В тот же день о песне стало известно помощнику командира по воспитательной части Остермайеру. Кто донес ему? Все в один голос говорили, что это сделал Гразгор. Воспитатель вызвал Аносова к себе в кабинет. Уселся, по обыкновению, в кресло и холодными рыбьими глазами долго молча разглядывал кадета. Мальчику стало не по себе. Безотчетный, невольный страх охватывал его по мере того как длилось это гнетущее безмолвие. Наконец Остермайер заговорил вкрадчивым лисьим голосом:

- Это вы пели неположенный песенка, мой милый?

- Я пел песню русского ковача! - глядя прямо в льдистые серые глаза немца, признался Аносов.

- Ох, как это нехорошо, - мужичья песня! - кисло морщась, перебил воспитатель.

- Песня эта народная! - с достоинством поправил Павел.

- Вы глюпый мальчик, ничего не понимайте. Это недопустимая песня. Потому что вы глюпый и плёхо разумеете, я не буду сечь розгой, буду только разъяснять, что значит эта песня... В другой раз за такие слова я уволю вас из корпуса...

Медленным, скрипучим голосом он стал "пилить" Аносова. Тягостно было его слушать. Павлуша стоял "соляным столбом", затаив дыхание, и молчал. Остермайер по-иезуитски отчитывал кадета. Видимо, воспитателю это доставляло большое наслаждение. Юноша, подняв голову, смело посмотрел в серые враждебные глаза своего мучителя и хотел сказать дерзость, однако сдержался. Между тем Остермайер тягуче поучал:

- Вы не должны брать плёхой пример с темный русский мужик. Что знает он? Он имеет только обыкновенный топор и простой пила. А что можно сделать этим инструментом? - педагог вопросительно посмотрел на кадета.

Аносов с достоинством ответил:

- Наши плотники этими простыми инструментами делают самые точные приборы, даже корабли...

- Уйди прочь! - сорвался Остермайер и выгнал Аносова из кабинета.

С тех пор Павел, как и все товарищи по корпусу, тщательно избегал Остермайера.

Время шло. Аносов легко втянулся в новую жизнь. Ранние побудки, быстрые сборы к учению и работа весь день по точному расписанию нравились ему: еще в доме дедушки его приучили к трудолюбию и аккуратности. Хлопотливый день у Сабакиных начинался с первыми проблесками зари. Хорошо было утром вскочить с нагретой постели и до завтрака выбежать на улицу. Летом Павлуша купался в заводском пруду. Над водой еще колебался редкий сизый туман, а камыши и травы сияли крупной холодной росой, когда он бросался в глубь. Студеная вода обжигала тело, и вскоре по всем жилочкам разбегалось тепло. Ах, какая неукротимая и возбуждающая бодрость охватывала его! Целый день он чувствовал себя превосходно. А зимой не плохо было перед завтраком пробежать по морозу. Это бодрило и поднимало настроение. Точный, размеренный режим жизни в корпусе совпадал с порядками в дедушкином доме.

Кроме того, здесь нашлись и свои радости - книги. В корпусе была хорошая библиотека, и много свободных часов Аносов проводил в ней. Книги открыли ему чудесный, широкий мир. Он много читал о строении Земли, о тайнах недр и путешествиях русских людей в далекие края. Больше всего он полюбил книгу М. В. Ломоносова по металлургии. Эту науку в Горном корпусе преподавали профессора Архипов и Чебаевский. Эти труженики любили и хорошо знали свой предмет. Свои лекции ученые сопровождали демонстрацией изделий из металла и булатов. Высокий Архипов раскладывал на столе сабли и старинные булатные клинки. Тут были и черкесские кривые сабли, и турецкие ятаганы, и римские прямые мечи, и дамасские кинжалы. Профессор поднимал старинный булат над головой, и с ручьистой синевы, казалось, струились серебристые искорки.

- Прекрасен сей благородный металл! - потрясая клинком, восторженно восклицал профессор. - Вглядитесь в него; какая простота и благородство линий, но превыше всего - крепость булата! Увы, мастерство изготовления сих булатов давно утеряно. И кто вновь найдет его?

Однажды Архипов принес клинок из литой стали.

- Это не булат, но сталь превосходная! - сказал он.

Аносов остался после лекции и попросил разрешения рассмотреть принесенный клинок. Профессор одобрил любознательность воспитанника:

- На это мастерство следует поглядеть и подумать над ним. Тем более оно дорого, что способ закалки сей стали открыт русским человеком, крепостным Бадаевым!

- Бадаев, Семен Иванович, да это наш уралец, с Воткинского завода! радостно воскликнул Аносов.

- Так ты его знаешь? - просиял Архипов. - Талантливый человек, очень талантливый. Из его стали можно делать любой особо важный инструмент. Он выручил нашу страну. После того как император Александр Павлович заключил с Наполеоном Тильзитский мир в 1807 году, у нас прервались связи со всеми странами, где мы могли приобретать инструменты или инструментальную сталь. Это не шутка!

- А здесь, в Санкт-Петербурге, повторили бадаевский опыт? любопытствуя, спросил Павел.

- Увы, никто не знает этого здесь! - пожал плечами Архипов. Известно только, что сталь Бадаева вначале уступала английской, а ноне превзошла ее! Горный департамент столь заинтересовался сим талантом, что решил выкупить Бадаева у владельца Рагозина, но тот запросил за него три тысячи рублей ассигнациями.

"Человека покупают и продают, как собаку!" - хмуро подумал Аносов, и на душе стало вдруг горько. С горячностью молодости он воскликнул:

- Какая несправедливость! Такого человека непременно надо выкупить! Ему простор нужен!

- Вполне согласен с вами! Но... но давайте сейчас о другом. - Архипов придвинулся к ученику и заговорил со страстью: - Железо - многотрудный металл. Его очень много нужно человеку, и люди издревле совершенствовали добычу его. Гомер воспел его. Послушайте! - Профессор поднялся и нараспев продекламировал строки из "Одиссеи":

Расторопный ковач, изготовив топор иль секиру,

В воду металл, - на огне раскаливши его,

чтоб двойную

Крепость имел, - погружает, и звонко шипит

он в холодной

Влаге...

Помолчав, профессор положил руку на плечо ученика и доброжелательно сказал:

- Это превосходно, что вас интересует металлургия. Помните, молодой человек: русский богатырь с мечом в руке преградил дорогу врагу и сберег нам отчизну! Вы почаще заглядывайте в музей, вникайте в то, какие великие искусники жили на Руси. Перенимайте хорошее, мой друг.

Аносов зачастил в музей и кабинеты, в которых были выставлены модели разных машин, железные и стальные изделия. Здесь в витринах размещалось каспийское фигурное литье, кровельное и шинное железо с демидовского Нижне-Тагильского завода, бритвы и пилы - со Златоустовского. И особенно радовали глаз Павлуши металлические предметы, изготовленные на родных Камско-Воткинских заводах. Перед мысленным взором Аносова вставал слегка сутулый дедушка Сабакин. С добродушным видом он как бы шептал внуку: "Видишь! Учись, как надо трудиться. Ради народа надо быть щедрым в труде!".

При виде отлитых изделий Аносову вспоминались камские литейщики. Простые бородатые мужики были настоящими волшебниками: они умело ладили разные модели, придумывали секретные составы формовочных материалов и различных металлических сплавов. Отливали они такие превосходные вещи, что в изумление приводили иностранцев!

В кабинетах Павел изучал модели доменных печей и машин. Перед ним красовались макеты рудников, заводов и кричных фабрик. Трудно было устоять перед соблазном пустить их в действие! Горный офицер с простоватым русским лицом, обрамленным русой бородкой, давно наблюдал за любознательным учеником и охотно разрешал ему возиться с моделями. Не прошло и полугода, как он сделал Аносова своим помощником, и тот ревностно следил за порядком в кабинетах.

По-прежнему его манили книги. Добросердечный библиотекарь давал ему занимательные книги по геологии и металлургии, и Павлуша в глухую ночь, когда в корпусе все засыпали, зажигал тонкую восковую свечечку и при слабом трепетном свете с упоением читал о рудах и металле. В этих книгах много было чудесного и интересного. Аносова влекла история металлов. Когда человек нашел впервые руду и как он научился ее плавить?

Вот книга о родном Урале и первых древних горнах, в которых в далекие-предалекие времена племя чудь выплавляло железо. С древних времен железо играло в жизни человека огромную роль. Без него немыслимо было изготовление оружия и утвари. За обладание рудниками велись ожесточенные войны.

В кабинете корпуса хранилась превосходная коллекция булатов. Вот персидские клинки хорасан и кара-хорасан - черный металл с красивым узором, напоминающим струящуюся воду. Он влечет к себе таинственностью. Какой мастер сумел отлить такой булат? А рядом с ним меч из Индии кум-кунды, что в переводе на русский язык означает "индийская волна". Его слегка серебристый узор действительно похож на завихрение волны. По синеватому полю клинка кирк-нардубана поблескивают разливы ручья... Каждый булат по-своему хорош, и на каждом сквозь темный фон проступает свойственный ему узор: то мелкая зыбь, то шелковая прядь, то сеть, то виноградные гроздья. Все богатства оружейного искусства собраны здесь.

Аносов подолгу сидел над булатами, всматриваясь в их таинственное мерцание. "Почему рождаются в сплаве чудесные узоры? Откуда появляется особо высокое качество булатного клинка", - раздумывал он.

Ни одна книжка не давала на это ответа. Старинные мастера Востока ревниво хранили тайну рождения булата. Ни один профессор в Горном корпусе не знал этой тайны. Все уверяли, что секрет изготовления булата утерян навсегда. Только профессор Архипов уверенно отвечал на любознательные вопросы Аносова:

- Не может быть! Не утерян секрет! Этот чудо-клинок создан человеческими руками, значит, можно воскресить тайну булата!.. Вот ты, юноша, и подумай над этим. Вопрос важный и достойный пытливого ума!

Все мысли Павлуши сосредоточились на булате. Целыми часами он просиживал над витринами, в которых хранились клинки. Часто среди ночи Павлуша поднимался с постели и ощупью пробирался в кабинет. При трепетном пламени свечи мальчик любовался сокровищами человеческого труда.

Однажды, утомленный за день, Аносов долго не мог уснуть. Было далеко за полночь, когда он тенью скользнул в темный кабинет. Павлуша зажег огарок и уселся в кресло у витрины. Было что-то сказочное в мерцании булатов. При трепетном пламени свечи загадочные узоры оживали, колебались, в их синевато-темной глуби рождались и сыпались искорки. Чудесное зрелище!

Глаза Аносова дремотно смыкались, и тогда булаты струились золотой пылью. Казалось, рои золотых микроскопических звезд неслись в синем небе...

Незаметно усталость взяла свое, и мальчуган крепко и безмятежно уснул подле драгоценных витрин.

Обходивший на заре кабинеты служитель нашел кадета сладко уснувшим в кресле. На полу - застывшие капли воска, потухший огарок. Служитель укоризненно покрутил головой, но быстро схватил остатки свечи и спрятал в карман. Ему стало жалко этого доброго и тихого кадета. Старик собирался осторожно разбудить его...

Но в это мгновенье на пороге вырос Остермайер. Он бесшумно, по-кошачьи подобрался к Аносову и цепко ухватил его за плечо.

- Что это значит? - зашипел он. - Тут пахнет гарью! Вставайте же! воспитатель заметил капли воска на полу и закричал: - Здесь мог быть пожар! Бог мой, какая распущенность! - потрясая руками, он заторопился к директору корпуса.

Через час Аносова вызвали в кабинет директора - Андрея Федоровича Дерябина. Там уже находился и Остермайер.

- Видите, вот он! - засуетился воспитатель. - За такое дело нужно наказывать, Андрей Федорович, сечь розгами!

Темные брови директора изогнулись. Он строго спросил кадета:

- Ты действительно заснул над витриной?

- Виноват, я очень устал и незаметно уснул, - честно признался Павел.

- Видите, он спит не там, где положено! Это распущенность, которую нельзя терпеть. Мы могли все сгореть! - рассерженно заговорил Остермайер.

- Погодите! - решительно перебил его Дерябин и спросил Аносова: - Ты что там делал?

Павел поднял ясные глаза на директора.

- Меня интересуют булаты. Почему не делают теперь таких сплавов? Не может быть, чтобы у нас не изготовили булаты. Ведь сумел же Бадаев сварить свою замечательную сталь! А мы не можем обойтись без булатов! - искренне, с жаром вымолвил Аносов.

- Кто это - мы? - переспросил Дерябин.

- Россия, русские! - горячо продолжал Павел и, разгораясь всё больше и больше, вдохновенно стал рассказывать директору о своей мечте.

- Я хочу научиться делать булаты! Но где узнать об этом? Все только и говорят, что тайна утеряна. А что если мы ее найдем? - горячо говорил юноша, а убеленный сединой директор корпуса сидел, задумчиво склонив голову; на губах его блуждала светлая улыбка. Дерябину по-настоящему понравился этот мальчуган, пылко влюбленный в свою идею. Ему было жалко наказывать нарушителя порядка, но в то же время следовало что-то сделать во избежание неприятностей. Он сделал строгое лицо и сказал кадету:

- И всё-таки господин Остермайер прав. Ты должен соблюдать порядок. Смотри, чтобы в другой раз подобного не случилось! Я недоволен твоим поведением, Аносов. Запомни, ты причинил мне большое огорчение. Ступай! закончил он совсем обмякшим голосом.

Аносов круто, по-военному повернулся и вышел из кабинета. Как только за кадетом закрылась дверь, Остермайер схватился за голову.

- Бог мой, что вы сделали, Андрей Федорович! - возопил он. - Его надо отменно наказать, наказать!..

- Это недопустимо! - поднимаясь, холодно ответил инспектору Дерябин. - За что же наказывать юношу? Всё несчастье его состоит в том, что он увлечен вопросом, разрешение которого сделало бы великую честь нашей стране!

- Не понимаю, в чем дело? - недовольно пожал плечами Остермайер. Аносов просто распущен.

- На этом окончим наш разговор, - холодно перебил его директор и протянул руку.

Хмурый Остермайер вышел из кабинета. Он был совсем обескуражен, так как не мог понять ни поведения своего воспитанника, ни Дерябина. Живя в России, на русских хлебах, он не понимал этого народа. Терпеливо копил деньги и ожидал дня своего отъезда с набитым кошельком...

Огорченный замечанием директора, Аносов вернулся в классы. Друг Илюша сочувственно пожал ему руку:

- Будь терпелив! Не страшись наказания! Проси только скорее отпустить лозаны, а то до субботы истомишься!

- Меня не будут наказывать, - уныло ответил Павел.

- Так почему же ты повесил голову? - недоуменно спросил Илюша.

- Грустно, милый, очень грустно! - с душевной болью вымолвил Аносов. - Куда ни повернись, в твою жизнь лезет иноземец. На своей родной русской земле я будто чужой.

Глава третья

ПРОИЗВОДСТВО В ГОРНЫЕ ОФИЦЕРЫ

Наступил долгожданный день производства в горные офицеры. Утреннее августовское солнце озарило город, Неву, золотыми потоками ворвалось в большие окна конференц-зала, посреди которого стоял длинный стол, покрытый малиновым бархатом с золотым позументом. Светлые солнечные блики отражались от петровского зерцала,* водруженного посреди стола. От дверей к месту заседания тянулась ярко-красная ковровая дорожка, от которой полукругами расходились ряды кресел.

_______________

* З е р ц а л о - трехгранная призма, увенчанная двуглавым

орлом; по ее сторонам были наклеены (иногда выгравированы) три

печатных указа Петра I, относящихся к отправлению законности и

правосудия в империи.

Всё было готово к приему высокого горного начальства и гостей. Тщательно выбритый Захар с расчесанными бакенбардами, в разглаженном мундире, сверкая медалями, величественный и строгий стоял у массивной двери. Все понимали, что близится важный момент в жизни корпуса, и сознание этого заставляло кадет и воспитателей говорить полушёпотом, чтобы не нарушить высокой торжественности.

Аносов обошел все помещения корпуса, как бы прощаясь с ними. В обширном пустом конференц-зале ослепительно блестел навощенный паркет. Здесь стыла та глубокая торжественная тишина, какая бывает в пустынном храме перед службой. Пробежав ряд зал и коридоров, взволнованный унтер-офицер заглянул в примерный рудник. При входе в него в ожидании гостей стояли кадеты младших классов в форме саксонских рудокопов с фонарями у поясов и аккуратными кирками в руках. Завидя товарища, они весело переглянулись и, одновременно подняв фонари, возбужденно-радостно дружно приветствовали его по старинному обычаю саксонских рудокопов:

- Глюкауф!*

_______________

* Gluckauf - в добрый час! (обычное приветствие рудокопов).

Аносов улыбнулся и заглянул в распахнутую дверь галлереи. Вдоль нее светились яркие огни, и на стенах поблескивали вделанные в них изломы руды. Тут было тепло, сухо и чисто, хотя слегка мрачновато. Сложное щемящее чувство охватило юношу. Сколько интересных часов проведено в этих галлереях! Хотя здесь многое говорило о трудностях горного дела, но всё походило на игру. В примерной шахте не грозили ни обвал, ни затопление, да и не было настоящих рудокопов.

- Господа, к нам сегодня пожалует сам министр! - улыбаясь, объявил унтер-офицер.

- А как его приветствовать у рудника? - спросило несколько голосов.

- Глюкауф! - насмешливо выкрикнул Аносов, и на сердце у него вдруг стало тоскливо: "Неужели нельзя приветствовать по-русски? А ведь наши горщики подревнее и получше саксонцев!".

Аносов повернулся и быстро ушел в зал, в котором уже строились кадеты...

Над Невой прокатилось эхо пушечного выстрела с верков Петропавловской крепости: Петербург оповещал о полдне. В этот "адмиральский" час в вестибюле огромные старинные часы, заключенные в темный дубовый футляр, стали хрипло отбивать удары. Захар на мгновенье выглянул за дверь и сразу подтянулся. Вместе с последним ударом часов он широко распахнул дверь перед первым гостем, только что сошедшим с коляски. Важный лакей в ливрее, расшитой позументами, поддерживая под локоток, бережно ввел в вестибюль старичка в блестящем мундире и в треуголке с белым плюмажем.

- Его высокопревосходительство господин сенатор! - с важностью выкрикнул Захар, вытягиваясь во фрунт.

Вельможа вскинул глазами, и служитель проворно принял от него треуголку.

Один за другим стали съезжаться высокие гости. За окнами то и дело раздавалось цоканье подков и к подъезду подкатывала блестящая карета. Обширный вестибюль вдруг наполнился шумом, сверканьем мундиров. По мраморной лестнице поднимались бравые генералы, дипломаты в строгих черных фраках, духовенство и разодетые светские дамы. Среди этой пестрой, торжественно настроенной толпы величаво проплыла грузная фигура санкт-петербургского митрополита, одетого в темную шелковую рясу и в белый клобук, на котором сверкал бриллиантовый крест. Митрополит шел пыхтя, выбрасывая вперед длинный посох и блистая драгоценными камнями своей панагии.* Черные глазки его хитро поблескивали. Бойкие жеманницы стайкой бросились навстречу митрополиту и окружили его.

_______________

* П а н а г и я - иконка, носимая высшим духовенством на груди.

- Ах, преосвященный, благословите нас, - вскричала одна из них и сладко заулыбалась.

Захар держался бесстрастно; со строгим застывшим лицом он взирал на важных господ, ожидая их приказаний. Не обращая внимания на седого служителя, гости шумной праздничной толпой удалились в конференц-зал.