Правда, могут позже пожалеть об этом, до меня дошло, что все трое сообразили, что я цитирую недоступный им источник информации, а он в нынешние времена может лежать только под очень серьезным грифом. Собственно, при советской упоротости секретностью и откровенной дозировке информации сплошь и рядом, может быть, что на разных уровнях допуска разборы одних и тех же событий могут быть с совершенно различным содержимым и выводами. И уж кому, как не подполковнику, знать, как втирают очки в отчетах, а если он действительно участник событий – и наложить известную ему информацию на сказанные мною слова.

Тут, пожалуй, заткнешься, если секретный летёха в невиданном обмундировании с невиданным оружием и техникой, которого ты на хуцпе прижать пытаешься, цитирует документ, не имеющий ничего общего с победными реляциями, показывающими отдельные недостатки, к которым ты допущен.

– Думаю, попытки подчинить меня себе закончены, товарищ подполковник? Повторяю для не желающих меня слушать. Меня здесь нет. Я вам мерещусь. У вас уровня допуска нет, чтобы даже оружие мое рассматривать, не говоря уже о попытке подчинить себе, в результате чего противнику может достаться в трофеи совершенно секретная техника и вооружение, а я за ваши действия буду расплачиваться. Мое подразделение, моя техника, мои люди, моя ответственность – мои и только мои решения. Когда вам, товарищ подполковник, за ваши действия стенка грозить будет – тогда и поговорим. Может быть, я вас даже и послушаю. Впрочем, поверьте на слово, как только Москва про нас узнает, тут спецгруппы каждый кустик с микроскопом разглядывать будут, не говоря об опросах лиц, которые пытались наше подразделение себе подчинить, не сумев даже свой дозор на высоте, мать его так, скрытно выставить. Вопросы? Коли вопросов нет, товарищи… командиры, мне хотелось бы обсудить схемы связи с этим выставленным вами дозором и выяснить, какие за истекшее время меры приняты госпиталем для его эвакуации.

Далее разговор прошел во вполне конструктивном ключе. Взаимодействие обсудили, в штарм[42] дозвонились, про «немцы рядом» доложили, эшелон заказали и даже вывод «104-й отдельной танковой роты» тоже обеспечили. Как и в прошлый раз, начальник автобронетанковых войск армии, не знавший о существовании такого подразделения, грозился лично побеспокоиться о его выводе, коли госпитальное руководство подтверждает наличие совершенно секретной техники. Связи с госпитальным дозором разве что не нашлось. Если телефоны там и не были дефицитом, то кабели нашли в запасах только два километра, еле-еле до высоты 43,1 хватило. Связь с ним обеспечивалась ракетами. Политрук, остававшийся там старшим, зарисовал разноцветными карандашами таблицу сигналов в своей записной книжке.

На прощание подполковник отвернулся и залез в кабину, чем сбил с панталыку политрука, сухо мне кивнувшего и заскочившего в кузов, что вызвало очередную ухмылку у особиста, неожиданно подошедшего и тепло пожавшего мне руку.

– Держись, братишка.

Вот так вот и поговорили. Впрочем, наезд на подполковника с вопиющими нарушениями воинской этики, как мной и подозревалось, был полностью оправдан. После отъезда полуторки немецкий разведывательный взвод даже не подумал штурмовать мост самостоятельно.

* * *

Предки на высотке за спиной лениво ковырялись лопатами, соединяя ячейки в окопы на отделение. Оставленный полуторкой политрук какое-то время бегал по гребню, изображая руководство инженерными работами, однако потом исчез. Мои бойцы, выкопав ячейки, не только соединили их ходами сообщения, но и бросили еще один ход к вершине, на случай занятия переднего ската в последующем. Наблюдатели наверху вырыли окопчики для стрельбы лёжа. У Бугаева было то же самое.

Ничего не менялось, немцы отсиживались в лесу, хотя движение и парочку выставленных наблюдателей мои дозорные засекли. Их бездействие сильно напрягало, однако, поразмыслив, от решения вывести БМД наверх и начать окапываться по топографическому гребню высоты я отказался. Данный замысел повышал риск потерь и собственно не давал заметной выгоды. Три БМД и бронетранспортер обладали достаточной огневой мощью, чтобы отбить атаку пехотной роты и самостоятельно, в случае попытки охвата опорного пункта с тыла, окопавшиеся бойцы встретили бы их огнём – так что, поразмыслив, я решил своего замысла на данном этапе не менять. Немцы тоже не могут быть уверены, что на высотках кто-то есть.

Напрягало только их подчеркнутое бездействие и молчание дозоров – попытка форсировать Чернянку с немецкой стороны либо отсутствовала, либо не была обнаружена. В последнем варианте дело пахло неприятными последствиями, по крайней мере для егоровского отделения. Сержант получил предупреждение о максимальной бдительности охранения в лесу вокруг боевой машины.

* * *

Как всегда, бой начался неожиданно. Еще большей неожиданностью стал немецкий артиллерийский огонь. Над головой просто прошелестел артиллерийский снаряд, и у дороги в районе болотца за высотками встал высокий столб взрыва. Второй пристрелочный снаряд примерно через тридцать секунд лег по берегу в районе перекрестка перед бродом. Фриц, на зависть точно определив направление на цель, корректировал дистанцию. Что интересно, шапка разрыва была такой же высокой и от взрывов снарядов моих соток отличалась довольно заметно, если отбросить вариант принципиальных отличий в конструкции снаряда и степени наполнения ВВ, пристрелку враг вел на фугасном действии, чтобы повысить заметность знаков разрывов. Актуально на лесистой местности, я пообещал себе это запомнить.

Фрицы не торопились. Немец сначала взял в вилку высоту 41,2, уложив снаряд в ее габарит, перешёл к высоте 44,8, в конце концов кинув фугас в пятнадцати метрах от наблюдателя, после чего перешел к пристрелке высоты 43,1. Выставленный там госпиталем дозор, видимо, сразу же остро пожалел, что чуть ранее там только кальсоны на кустах сушить не развешивал.

Германский артиллерист, похоже, камрадом был довольно обстоятельным, поскольку решил, что, пока есть время, нужно пристрелять все имеющиеся ориентиры в искомом районе. Идея, которой нельзя было отказать в рационализме, за исключением расхода лишних снарядов на пристрелку.

Вокруг стучали лопаты, подчинённые, которые приказ окопаться восприняли с пониманием, но следовали ему без лишнего энтузиазма, в какой-то момент почему-то единодушно решили, что глубины вырытых окопов маловаты и есть время их увеличить. Особенно в этом отличился наблюдатель на вершине, который, злобно чертыхаясь, махал лопатой как японский экскаватор на карьере алмазной житницы нашей Родины – дотационной Якутии. За рекой было тихо, ни малейшего движения. Потерь я не понес, но думаю, немцы на них и не рассчитывали.

Пристрелявшись к высоте 43,1, фриц неожиданно перешел на поражение, кинув по ней десяток снарядов с четырех-пятисекундными интервалами, на минуту прекратил огонь и внезапно перенес его прямо на меня – я только охнул и вжался в дно окопа, когда над головой первый раз грохнуло и меня осыпало комьями земли. Высунуть голову наверх, даже определившись с интервалами артиллерийской очереди, было страшно – оглядеться по сторонам стоило немалых моральных усилий. Над брустверами не маячило ни одной каски, машины, опустив стволы, молчали, треугольником рассредоточились по склону.

Первым о начале немецкой атаки доложил Бугаев:

– Топор Десять – Топору Одиннадцать. Фрицы на лугу, до роты, развернуты в цепь, атакуют в направлении моста и брода. Танков и БТР не наблюдаю. Приём.

Парой секунд позже доклад уточнил Егоров:

– Топор Десять – Топору Тридцать, на моей стороне фашистов нет, все атакуют с вашей стороны железнодорожного полотна.

Итак. Что у нас есть. У нас имеется артиллерия противника, держащая под обстрелом высоту 44,8, атака роты противника с фронта, а также противотанковые пушки и станковые пулеметы, выведенные на опушку рощ впереди, с задачей поддержки наступающих огнем с места. Противопоставить им я могу только боевые машины, под артогнем людей из окопов поднять и вытащить на голую землю гребня будет не только тяжело, но и нерационально. Даже бугаевское отделение выводить на передний скат не стоит, как только немцы его засекут, перенести огонь артиллеристам будет совсем нетрудно. А площадь поражения сотки на осколочном действии – это несколько сот квадратных метров.

Ситуация неприятная, однако ничего страшного пока не произошло, даже раненых ещё нет. А значит, будем действовать по плану.

– Топор Тридцать, пробей тепловизором поддерживающие огневые средства на немецких исходных в рощах, основное внимание групповым целям и противотанковым орудиям – уничтожить! Перенос огня по атакующей пехоте по отдельной команде. При переносе огня на тебя переходи к огню с ходу. Приступай.

Как ранее мной было выяснено, тепловизор – это не панацея, однако характеристики французских матриц на двухкилометровой дистанции позволяли надеяться на обнаружение хотя бы части немецких огневых средств. Закрытые от его наблюдения остатки я собирался отлакировать оставшимися двумя БМД с фронта. После уничтожения ПТО в рощах, как я прикинул, атакующая пехота на лугу оказывалась в ловушке – впереди река, а сзади сотни метров голой луговины, по которой до рощ под огнём добегут далеко не все, а только лишь некоторые. Единственное, что могло обеспечить противнику приемлемые потери в этой безнадёжной ситуации, это точный артиллерийский огонь по боевым машинам на их подавление, в случае если немецкий корректировщик вовремя сообразит. Однако я не собирался облегчать ему задачу, две БМДухи и бронетранспортер для огня с места, чтобы фриц без проблем ловил их в вилки, я применять не собирался. Боевым машинам, с их стабилизированным вооружением, собственно останавливаться даже не требовалось, только бронетранспортер целесообразнее было применять с коротких остановок. При скорости движения километров двадцать пять – тридцать фриц упарится ловить мои машины, попадание там может быть только случайным, а потом на батарее так же тупо кончатся снаряды. Боекомплект там не резиновый. Значит, решено, так и поступим, вопрос только в том, стоит ли ждать окончания артподготовки и подхода противника к берегу, или выводить машины уже сейчас.

Однако лимит неожиданностей в день оказался полностью не выбран, и менее чем минутой позже того, как я занял командирское кресло в БМД Никишина и скомандовал машинам выходить на берег и задний скат высоты 41.2, дабы не облегчать задачу немецким артиллеристам, меня вызвал замкомвзвода:

– Топор Десять – Топору Одиннадцать. Стрельба сзади, вижу взрывы на высоте сорок три. Приём.

На высоте, занятой выставленным госпиталем дозором, действительно шёл бой и густо летели струи трассеров.

– Всё, хана им, Топор Десять! Фрицы на гребне, сзади обошли, суки!

Политрук, видимо отвлеченный боем впереди, явно прозевал врага, на вершине холма между охватывающими окопы дозора немцами и пытающимися из них отстреливаться красноармейцами шла пока ещё интенсивная перестрелка со взаимным забрасыванием гранатами, которая долго продолжаться не могла.

Принимать решение нужно было немедленно. Потеря времени на разгром атакующей с фронта роты приводила к окончательному уничтожению дозора хроноаборигенов и появлению неизвестных сил противника между мной и госпиталем, с последующей угрозой захода их ко мне в тыл, захвата КамАЗов на пункте боепитания и даже уничтожения боевых машин огнем ПТР. Выдвижение на уничтожение обходной группы грозило выходом противника к Чернянке, захватом моста и форсированием реки по броду. Однако такой вариант давал мне больший резерв времени и позволял перейти к уничтожению занявшего оборону по берегу реки противника позднее.

Раздумывал я недолго.

– Егоров, снимайся из-за железки и дуй к опорному пункту по кратчайшей, быстро! Егоров, Бугаев, Севастьянов, противник на западном берегу реки Чернянка! Огнем всех видов оружия – уничтожить, ни в коем случае не допустив переправы через реку и захвата окопов мостоохраны и плацдарма на нашем берегу! Топор Тридцать, маневрируешь в районе высот, ведешь огонь с ходу и с короткими остановками с обратных скатов, первоочередная цель – противотанковые орудия и станковые пулеметы на исходном рубеже, переход к наступающей пехоте после их уничтожения. После прекращения артиллерийского огня Топор Двадцать выводит людей на топографический гребень. Топор Одиннадцать, делаешь это немедленно. Якунин, твой АГС давит пехоту наступающих, первоочередная цель – ручные пулеметы в цепи. Я с бронегруппой выдвигаюсь на уничтожение противника на высоте сорок три. Выполнять!

– Бронегруппа! За мной! Гибадуллин, вперед, скорость тридцать! Никишин, Юнусов помогите Егорову, прочешите фрицевские исходные за рекой в ходе движения. Перенос огня по команде. Противник ведет бой на вершине высоты сорок три – уничтожить! Выдвигаемся вдоль северной опушки леса южнее высоты, направление атаки с юга на север с целью не допустить выхода пехоты противника в лес за нашими спинами. Боевой порядок углом назад, бронетранспортёр посередине! Граб Два, при подходе к вершине прикрываешь БМД пулеметом от гранатометателей, держишься в пятидесяти-ста метрах позади боевых машин. На вершине старайтесь опознавать цели, там могут быть наши. Не отставать, поддерживать заданный темп атаки. С выходом на гребень высоты пулеметно-пушечным огнем уничтожаем отступающего противника и возвращаемся к мосту. Там делаем то же самое. Всё просто, ребята, как у ребенка конфетку отобрать.

Боевые машины проскочили по берегу, ведя по рощам за рекой огонь с ходу, Никишин даже отчитался о расстрелянном ПТО, и развернули башни к вершине высоты 43,1, стрельба на которой тем временем стихла, дозор, видимо, уже добили – под брызнувшими из пулеметов трассерами несколько фигур на вершине мгновенно куда-то испарились. Умников, впрочем, это не спасло, наводчики переключились на тепловизионный канал.

– Опознание на вершине высоты снимается, дозор уничтожен. Отомстим за мужиков!

Две постреливающие для профилактики из пулеметов с ходу боевые машины десанта и бронетранспортер проскочили между высоткой и лесом, отрезая противнику возможность выйти в тыл опорного пункта и, построившись треугольником с двумя БМД впереди и БТРД в метрах пятидесяти сзади, двинулись вперед, навстречу своей и чужой судьбе.

Противник, как было раньше при появлении чужих «танков», исчез. Присутствие его на высоте выдавали только появляющиеся и исчезающие тепловые пятна голов наблюдателей и любопытствующих, которые немедленно принимали на себя огонь пулеметов и 30-миллиметровых пушек. Надежда, что противник испугается встречать атаку танков на голых склонах безвестной русской высотки, в определенной степени присутствовала, особенной вишенкой была бы паника при этом. В последнем случае спаслись бы только самые быстроногие лани, да и то не все. Не железные же немцы, в конце-то концов.

Спасти их даже частично, пожалуй, мог только заградительный артиллерийский огонь. Впрочем, да и он очень вряд ли, четырехорудийная батарея 105-миллиметровых гаубиц вряд ли могла поставить НЗО достаточной плотности, и уж тем более, что они вряд ли даже на него могли рассчитывать – батарея обрабатывала высоту 44,8, поддерживая атаку основных сил врага.

– Топор Десять – бронегруппе. Патронов не жалеть, раздавим их огнем, побегут – расстреляем в спины. Граб Два, ближе к вершине усиленное внимание по гранатометчикам.

– Принято, Топор Десять.

Идея задавить противника огнём вполне удалась, любопытствующие фрицы, демаскирующие себя тепловыми пятнами, под градом пуль и снарядов быстро кончились, противник окончательно исчез.

Немцы действительно оказались не железными. Когда БМД, хищно поводя стволами в поисках противника и профилактически постреливая короткими очередями из пулеметов, выскочили на вершину, враг обнаружился далеко внизу, в виде со всех ног улепетывающих к лесу на севере двух десятков спин.

– Да, яйца у них все же не как шведские шарикоподшипники. Юнусов, слева – направо. Никишин, справа – налево. Граб Два, центр! Огонь! Чтобы ни один не ушел!

Шансов добежать до леса под огнем двух БМД и бронетранспортера у впавшего в панику немецкого взвода не было. Никишин дал короткую пристрелочную очередь из 30-миллиметровой пушки, и бежавшего крайним справа немецкого солдата разорвало снарядами на куски. Следующего Сергей смахнул пулеметом. Тимур Юнусов, вставший в полусотне метров чуть ниже по склону, не постеснялся добавить снаряд из сотки, смахнувший несколько фигур взрывом, и… перед глазами мелькнула вспышка и грохнул по ушам взрыв, оставивший после себя звон в ушах. Чувство внезапной слабости и вырубленное электрооборудование в башне… Машина встала, двигатель заглох, однако связь, как ни странно, пока работала.

– Фрицы рядом, нас подорвали, лейтенант! – Никишин был жив и даже пытался соображать.

В принципе я был с ним согласен, когда собрал мысли в кучку. Противотанковым орудиям переправиться через Чернянку было сложно, да и уж больно сильно грохнуло для тридцатисемимиллиметрового снаряда. Однако в принципе нас могли достать и чем-то вроде восьмидесятивосьмимиллиметровой зенитки с другого берега, а это требовало совершенно иной реакции на угрозу, нежели наличие гранатометчиков в радиусе десятка метров от БМД. Проще говоря, при поражении артиллерией с большой дистанции экипажу требовалось немедленно покинуть машину – до вторичного ее поражения, а вот имея гранатометчиков вокруг нее, надо, как минимум, ловить момент, чтобы не расстреляли в люках. Как максимум, пытаться отсидеться в ней, пока боевые товарищи гранатометчиков не уничтожат.

Выбор варианта, что делать, сделали за меня немцы. По радиостанции заорал наводчик «Корда» с бронетранспортёра:

– Граб Два! Немцы на высоте! Десятый подбит, подбит! – И рядом ещё раз мощно грохнуло.

На этот раз БМД загорелась, чему я совершенно не удивился при баке-то на «спине» машины. Выбора не стало, в горящей машине с набитой 100-миллиметровыми снарядами и, что главное, зарядами каруселью боеукладки, отсидеться не получится. Собственно, когда в ней боеукладка полыхнет, и неподалеку от нее выжить будет определенной проблемой. Так что бежать от машины надо. Побыстрее и подальше.

– Экипаж, личное оружие к бою! Покидаем машину разом, по команде!.. Считаю до трех! Раз! Два! Три! Пошли!

Я распахнул люк над головой и, как мне казалось, слишком медленно вынырнул наверх, держа в руках готовый к бою автомат. Рядом лез из люка Никишин, впереди шустро выскочил на броню Денис Гибадуллин. Слева, поднимая фонтаны земли над разрываемым пулями бруствером окопа, хлестал пулемет с бронетранспортера, справа от БМД, в нескольких метрах от машины, лежал залитый кровью изломанный труп красноармейца, а за ним из основательно вырытой стрелковой ячейки целился в меня из винтовки такой знакомый немец с пучками травы, торчащими из-под сетки на каске.

Выстрел! Сильный удар в грудь, пойманный приход от скачка адреналина… долей секунды позже пришедшее осознание, что я жив… земля, ударившая в подошвы ботинок… неописуемое изумление на лице немца, не мешающее ему совершенно автоматически, не отнимая приклада от плеча, попытаться передернуть затвор… и поток пуль, что, подняв фонтанчики земли с бруствера, разорвал ему лицо и сорвал с головы стальную каску. Мгновением позже пришло осознание, что в окопах перебитого на вершине дозора сидят немцы и надо срочно найти укрытие. А как толчок дальнейшим действиям – гортанный выкрик справа с выстрелом и пулей, взвизгнувшей о броню за спиной.

Валить надо, пристрелят!

Машинально перекатившись влево, я навскидку рубанул длинной очередью в направлении каски в соседней ячейке, соединенной с первой неглубоким ходом сообщения, добавил короткую в направлении пулеметчика в ячейке и, пользуясь тем, что они спрятались, рискнул укрыться за машиной, к несчастью своему, буквально вылетев еще на одну ячейку с двумя фигурами в мышиных мундирах в ней, телом политрука и незнакомого красноармейца, выброшенных как бруствер на траве перед ними, а также неловко лежащего лицом вниз в нескольких метрах далее моего механика-водителя.

Рослый солдат, не обращая внимания на стрельбу за спиной и целясь в бронетранспортёр с перезаряжавшимся «Кордом» из противотанкового ружья, осознать, что пришла смерть, видимо, не успел. Строчка пуль слева направо пробила его широкую спину, направляясь к разворачивающемуся мне лицом товарищу и… тут автомат смолк, и передо мной опять сверкнули вспышки выстрелов…

Пули снова толкнули в грудь, обожгло бок и шею, перед глазами встало потрясенное лицо немецкого лейтенанта, и, осознавая, что не успею перезарядиться, я рванул вперед, пытаясь достать стволом такого близкого противника… Вот только немец неожиданно ловко смахнул удар в сторону своим пистолет-пулемётом с отстёгнутым прикладом. Далее я тупо врезался в него и подмял под себя, скатившись на дно окопа.

Радость доминирующему положению в рукопашной исчезла, не успев появиться. Потеряв в замешательстве пару секунд и барахтаясь над шевелящейся подо мной тушей, я чуть приподнялся, чтобы рубануть ее по голове посильнее и… откуда-то вынырнул ствол пистолета, упершийся мне в бок.

Хлопок, хлопок с ударами пуль в мою бочину, я навалился на руку врага, выкручивая оружие из нее. Еще два хлопка прозвучали где-то внизу подо мной… металлический вкус крови во рту… накатившая слабость. Сбросивший меня с себя враг пытался подняться, продираясь в тесноте меж сползшим на дно трупом товарища и пока еще живым русским недобитком, из последних сил отводящим от себя чужой пистолет. Перед глазами встало злорадное лицо немецкого лейтенанта со стоящим в глазах веселым бешенством. Немец выкрутил из захвата руку с пистолетом в ней и дернул ствол в мою сторону.

Как жалко… Ведь все должно было случиться совсем не так…

Последним воспоминанием в моей седьмой жизни стали частые толчки рукояти «ПЯ» в правой руке, с ответными вспышками на стволе «Вальтера» перед глазами…

Вспышка…

…Грохот грома. Я сижу на башне БМД и вижу очки «Revision Sawfly», скрывающие глаза ухмыляющегося сержанта Никишина.

– Как бы нам под первую в этом году грозу не попасть, товарищ лейтенант!

Грохот грома, вспышка, и моя БМД летит куда-то в тартарары, ломая непонятно откуда взявшийся вокруг подлесок…

Жизнь восьмая

… В древности тот, кто хорошо сражался, прежде всего, делал себя непобедимым и уже после этого выжидал, когда можно будет победить противника.

Непобедимость заключена в себе самом, возможность победы заключена в противнике. Из-за этого тот, кто хорошо сражается, может сделать себя непобедимым, но не может обязательно заставить противника отдать ему победу. Поэтому и сказано: «Победу знать можно, сделать же ее нельзя».

Непобедимость есть оборона; возможность победить есть наступление. Когда обороняются, значит, есть в чем-то недостаток; когда нападают, значит, есть все в избытке.

Тот, кто хорошо обороняется, прячется в глубины преисподней; тот, кто хорошо нападает, действует с высоты небес. Поэтому умеют себя сохранить и в то же время одерживают полную победу…

Сунь-цзы, «Искусство войны», V век до н. э.

Последовавший за очередной версией переноса поток гнусной матерщины и пронизанных скрипом извилин размышлений я уже практически выучил наизусть, ничего, как обычно, без внешнего толчка не изменялось. Вносить новые мысли в общественный разум я не хотел, как уже сложилось, наводил коллег по несчастью на нужные предложения косвенно, очередного возвращения к подозрительным взглядам мне совсем не требовалось.

Время, пока колонна в который уже раз колесила по дорогам 1941-го, я потратил в основном на размышления, что со мной не так и почему я такую теоретически простенькую задачу по противостоянию усиленной пехотной, ну ладно – мотопехотной роте на отлично всё никак решить не могу. Восстановить в мыслях все свои ошибки за прожитые семь жизней и вновь переосмыслить их было довольно затратно по времени, но его как раз было не жалко. Порнографию с нескончаемой битвой у моста и у двух высоток требовалось заканчивать, чем дальше, тем больше меня одолевали сомнения, что организаторам этого действа эксперимент начинает надоедать. Не говоря уж о том, что я в нем начинал себя чувствовать какой-то звездой данного жанра, если не Сашей Грей, то Леночкой Берковой, не иначе. Хотя изображать из себя в глазах посторонних Рокко Сиффреди было бы, пожалуй, гораздо политически правильнее. Наверное, как-то так. Пожалуй, даже однозначно. Как говорил известный сын юриста.

В последней жизни я все, в общем, сделал правильно. Пытался реализовать возможности своей техники, обеспечил себя от охвата с флангов, и все бы, видимо, пошло как по маслу, если бы не вмешались обстоятельства, которые я контролировать не мог: визит упоротого подполковника и демаскировка засады им и бойцами, выброшенными на высоту за моей спиной, в результате чего фриц что-то заподозрил и в организованную ловушку элементарно не пошел. Но даже тогда запас прочности моей задумки оказался достаточно высок – в сущности, мои машины даже под артогнем имели все шансы отбить атаку с фронта без особого напряжения.

Было ли ошибкой снимать три машины и двигаться штурмовать высоту 43,1? Пожалуй, тоже нет. Я достаточно правильно определил приоритеты ситуации, потеря времени касательно укрепления противника в захваченных окопах сильно ситуацию не портила, огневая мощь у меня сохранялась подавляющей, а вот его отход с высоты с сохранением порядка и боевого управления грозил сильными неприятностями. По факту, даже если противник отступил на север, над моими тылами начинало нависать не связанное никем подразделение противника, для нейтрализации которого мне пришлось бы оставить, как минимум, БТР-Д, как максимум БМД с отделением, на упомянутой высоте, что угрожающе растаскивало бы мои невеликие силы. Но это не худший вариант; если бы немецкий лейтенант-кавалерист додумался уйти в лесной массив за нашими спинами, все складывалось бы гораздо хуже. По факту мне сразу после этого, если я желал сохранить технику и людей, нужно было сниматься и уходить.

Радиосвязь для арткорректировки, судя по всему, у немца присутствовала, и это одно грозило серьезными неприятностями. Да, я мог держать его в глубине леса огнем машин с наведением по тепловизорам, но он этим бы связывал, как минимум, одну БМД, которых у меня всего три, мне как минимум требовалось снимать КамАЗы Петренко и отправлять их к госпиталю (больше некуда), в госпитале взвод охраны вместо выноса раненых и имущества встал бы в оборону – эвакуация в этом случае сильно затруднялась. В принципе, немцы вообще могли нами у реки не заморачиваться, уйди они глубже – бери станцию или атакуй госпиталь, я сам бы опорный пункт у реки бросил.

Вовремя и правильно среагировав, я данную неприятную ситуацию погасил в зародыше, ошибся я позже – уже на самой вершине.

В чем была ошибка?

Отсутствие стрелков в прикрытии у боевых машин? Пожалуй, нет. Точнее сказать – определенно нет. На отражение атаки с фронта мной была оставлена одна БМД Егорова, неуязвимость которой вовсе не гарантировалась, лишние шесть автоматов, противостоящих атакующей пехотной роте, что, дополняя огонь БМД, что при его отсутствии, были точно не лишними.

Ошибку я, скорее всего, допустил совсем другую, почти такую же, которую совершал ранее.

ОШИБКА. Атакуешь танками без пехотного прикрытия укрывшуюся в окопах пехоту противника – держи дистанцию. «Давить гусеницами» – это для кино и неустойчивого, впавшего в панику врага, который даже не думает о сопротивлении. Сквозь бруствер и толщу земли никакие тепловизоры укрывшегося и ждущего твоего подхода с противотанковыми средствами пехотинца врага, видимо, действующего по эффективным и отработанным до автоматизма методичкам, увидеть тебе не помогут. Если останавливаться для расстрела окопов из безопасной зоны нельзя, зона опасная преодолевается на повышенных скоростях и с максимальным огневым подавлением.

Вывод на будущее. При появлении танков противника, действуя против них пехотой:

а) всякое видимое им движение должно прекращаться;

б) личный состав должен найти надежные укрытия, приготовить имеющиеся противотанковые средства и ждать подхода врага на дистанции и ракурсы их эффективного применения;

в) при подходе танков либо прочих боевых машин на необходимую дистанцию и обеспечивающие достаточные вероятности ракурсы действовать надо, одновременно расфокусируя ответный огонь, огнем стрелкового оружия поражать приборы наблюдения, пехоту и пытающихся покинуть подбитые машины членов экипажей, противотанковыми средствами – сами танки либо БМ. На короткой дистанции эффективность действия боевых бронированных машин по укрывшейся пехоте изрядно снижается, про гусеницы вообще лучше забыть. Это средство передвижения.

Все это, в общем, присутствовало в методичках, но жизнь как-то жестко еще раз доказала требования их внимательного изучения.

В принципе, наверное, нам могло и повезти, если бы в панику впал весь немецкий взвод, а не его часть, но мой «хороший друг» – немецкий лейтенант, видимо, сумел удержать управление над группой, под огнем оказавшейся вблизи окопов и укрывшейся там. Я со своей стороны почти это предусмотрел, оставив БТР-Д в глубине, однако немцы при подходе к окопам себя не демаскировали, отчего загодя задавить огнем их и не удалось.

Если разобраться, неструсивший фриц за несколько секунд, грамотно оценив ситуацию, выставил мне точно такую же засаду, которую я пытался провернуть касательно левого берега. Только с пехотой против боевых машин, а не наоборот. То, что его подчиненные не испугались следовать приказам командира, в принципе тоже ясно – укрывшись в окопах, они лишились возможности их покинуть, попав в безвариантную ситуацию – либо показывай из-под бруствера поднятые руки, либо отбивайся до последнего, и иначе никак.

Ладно, бог с ним, шанс исправить отмеченные ошибки у меня был – главное заранее увидеть их возможность и более не повторять.

* * *

Изменять решение по общению личного состава с пейзанами в Коровино и экскурсии командиров отделений по госпиталю я не стал. Чтобы люди были готовы умирать ради кого-то, они должны видеть и знать тех, за кого умирают.

В этот раз в госпитале, кратко обрисовав ситуацию, я опять отбросил всякий политес:

– У меня три машины со стомиллиметровыми пушками в дуплексе с автоматическими, бронетранспортер с пулеметом, грузовики и чуть больше тридцати человек. Я не потяну жесткую оборону на широком фронте. Единственный шанс выжить самим и спасти вас – вязать немцев пехотой и выносить боевыми машинами. Своими силами я больше пары наблюдательных постов по флангам выставлять даже не собираюсь. Так что, товарищи, либо помогайте мне, либо готовьтесь сдохнуть в немецком лагере для военнопленных. В них сейчас жрать нечего и творится настоящий ад, можете мне поверить. Так что выделяйте людей в заставу на сорок первой высоте, скрытно копайте там окопы и постарайтесь не обгадиться при виде внезапной немецкой атаки из лесу. Сам берег я машинами прикрою.

Собеседники зашевелились, первым отреагировал особист, скомандовав политруку:

– Сергей Михайлович, пригласи сюда подполковника Кривошеева из выздоравливающих, срочно.

Надо же, опять развилка. Пластичность ситуации реально потрясающая, изменения с прошлым вариантом событий можно спровоцировать чем угодно. Кто такой подполковник Кривошеев, я уже догадывался. И надо сказать предчувствия меня не обманули.

Подполковник нисколько не изменился. Несмотря на то, что он был в больничной пижаме с вылезающими из-под штанов белыми шнурками от кальсон, а не в форме, это его нисколько не смущало.

– Лейтенант, берешь свои танки и закапываешь их по гребням высот у моста…

Кажется, я это где-то уже слышал.

– Товарищ подполковник, командовать вы госпитальным личным составом будете. Ко мне не лезьте. Мои люди, моя техника, моя ответственность – мои решения. И их я вас прошу не касаться. Сдать немцам трофеи я не имею права, а что я с моей техникой можем, а что нет – вы не знаете. И знать у вас допуск не позволяет. Поэтому давайте вы сформируете роту из выздоравливающих и легкораненых, отправите в мое подчинение заставу человек в двадцать, назначите туда командиром какого-то лейтенанта или старшину – и все будут счастливы. Вам будет, кем тут командовать, а мне у реки с помощью кого обороняться.

Меня смерили задумчивым взором:

– Хамишь, сопляк?

Как он мне надоел!