- Трудно матери с вами, - сказал он горько. - Неправильно я жил, дочка.

- А как правильно? - спросила Аночка. - Мама говорит, кабы ты не пил...

- Пить я не буду, - сказал Парабукин, подумав, и с сожалением вздохнул. - Пить мне теперь здоровье не позволит.

Он слегка потянул Аночку к себе и улыбнулся.

- Хочешь, чтобы у тебя папка знаменитостью стал?

- Это как? - спросила Аночка. - Это как артисты?

- Куда артистам! Так, чтобы меня все знали.

- На берегу?

- На берегу я и так известный. Нужен мне берег!

- А где еще? - сказала Аночка, глядя в окно. - Таким, как артисты, ты все равно не будешь. Они богатые.

- Нашла богатых! Они по шпалам пешком ходят, а я, когда на дороге служил, на пружинных подушках ездил.

- Вот и служи опять на дороге.

- Ты маненькая, - задумчиво ответил Парабукин, - ты не понимаешь.

Они посидели молча, потом Тихон достал ложку и подвинул Аночке кастрюльку с киселем:

- Поешь.

Она замотала головой и отсела подальше. Он подцепил на ложку крутого киселя и протянул ей:

- Поешь, говорю.

Она слизнула кисель, проглотила, закрыла глаза от удовольствия и отсела еще дальше.

- Все равно не буду. Это - тебе, - сказала она, - сладкий.

Вдруг она опять придвинулась к отцу и спросила:

- А про что генерал тебя пытать приходил?

- Кто тебе наболтал?

- Хожатка сказала. Я там дожидалась, в передней, пока к тебе пустят. Она и сказала.

- Расскажи матери, какой я знаменитый: генералы ко мне ездиют! проговорил он, довольно усмехаясь.

Тогда она прошептала испуганно:

- Он тебя про Кирилла не пытал? Ты не говори ничего: Кирилл хороший.

- Защитник твой, - снисходительно кивнул Тихон. - Не бойся, я не скажу. Зачем мне?

Они простились, как всякий раз, когда приходила Аночка в больницу, тихо и утоленно, и он остался наедине с запутанными, взбудораженными и прежде незнакомыми мыслями...

Еще не совсем поправившись, он выписался из больницы в яркий погожий день. Все ему казалось обновленным и нежным - малолюдные дома с прикрытыми от солнца ставнями окон, горячий ветерок, изредка невысоко отрывавший от дороги сухую кисейку пыли. Так чувствовал он себя очень давно, в детстве удивленно перед всякой мелочью и немного слабо, будто проголодавшись.

На перекрестке, около казенной винной лавки, он увидел двух оборванцев. Один пил из полбутылки водку, другой глядел, много ли остается в посуде.

- Смотри, обмерит, - ехидно сказал Парабукин.

На него не обратили внимания. Он прошел мимо, прикидывая в памяти, сколько времени не пил. Выходило - больше семи недель. Он оглянулся. Пил другой, запрокинув голову и выливая бойкую серебристую струю в разинутый рот. Тихон остановился: проклятая койка - пришло ему на ум. Он испытывал приторную пустоту в поясе, и подкрепиться было бы неплохо. Он нащупал в кармане серебро: как-то Ольга Ивановна, позабыв принести в больницу сахару, дала ему денег. Он зашел в казенку, и, когда вдохнул воздух, насыщенный спиртом, у него задрожали колени. Он купил шкалик, вышел на улицу, выбил пробку и, быстро опрокинув водку в горло, пошел прочь. Но, пройдя два-три дома, решил сдать назад посуду, вернулся и, вместо того чтобы получить за посуду деньги, нечаянно, словно за кого-то другого, попросил еще шкалик. Спрятав бутылочку в карман, он двинулся новой, живой и упругой походкой, рассуждая, как будет в своем углу, за чайничком, разговаривать с женой насчет устройства жизни, которая теперь должна свернуть совсем на иной разъезд. Уже недалеко от ночлежки он сообразил, что если явится с водкой, то Ольга Ивановна, пожалуй, отнимет шкалик. Он завернул под ворота каменного строения и выпил водку не спеша, отдаваясь подирающей все тело знобкой истоме. Домики на улице начали приятно перемещаться перед ним, будто заигрывая, и он одобрительно буркнул под нос:

- Жив Парабукин!

Ольгу Ивановну он застал с Павликом на коленях. Она только коротко повела на мужа тревожными глазами и тут же закрыла их.

- Не рада, что вернулся? - сказал он ущемленно. - Не смотри, что я слабый, нахлебником не буду. Найду новую работу. Будем жить.

- Лучше бы ты в больнице остался. Опять за свое: ноги не держат, всхлипнула Ольга Ивановна, уткнувшись лицом в ребенка.

- Эх! Вот она, жития! - припомнил Тихон своего палатного друга. - Не веришь в меня, нет? А я все переиначу, посмотришь!

Посуду в кармане он слышал на ощупь, деньги тоже были. Он повернулся и пошел. Ольга Ивановна хотела стать на его пути, крикнула надорванно: Тиша! - но он бросился бегом между нар, и позади него беспокойно колыхнулась занавеска.

Он отправился на берег и запил. В своем старом логове - под сваями пакгауза, на рогожах и мешках, он нашел понимание и чувство, которых ему не хватало: соартельники жалели батю, одни - говоря, что все равно он не жилец на белом свете, другие - обнадеживая, что всякая болезнь должна сплоховать перед винным паром.

Опухший, полуголый, он бродил по берегу, появляясь на пристанях, на взвозах, и как-то раз забрел в ночлежку, принеся в ладони гостинцы Аночке две маковки в палец величиной. Он был мирно настроен, но нес околесицу, больше всего - об артистах, с которыми будто бы был заодно и в то же время - держал их в руках. То вдруг он принимался доказывать первому встречному, что благородство не позволяет ему умереть попусту, то грозил, что потребует за свою шкуру дорогую цену, и, наконец, опять убежал из дому, скитался и пропадал бог знает где, пока неугомонный огненный дух тоски не привел его к Пастухову.

Случилось это в сумерки. Цветухин сидел у своего друга, ведя неторопливую, внутренне сторожкую беседу, какая возникает в ожидании вечера между людьми близких переживаний. Он успел тоже побывать на допросе в охранном отделении, будущее представлялось ему разбитым и немилым. Непричастность к делу, которое заглатывало его, точно он попал в струю воды, всасываемую чудовищной тупой рыбой, побуждала все время искать в уме виновников происшедшего, и бесплодность поисков злила, надоедала. Состояние было схоже с тем, что испытывал Пастухов, и это тоже раздражало.

Александр Владимирович, услышав стук, пошел открывать дверь и отшатнулся: Парабукин был страшен, - отекшая кожа лица его коричневато тускнела, борода и усы казались наростами жухлой коры, потерявшая цвет рубаха была располосована в ленты от ворота до полы, и сквозь дыры проглядывала светлая волосатая грудь. Он был бос, и топтанье его, когда он тронулся в комнаты, пошатываясь, было неслышным, точно его держал воздух.

- Кто вы такой? Извольте уходить, - сказал Пастухов, в испуге отступая.

Парабукин продолжал воздушно двигаться, кланяясь и несуразно расшаркиваясь.

- Уходите, говорю я! Вы нетрезвы! - прикрикнул Пастухов, стараясь ободриться.

- Цветухин. Господин артист. Очень рад, - довольно внятно выговорил Тихон, рассмотрев Егора Павловича и наступая на него. - Имею случай благодарить. За сочувствие. За со-стра-дание к человеку. Очень рад. Благодарю, не ожидал, говорится. А я ожидал. Именно такой благородный акт ожидал. Руку помощи. Другого не может произвести человек ваших рассуждений. Борец за правду и за народ. Понимаю.

- Что вы такое порете? - перебил Цветухин.

Тихон хотел сесть, но Пастухов оттолкнул кресло.

- Вам надо уйти отсюда, слышите вы меня? - отчеканил он, загораживая стол, к которому Парабукин направлялся. - Вам нечего здесь делать. Уходите.

- Напрасно скрываете секретные мысли, - сказал Тихон, как будто трезвея. - Я хорошо все понимаю. И не сомневайтесь: унесу в могилу. Господин артист принял участие в пострадавшем Парабукине. И я благодарен. Сопровождали в больницу для лечения, потому что проницательно оценили. Совершенно верно. Тихон Парабукин есть тот лев, который вам требуется.

- Нам ничего не требуется, - раздражался Пастухов.

- Вы другое, - обернулся к нему Тихон. - У вас, может, свой расчет. Как у покойника вашего родителя. Вы желаете доказать непричастность. Вы человек скупой. Экономический человек. А господин артист - душа и само благородство.

- Но что же вам надо? Опохмелиться, да? - спросил Цветухин.

Парабукин поклонился, тронув половицу кончиками пальцев, и вдруг, подогнув колени, уселся на пол.

- Черт знает что! - воскликнул Пастухов.

- Кресла я не достоин и могу на полу, - сказал Тихон с ухмылочкой. - Я пока человек низкого вида, но только пока! Именно. А когда вы разрешите оказать услугу вашему святому делу, тогда я стану на свое настоящее место. Тогда вы не поверите, что тот самый Парабукин перед вами сидел на полу.

- Ну, пора кончать, - нервно настаивал Пастухов, - мы все поняли. Говорите - что вам надо. И кончено, кончено!

- Извините, наоборот: я сам пришел узнать - чем должен услужить.

- Нам от вас ничего не надо. Вставайте, довольно!

- Не надо? Ничего? Не-ет, извините. Я понимаю, какое вы делаете испытание, чтобы знать, можно вручить мне тайну или нет. Можно! - громко крикнул Парабукин, воздевая руки и тряся ими над головой. - В эти руки можно вложить вашу дорогую заповедь, и Парабукин унесет ее на своей груди в молчание гроба. Не пророню! Хочу прожить не даром, господа! Хочу сослужить святому делу. Доверьте, доверьте Парабукину! Он есть тот человек, которого вы искали. Все сделаю, на все пойду. Доверьте.

- Да вы скажите толком, что хотите? - снова попросил Цветухин.

- Господин артист! И вы, господин... Александр Владимирович! Объявляю вам, как перед Евангелием (Тихон опять затряс рукой), как перед крестом животворящим: отдаю себя совокупно с вами на служение революции!

- Чушь! Пьяный бред! - заволновался Цветухин, принимаясь ходить по комнате.

- Не доверяете? Клятве и честному слову Парабукина не доверяете? Парабукин вас перед жандармом выгородил. Тайну вашу на себя взял, как вы в ночлежку приезжали вербовать людей для подпольного дела! Ни слова не промолвил, а благородно утаил в себе!

Пастухов схватил Тихона за плечо, потряс и потянул вверх.

- Да ты, братец, просто провокатор, - сказал он. - Вставай и убирайся вон, пока я не позвал городового!

- Не прикасаться к личности! - крикнул Парабукин, вскакивая на ноги и вызывающе надвигаясь на Пастухова.

Цветухин тотчас стал между ними. Тихон вздумал отстранить его, но он неожиданно перехватил обе руки Парабукина в запястьях и стал сжимать свои пальцы с медленно нарастающей силой. Лицо его острее очертилось, утратив подвижность, он глядел на Тихона в упор. Попробовав вырваться, Парабукин шагнул назад, но Цветухин не выпустил его, а сделал более широкий шаг, приблизился к нему, разводя его руки, почти касаясь всем корпусом его тела и продолжая вдавливать пальцы в запястье.

- Пусти. Пусти свои когти! Эх! - застонал Тихон. - Койка высосала парабукинскую силу!

Он отступал и отступал все безвольнее, и наконец Цветухин броском толкнул его в дверь.

Пастухов наблюдал внезапную сцену недвижимо, со своей алчной, но уравновешенной пристальностью. Он видел, как, заперев дверь, его друг потер и отряхнул ладони, как поднял голову, словно чем-то привлеченный к карнизу потолка. Вероятно, он пережил момент, который давно знал по своим вещим фантазиям и, может быть, снам: вот он встретил злодея, занесшего над ним руку, и он схватил эту руку, сжал ее, поставил злодея на колени и пошел прочь, свободный, величавый. Он мог поднять голову еще выше, потому что устранил злодея не только со своей дороги, но с дороги друга, смотревшего благодарно и любовно... нет! - смотревшего высокомерно, брезгливо, насмешливо - да, да, насмешливо!

Пастухов смеялся едва слышно, потом громче, раскатистее, пока смех не превратился в хохот и хохот резко не оборвался. Минута прошла в тишине.

- Ты позер, Цветухин, - проговорил Пастухов.

- Не знаю. Допускаю. Но ты не мог выгнать это чудовище, а я выгнал.

Будто не слыша ответа, Пастухов сказал:

- Разве я не говорил тебе, что этот твой кумир, с которым ты носишься, схватит нас за глотку? Мы расплачиваемся за твою позу, за твое оригинальничанье. Дьявол тебя понес в распроклятую ночлежку!

- Я не насиловал тебя, Александр.

- Надо бы! Но из-за тебя все началось. Из-за тебя я сижу в этой дыре и не могу двинутся. Из-за тебя, может, пойду этапом в места отдаленные.

- Послушай, Александр, это уже обидно. Это оскорбительно!

- А черт с тобой, оскорбляйся! - бросил Пастухов, с злобой ломая незажигавшуюся спичку.

- Я ухожу, Александр, - сказал Цветухин как будто осипшим голосом.

- Пожалуйста.

- И не вернусь.

- Буду очень рад. По крайней мере, ко мне забудет дорогу голытьба и все прочие твои фавориты.

Пастухов сел в кресло, лицом к окну, заложив ногу на ногу, и не поворачивался, пока Цветухин, с усилием сдерживая шаги, отыскивал свою накидку, шляпу и удалялся за дверь. Потом он швырнул в угол коробок спичек, вскочил и забегал, завертелся по комнате, что-то восклицая, бурча, отплевываясь, вдруг потеряв без следа обычную картинную внешность.

Цветухин, выйдя на улицу, увидел Парабукина, который лежал на тротуаре, спиной к забору, в той удобной расслабленной позе, в какой можно лежать на кушетке, - скрестив ноги, подперев голову рукой и задумчиво глядя перед собою. Кажется, он плакал. В вечернем свете отекшие коричневые щеки его влажно поблескивали. Может быть, он горевал, что ему уже не удастся переиначить свою жизнь, что в его многосносной груди сердце обретается там, где у всех смертных - с левой стороны, - и он не представляет для холодного и усталого мира ничего любопытного. Как знать? Издалека его гривастое, смутное и увлажненное лицо казалось даже красивым.

Цветухин недолго посмотрел на него, слегка взмахнул накидкой и перешел на другую сторону улицы.

27

Наконец Вере Никандровне назначили, когда прийти за ответом на прошение. Лиза решила непременно ее сопровождать.

В приемной камеры прокурора палаты шел летний ремонт, вход был открыт двором, публике для ожидания отвели коридор с деревянными необитыми диванами. К началу занятий никаких посетителей не было. Прошли, насвистывая, маляры с ведерками, явился служитель и поворчал им в спину, озирая затоптанный пол.

Вера Никандровна намеревалась войти в канцелярию, но встретила Ознобишина. Он узнал ее как завсегдатая приемной, сказал, что доложит товарищу прокурора, и просил посидеть.

- Вы вместе? - обратился он к Лизе, вдруг задерживаясь.

- Да, со мной, - ответила Извекова.

- По тому же делу?

- Нет, просто нам по пути, и мы зашли.

- Извините, кажется, вы Мешкова? Я видел вас в гимназии на выпускном акте.

- Да, - сказала Лиза.

"Вот я тебя сейчас разоблачу!" - говорил отчетливый взгляд Ознобишина. "Правда, ты ни в чем не повинна и заслуживаешь сострадания", - отзывались взгляду участливые складки вокруг рта. "Но как упоительно сознавать, что уже давно отыскано все то, что ты старалась спрятать", - возражала вкрадчивая усмешка. "Тебе некуда деваться, ты попалась, однако не пугайся, я тебя не трону", - обнадеживал и добродушно утешал благожелательный облик кандидата.

- Вы хотите о чем-нибудь спросить? - выговорила Лиза, теряясь от этой молчаливой игры незнакомого лица.

- Я только хотел узнать, не по тому ли вы делу, что и госпожа Извекова, - слукавил Ознобишин и, потирая свои немужские ручки, удалился в канцелярию.