала. Поэтому я сказала, что мы с удовольствием приедем завтра, если только ты будешь свободен. Если нет, я обещала перезвонить после обеда.

- Интересно, что ей надо? - сказал я. - Мы с ней уже сто лет не виделись. Наверно, стоит поехать, как ты думаешь?

- Да, конечно.

И мы поехали.

Хорошо все-таки, что будущее предвидеть нельзя!

Нерисса была для меня чем-то средним между тетушкой, крестной и опекуншей. Настоящих тетушек, крестных и опекунш у меня не водилось. У меня была мачеха, которая любила исключительно своих собственных деточек, и вечно занятый отец, которого мачеха постоянно пилила. Нерисса, державшая трех своих лошадей на конюшне, которой правил мой отец, одаривала меня сперва конфетками, потом фунтовыми купюрами, потом добрыми советами и под конец, годы спустя, сделалась моим хорошим другом. Не то чтобы мы были близкими друзьями - просто поддерживали теплые отношения.

Она ждала нас, заранее приготовив хрустальные стаканчики и графин сухого шерри на серебряном подносе, в летней гостиной своего дома в Котсуолде. Услышав, что слуга впустил нас в прихожую, она встала, чтобы нас поприветствовать.

- Проходите, проходите, мои дорогие, - сказала она. - Как я рада вас видеть! Шарлотта, тебе очень идет желтый цвет… Ах, Эдвард, как ты похудел!

Она стояла спиной к солнечному свету, лившемуся в широкое окно, из которого открывался самый прелестный пейзаж в Глостершире. И только когда мы подошли, чтобы поцеловать ее в щеку, мы обнаружили, как ужасно она переменилась.

В последний раз, когда мы виделись с Нериссой, это была милая женщина лет пятидесяти с хвостиком, с молодыми голубыми глазами. Энергия ее казалась неистощимой. Ходила она, будто пританцовывая, а голос ее звенел весельем. Она принадлежала к одной из наиболее родовитых аристократических семей, и в ней всегда чувствовалось то, что мой батюшка коротко именовал «порода».

И вот всего за три месяца силы ее иссякли и глаза потускнели. Блеск волос, танцующая походка, смеющийся голос - все исчезло. Теперь она выглядела лет на семьдесят, и руки у нее тряслись.

- Нерисса! - в ужасе воскликнула Чарли.

Она, как и я, испытывала к Нериссе нечто большее, чем простую привязанность.

- Да, дорогая. Да, - успокаивающе сказала Нерисса. - Присядь, пожалуйста, и пусть Эдвард нальет тебе шерри.

Я разлил душистый светлый напиток по трем стаканчикам, но Нерисса свой даже не пригубила. Она сидела в золотом парчовом кресле, в голубом платье с длинными рукавами, спиной к солнцу, так что лицо ее оставалось в тени.

- Как там ваши мартышки? - спросила она. - Как милая малютка Либби? Эдвард, дорогой, худоба тебе совсем не к лицу…

Она искусно поддерживала беседу, с интересом выслушивая наши ответы и не давая нам времени спросить, что с ней-то такое.

В столовую она перешла, опираясь на палку и на мою руку. Чересчур легкий ленч, явно рассчитанный на слабые силы Нериссы, оставил меня голодным. Потом мы также медленно вернулись в гостиную выпить кофе.

- Эдвард, дорогой, можешь закурить. В буфете есть сигары. Ты же знаешь, как я люблю запах табачного дыма… А теперь тут почти никто не курит.

Я подумал, что не курят здесь скорее всего из-за того, что она больна. Но если она так хочет - что ж, я закурю; хотя курил я редко и обычно только по вечерам. Сигары были хорошие, но чуточку пересохшие от старости. Я закурил, она с наслаждением вдохнула дым и улыбнулась:

- Как хорошо!

Чарли налила кофе, но Нерисса снова почти не пила. Она уселась в то же кресло, что и прежде, и скрестила свои изящные ноги.

- Так вот, дорогие мои, - спокойно сказала она, - к Рождеству я умру.

Мы даже не попытались возразить. Это было слишком похоже на правду.

Нерисса улыбнулась нам:

- Какие вы умницы оба! Никаких дурацких криков, обмороков, ахов-охов…

Она помолчала.

- Прицепилась ко мне какая-то глупая хворь, и, говорят, сделать ничего нельзя. На самом деле, если я так ужасно выгляжу, то это именно из-за лечения. Поначалу-то было не так плохо… но мне пришлось пройти курс рентгенотерапии, а теперь еще эти ужасные таблетки - от них мне хуже всего.

Она снова улыбнулась.

- Я пыталась их уговорить прекратить все это, но вы ведь знаете, эти врачи… Пока они думают, что могут что-то сделать, они от тебя не отстанут. Ужасно, не правда ли? Во всяком случае, вас, дорогие мои, это беспокоить не должно.

- Но вы хотите, чтобы мы для вас что-то сделали? - предположила Чарли.

- Откуда ты знаешь, что у меня на уме? - удивилась Нерисса.

- Ну… вы просили приехать срочно, а вы ведь, должно быть, знаете о своей болезни уже не первую неделю…

- Эдвард, какая умница твоя Шарлотта! - сказала Нерисса. - Да, я хочу… я хотела попросить Эдварда, чтобы он сделал для меня одну вещь.

- Пожалуйста! - сказал я.

Нерисса сухо улыбнулась:

- Погоди соглашаться, сперва выслушай.

- Ладно.

- Это имеет отношение к моим лошадям. - Она помолчала, склонив голову набок. - Они показывают очень плохие результаты.

- Но ведь в этом сезоне они еще не участвовали в скачках! - изумился я.

У Нериссы было два стиплера, стоявших на конюшне, в которой я вырос. После смерти отца я не поддерживал отношений с тамошними владельцами, но знал, что в прошлом сезоне каждый из них - из стиплеров, разумеется, - выиграл по паре скачек.

Нерисса покачала головой:

- Нет, Эдвард, не стиплеры. Другие мои лошади. Пять жеребчиков и шесть кобылок, участвующих в обычных скачках, а не в стипль-чезах.

- О, извините. Я и не знал, что у вас есть такие лошади.

- В ЮАР.

- А-а! - Я посмотрел на нее немного растерянно. - Я плохо разбираюсь в южноафриканских скачках. Извините, пожалуйста… Я хотел бы быть вам полезен, но я знаю слишком мало, чтобы хотя бы предположить, отчего ваши лошади плохо выступают.

- Эдвард, как ты мил! Сразу видно, ты очень огорчен, что не можешь мне помочь. Не печалься, можешь - если захочешь, конечно.

- Скажите ему, что надо делать, и он сделает, - ответила за меня Чарли. - Для вас, Нерисса, он готов на все.

Это была правда. Тогда и при тех обстоятельствах. То, что Нерисса явно при смерти, заставило меня осознать, скольким я ей обязан. Не столько за что-то конкретное, сколько за постоянную заботу обо мне, сознание того, что я ей небезразличен. Для подростка, росшего без матери, это было очень много.

Нерисса вздохнула:

- Я писала своему тамошнему тренеру на этот счет, и он, похоже, очень озадачен. Он не знает, почему мои лошади проигрывают. Все прочие его лошади выступают нормально. Но письма идут так долго… В наше время почта работает из рук вон плохо, что тут, что там. И я подумала, дорогой Эдвард, что если бы ты мог… то есть я понимаю, что прошу очень много… но если бы ты мог уделить мне неделю своего времени, чтобы съездить туда и выяснить, что происходит, я была бы тебе очень признательна.

Возникла небольшая пауза. Даже Чарли не поспешила сказать, что я, конечно, поеду, хотя было уже ясно, что я поеду, осталось только выяснить, когда и куда именно.

- Понимаешь, Эдвард, - продолжала Нерисса, - ты ведь так хорошо разбираешься в скачках! Ты знаешь, как ведутся дела на конюшнях и все такое прочее. Если с ними что-то не так, ты ведь сразу это заметишь, верно? А потом, ты умеешь расследовать всякие тайны…

- Чего? - удивился я. - В жизни ничего не расследовал!

Нерисса только отмахнулась.

- Ты умеешь разгадывать загадки. От тебя ничто не укроется.

- Нерисса, - с подозрением сказал я, - вы что, насмотрелись моих фильмов?

- Да, конечно! Я их видела почти все.

- Нерисса! Но ведь это же не я. Все эти детективы-супермены - это всего лишь роли!

- Эдвард, дорогой, не валяй дурака! Ты не мог бы делать все то, что ты делаешь в фильмах, не будучи отважным, решительным и проницательным.

Убиться можно! Конечно, очень многие путают актера с его ролями, но она-то…

- Нерисса, вы меня знаете с восьмилетнего возраста! - воскликнул я. - Вы прекрасно знаете, что я вовсе не отважен и не особенно решителен. Я самый обычный человек. Я - это я. Я тот самый мальчик, которому вы давали конфетки, когда он плакал, упав с пони, и говорили: «Перемелется - мука будет», когда оказалось, что у него не хватает куража, чтобы сделаться жокеем…

Нерисса снисходительно улыбнулась:

- Ничего, с тех пор ты научился драться. А в твоем последнем фильме, когда ты висел на одной руке над пропастью в тысячу футов…

- Нерисса, дорогая Нерисса! - перебил я. - Я, конечно, поеду в Южную Африку. Правда поеду. Но все эти драки в фильмах… По большей части это не я, это человек моего роста и веса, который действительно знает дзюдо. А я не знаю дзюдо. Я совсем не умею драться. То, что вы видите в фильмах, - это просто мое лицо в крупных планах. А эти утесы, на которых я висел… Конечно, скала была настоящая, но никакой опасности не было. Я пролетел бы не тысячу футов, а всего десять и плюхнулся бы в сетку вроде той, что натягивают в цирке для воздушных гимнастов. Я и падал, раза три. И вообще, там нигде не было тысячи футов - во всяком случае, скала была не отвесная. Мы снимали в Долине скал в Северном Девоне. Там уйма маленьких площадок, на которых можно установить камеры…

Нерисса слушала, и по лицу ее было видно, что она не верит ни одному моему слову. Я понял, что бесполезно объяснять дальше: что я вовсе не первоклассный стрелок, что я не умею водить самолет и прыгать на лыжах с трамплина, не говорю по-русски, не знаю, как устроен радиопередатчик, и не смогу обезвредить бомбу, что я расколюсь, стоит кому-нибудь пригрозить мне пыткой… Она знала, что это неправда. Она это видела своими глазами. Это было написано у нее на лице.

- Ну ладно, ладно, - сдался я наконец. - По крайней мере, я знаю, что должно и чего не должно происходить в конюшне. По крайней мере в Англии.

- Вот именно, - улыбнулась Нерисса. - Ты еще скажи, что это не ты проделывал все эти каскадерские трюки на лошадях в первых фильмах, где ты снимался!

Этого я сказать не мог. Трюки на лошадях проделывал я. Ну и что из этого?

- Я поеду, посмотрю на ваших лошадей и послушаю, что скажет ваш тренер, - пообещал я. И подумал, что, если тренер не знает или не пожелает объяснить мне, в чем дело, сам я вряд ли до чего-то докопаюсь.

- Милый Эдвард, ты так добр!…