Вот такой я сделал анализ обстановки и свою роль в ней за то короткое время, пока шёл к единственному бронетранспортеру, стоявшему на центральной площади теперь уже нашего города. Шерхану и рязанцам приказал организовать охрану ратуши и ждать подхода ребят Ломакина. С собой взял только Лисицына, ну и в бронеотсеке «ханомага» в оптический прицел следил за окружающей местностью Якут. Ну и пулемётчики бронетранспортёра тоже внимательно следили, но так ювелирно сработать, как Якут, они бы не смогли. Так что я не настолько самоуверенный генерал, чтобы без страховки, в одиночку общаться с гитлеровцами. Если бы кто-нибудь из фашистов меня раскусил и начал дёргаться, тут же получил бы от Якута пулю в лоб. Подойдя к бронетранспортёру, я приказал выглядывающему из бронеотсека Якуту:

– Сержант Кирюшкин, можешь вывешивать над бронетранспортёром красное знамя, фашисты ушли, и мы едем на НП подполковника Ломакина. Но сначала, конечно, к нашему вездеходу – там хоть оденемся как люди!

На своё командирское место я уселся с чувством выполненного долга, хоть и с расшатанными нервами. Когда «ханомаг» тронулся, попытался их хоть как-нибудь успокоить. Для этого я знал только единственное средство – сон. Вот я сразу же и провалился в небытие, хотя понимал, что моё терапевтическое средство будет очень недолгим. Слишком расстояние до «хеншеля» было небольшим – максимум 15–20 минут неспешной езды на бронетранспортёре. Так и оказалось, через 18 минут по моему хронометру я уже переодевался в генеральскую форму, а ещё через десять минут начал давать разнос подполковнику Ломакину и некоторым другим командирам, которые ещё копались на своих старых позициях, хотя город был уже взят. Из-за их нерасторопности основные силы бронедивизиона всё ещё находились в городе, и в случае непредвиденной опасности командарм остался без мобильного резерва.

Спустив пар и этим завершив терапию, начатую коротким сном в бронетранспортёре, я занялся основным делом, ради которого и появился в Острув-Мазовецка. А именно организацией горячей встречи немецким дивизиям, брошенным для нашего уничтожения. Сейчас я знал об одной такой. Тем горячее будет встреча дивизии СС, и стволы гаубиц не так раскалятся. С моей стороны участие в организации огненного мешка для фашистов сейчас заключалось в стимулировании командиров гаубичных артполков к быстрейшей разгрузке многотонных пушек из вагонов и немедленной транспортировке их на позиции. Когда охрип на этой стимуляции, направился на позиции, затем проконтролировал возведение НП и оборудованные проводной связью пункты корректировщиков огня. Во всех этих передвижениях меня сопровождал Якут – главный эксперт по качеству маскировки посещаемых объектов. Благодаря его зоркому глазу и замечаниям по маскировке, ещё несколько артиллерийских командиров получили по фитилю в задницу. Моё постоянное беспокойство по поводу возможного появления в небе немецких бомбардировщиков вылилось, в конце концов, в очередную поездку к железной дороге. К месту, где разгружались эшелоны, перевозившие артполки РГК.

Но там подгонять никого не требовалось, люди и так работали на пределе человеческих возможностей. Посчитав, что своими криками я могу только повредить делу, направился на станцию Острув-Мазовецка. Там происходила разгрузка эшелона с боеприпасами для гаубичных артполков РГК. Ехал и думал: «Вот там-то я оторвусь по полной. Наверняка бывшие советские военнопленные, которых дивизия Вихрева отбила у немцев в районе Замбрува, работают шаляй-валяй, так же как и воевали в своё время. Я им покажу, как родину любить и как сдаваться в плен!»

Недалеко от станции пришлось, ломая хлипкий забор, загонять «хеншель» в какой-то палисадник, маскируясь под развесистой яблоней. Реакция красноармейца Синицына была как обычно мгновенной, когда я, заметив в небе два «мессершмитта», заорал:

– Воздух!

Когда выбрался из кабины «хеншеля» и внимательнее пригляделся к самолётам, то увидел на крыльях красные звёзды. Это ребята Черных, как мы и договаривались с генералом, охраняли небо над Острув-Мазовецка. Последние силы авиадивизии были брошены на то, чтобы на земле достойно смогли подготовиться к встрече с врагом. Матеря себя, я начал забираться обратно в кабину «хеншеля», выглядывающему из прорехи в тенте Шерхану крикнул:

– Ложная тревога. Сидите там, в кузове, не дёргайтесь – сейчас поедем дальше.

То же самое сказал и оставшемуся в кабине Лисицыну. Было, конечно, желание наорать на парня, переложив на красноармейца ответственность за задержку и этот кульбит с порчей имущества гражданского лица, но это было несправедливо. В следующий раз парень будет опасаться сделать что-нибудь не так, и мы действительно можем попасть под бомбёжку. Лучше уж грызть себя за мнительность, перенесение в реальную обстановку тех страхов, которые бродят в моей голове. Накрутил себя неизбежными налётами немецкой авиации, вот тебе и пожалуйста, теперь каждой тени боюсь.

Наверное, ругань самого себя благотворно сказалась на моём настроении, так как, прибыв к эшелону, который разгружали две маршевые роты, сформированные из бывших пленных, я уже не придирался к бойцам. А с сочувствием смотрел на этих измождённых людей, которые, надрываясь, тягали тяжеленные гаубичные снаряды. Грузили их в основном на трофейные грузовики, которые мы отбили у немцев уже в ходе этого наступления. В перевозке снарядов участвовали и «ханомаги» бронедивизиона. Мой приказ на перевозку снарядов бросить все наличные транспортные средства скрупулезно выполнялся.

Влезать в процесс разгрузки я передумал. Зачем? Если тут и так всем командовал надёжный человек. Звонкий голос Бульбы, доносящийся от середины эшелона, ни с каким другим не перепутаешь. Естественно, я направился переговорить со своим боевым братом. Уж кто-кто, а Бульба наверняка знал, успеем ли мы разгрузить оба эшелона со снарядами до темноты. При свете прожекторов это делать не хотелось. Такая иллюминация наверняка привлечёт внимание немецких ночных воздушных охотников. Ночью небо было их, наши истребители в тёмное время суток не летали. Квалификация у лётчиков была не та, чтобы бороздить ночное небо на трофейных истребителях.

Но до Бульбы я так и не дошёл. Увидел, что к эшелону подкатывает «ханомаг» лейтенанта Костина – номер на нём был запоминающийся, две тройки. Проблемы разгрузки эшелона ушли на второй план. Гораздо важнее для меня было узнать, как прошла операция по уничтожению батальона Йордана. И удалось ли взять в плен самого капитана. Наверняка тот знал не меньше, чем его начальник штаба. Уж у этого хлыща я выпытаю всю информацию о двигающихся к нам немцах. Не такие индюки становились очень разговорчивыми в руках Шерхана.

«Ханомаг» Костина подкатил к другому бронетранспортёру, стоящему под загрузкой. Лейтенант, по-видимому, приехал разбираться в происходящем. Кто это без его ведома распорядился использовать боевые машины как обычные грузовики. По крайней мере, я это понял по фразам на повышенных тонах, которые не заглушил даже звук работающего двигателя «ханомага». Впрочем, вся эта разборка прекратилась, как только лейтенант меня увидел. Я, чтобы подчиненные не услышали нашего разговора, отозвал его подальше. Перед тем как выслушать доклад лейтенанта о проведённой операции «Огненный мешок», заявил:

– Можешь успокоиться и не искать виноватых, это я распорядился использовать даже бронетранспортёры для перевозки снарядов. Это сейчас самое главное – снарядами, которые в состоянии перевезти даже один «ханомаг», можно уничтожить несколько танков. Ну, это ладно, теперь докладывай, как прошла операция «Огненный мешок», сколько пленных взяли и удалось ли захватить командира батальона капитана Йордана?

Костин после моего вопроса несколько стушевался, а затем с отчаянной решимостью в голосе произнёс:

– Нет пленных, товарищ генерал! Тех, кого не покрошили пулемёты, штыками добили бойцы маршевой роты. Красноармейцы как обезумели, добивали штыками даже раненых. Потом я, конечно, устроил разбор – но пойди, найди там виноватых. А если даже и найдёшь кого, то дело уже не исправить. Я думаю, ребята возненавидели немцев из-за отношения тех к нашим пленным.

– Да… незадача! А я надеялся допросить пленных фашистов, а тут такое дело! Ты что не провёл инструктаж с командиром роты, я же тебе говорил об этом?

– Времени не было на тщательное согласование всех моментов этой засады. Когда ехали к мосту, я, конечно, обговаривал с лейтенантом Спириным основные моменты, что нужно захватить командира батальона живым. Но после того как немцы остановились и по ним открыли огонь наши пулемёты и миномёты, началось что-то невообразимое. Ещё пулемёты работали, а бойцы маршевой роты в едином порыве бросились в атаку. Никакой Спирин их бы не удержал – ненависть и желание отомстить за пережитые унижения страшная вещь. Никакими вводными и призывами к милосердию это не перебить. Тем более в боевой обстановке. Даже командиры поддались чувству мщения. Я сам видел, как один из командиров взводов добивал из ТТ раненых немцев.

Ну что тут сказать? Я сам, имея за плечами военную академию, в порыве ненависти сделал то же самое, что совершили эти деревенские мальчишки. Что же теперь, под трибунал их командиров, натерпевшихся в плену таких ужасов, что и не снились обычному советскому человеку. Ну уж нет – собакам собачья смерть. И действия бойцов маршевой роты по большому счёту я не осуждал. Поэтому и сказал Костину:

– Ладно, лейтенант, оргвыводов никаких делать не будем. Отчёта по этой операции писать не нужно – доложил мне и хватит. Давай сейчас двигай в место организации новой засады. Сделай там рекогносцировку с учётом того, что именно твоему бронедивизиону придётся идти вперёд после обработки немцев двумя гаубичными артполками. Не забыл ещё рейда по тылам седьмой танковой дивизии немцев?

– Никак нет, товарищ генерал!

– Вот нечто подобное тебе предстоит снова сделать. Вот смотри на карту.

Я достал из планшетки карту и показал Костину предполагаемое место появления гитлеровцев, позиции нашей артиллерии и место сосредоточения бронедивизиона. Оно было в стороне от главного шоссе, и, по логике, немцы не должны были заинтересоваться грунтовой дорогой, уходящей в лес. По мысли Пителина, который и был основным разработчиком этой стратегической ловушки, немцы, столкнувшись с нашим мощным заслоном, роль которого берёт на себя полк Ломакина, тормозят своё движение. Передовая часть, естественно, пытается сбить этот заслон, а в это время другие подразделения отдыхают в удобном для этого месте. По которому и наносят удар наши гаубичные полки. После этого вступает в дело бронедивизион. Он выскакивает на шоссе с просёлочной дороги и наносит удар в тыл проследовавшим к Острув-Мазовецка немцам. В общем-то, уже апробированная под Ружанами операция, но вряд ли немцы, переброшенные с Украины, знают, в какой капкан попали их коллеги из второй танковой группы Гудериана. Обрисовав план предстоящей операции, я стал ставить конкретные задачи бронедивизиону Костина. При этом вспомнил и опыт действий механизированной группы Вихрева – когда его танки были вынуждены остановиться, наткнувшись на перепаханную тяжёлыми гаубичными снарядами полосу. Вихрев не рискнул двигаться дальше – там были воронка на воронке. Это выглядело как ряды противотанковых рвов, непреодолимых даже для КВ. Вот я и приказал лейтенанту Костину зачищать шоссе в сторону Острув-Мазовецка, до появления воронок от взрывов 152-мм снарядов гаубиц. Добравшись до полосы работы нашей артиллерии, разворачиваться и продолжать свой рейд до города Сокулов-Подлески. В самом городе можно немного побуянить, но только в том случае, если немцы дезорганизованны и не будут оказывать особого сопротивления. Если же такое сопротивление будет, то не ввязываться в уличные бои, а отступать к основным силам. Отправив Костина изучать будущий театр действий его бронедивизиона, я не стал искать Бульбу. Его голос уже не был слышен, и мой главный снабженец вполне мог направиться по другим важным делам. Вот и мне следует заняться делами на месте организации засады. Теперь, пожалуй, самым главным становится организация узла обороны полка Ломакина, который будет останавливать рвущихся к Острув-Мазовецка немцев. Поэтому, оглядев ещё раз панораму разгрузки эшелона со снарядами, я направился к своему генеральскому лимузину – трёхосному вездеходному грузовику «хеншель».

Глава 18

Инспекция узла обороны, создаваемого полком Ломакина, прошла быстро. Не было у меня никаких нареканий. Подчиненные подполковника делали всё грамотно и с умом. А в устройстве узлов обороны я собаку съел. Моя бригада (ПТАБр) ещё до войны, в учебных целях, быстровозводимых узлов обороны обустроила несколько десятков. Конечно, дзоты получались слабенькими, окопы недостаточно глубокими, минные поля перед ними для опытного сапёра не представляли трудности. Да и мин там было установлено не очень много. Но при всех этих минусах подобные опорные пункты возводились достаточно быстро и при наличии боевого гарнизона вполне могли остановить даже весьма мощное немецкое соединение. Сдерживать его долго, конечно, еще вопрос, но остановить и заставить перегруппироваться это однозначно. А у полка Ломакина не было задачи долго сдерживать немцев. Остановили фашистов, дали время для того, чтобы остальные немцы подтянулись ближе, вот и хорошо. Затем в дело вступают артполки РГК, и дело полка Ломакина после этого собирать трофеи и гнать пленных к арестантским эшелонам. А в них должны были превратиться поезда, перевозившие раньше снаряды для гаубиц. Красиво получалось, как в агитке, но именно такого развития событий я хотел больше всего на свете.

Хотя сама инспекция прошла быстро, но в полку Ломакина я задержался до самого вечера. Один обед, совмещённый с ужином, занял часа два. Болтали с подполковником много, вот и сидели в палатке пищеблока долго. Потом длительное время общался с бойцами и командирами маршевой роты, принимавшей участие в операции «Огненный мешок». По существу, в такие роты на сборном пункте зачислялись бойцы, самостоятельно вышедшие из окружения или освобождённые из немецкого плена. После небольшой проверки, заключающейся в собеседовании с особистом, красноармейцев отправляли на сборный пункт. Более жёсткую проверку проходили освобождённые из плена командиры. А если уж попадался генерал (были и такие), то с ним, после работы особистов, беседовал член военного совета армии Фролов. И только после такой незатейливой фильтрации, основанной прежде всего на интуиции (способности распознать стоящего командира), происходило назначение на должности или в маршевую рту или сразу в линейную часть. Но, как правило, с понижением в должности командира, прошедшего плен.

Всего в ходе нашего наступления было освобождено более пятнадцати тысяч пленных. Но не все они были зачислены в маршевые роты. Только самые крепкие и подготовленные. А на кого обнаружился компромат, в виде рассказов об их пораженческих настроениях и намерениях сотрудничать с гитлеровцами, зачисляли в фильтрационные роты. Передавали компромат на своих бывших сослуживцев узники тех же лагерей военнопленных. Слабых душой оставляли в нашей фильтрационной зоне, которую организовали в казармах полигона Червоный бор. Это всё для дальнейшего, более детального разбора поведения каждого задержанного. Таких было немало, почти треть, и для их охраны пришлось задействовать две вновь сформированные маршевые роты. А всего таких рот на сегодняшний момент было сформировано двенадцать, численность бойцов в которых составляла более двух тысяч человек. Вооружены они были, правда, слабовато – трёхлинейками, пулемёт «максим» на каждую роту и по четыре польских противотанковых ружья. Но это всё-таки маршевые роты и предназначены они для пополнения линейных частей, а там было полно самозарядок, ручных пулемётов, миномётов. Не было противотанковых ружей, но вот командование армии, пополняя подразделения личным составом, передавало им и лёгкое противотанковое вооружение. Не бог весть что, но с «двойками» и танками чешского производства этим вооружением вполне можно было бороться. Наши польские союзники весьма тесно работали со службами Бульбы, и благодаря этому наш главный снабженец раздобыл много оружия, которым раньше была вооружена польская армия.

Минусом бойцов маршевых рот была не только слабость вооружения, но и то, что практически все они были истощены и слабы физически. Служба тыла делала гигантские усилия, чтобы помыть, накормить и одеть это наше пополнение. Весь банно-прачечный отряд, 14-й медико-санитарный батальон, 31-я полевая хлебопекарня работали исключительно на реабилитацию бывших пленных, зачисляемых в маршевые роты. Ответственным за это я назначил зама по тылу Бедина. Можно сказать, что бывший лейтенант госбезопасности совершил чудо, через сутки после освобождения из плена эти морально и физически деградировавшие существа стали похожи на истощённых, но всё-таки красноармейцев. Уже могли держать в руках оружие и разить им фашистов. Совсем уж истощённые и забитые немецким лагерем люди пока проходили реабилитацию. Которая заключалась в усиленном кормлении, политзанятиях и восстановлении навыков владения оружием.

Об отношении фашистов к нашим пленным я узнал, побеседовав с бойцами маршевой роты. Именно той, которая была направлена в полк Ломакина и участвовала в операции «Огненный мешок». Пускай дисциплина в роте ещё хромала, но души бойцов горели желанием отомстить фашистам за прошлые унижения. Красноармейцы рассказали мне много всяких ужасов, которые они испытали, находясь в плену. Во-первых, это условия содержания пленных – их просто не было. Небольшой участок поля недалеко от Замброва огородили двойным рядом колючей проволоки и согнали туда более двенадцати тысяч человек. Там не было даже простейшего отхожего места, не говоря уже о каких-нибудь лежанках под крышей. Даже раненые лежали на земле в одних гимнастёрках. Практически не кормили и очень редко привозили воду, всего два раза в сутки по три бочки воды на многотысячную толпу. А самое мерзкое это отношение охранников к пленным. Они их вообще за людей не считали – могли пристрелить за косой взгляд или не ту форму носа. Одним словом, пребывание в этом лагере делало из людей зомби. В человеке оставалось только два чувства, постоянный животный голод и жуткая ненависть к охранявшим периметр немцам. И эта ненависть выплеснулась во время проведения операции «Огненный мешок».

Может быть, я неправильно сделал, что приказал именно эту роту задействовать в операции. Но я же знал, что других подразделений под рукой у подполковника Ломакина нет. Все они были на позициях, и чёрт знает, сколько бы времени ушло на то, чтобы перебросить с передовой другую роту. А план увода немецкого батальона из города родился спонтанно, и промедление в устройстве засады было недопустимо. Вот и сейчас из-за недостатка времени роту пока не расформировали (распределив бойцов по другим частям), и она, как и другие подразделения, занимала свой участок в линии обороны полка. Ну что же, я был не против, чтобы эта рота оставалась самостоятельным подразделением. И у неё уже была своя история побед. Чувствовалось, что личный состав роты будет стоять насмерть на порученном рубеже обороны. Я провёл много бесед с рядовыми красноармейцами и понял одно, теперь любой из них лучше погибнет, чем снова окажется в плену у немцев. Так что несколько дней в плену у фашистов сделали больше, чем многолетняя работа всей советской пропаганды.

Посчитав, что сделал всё, что мог, для укрепления духа бойцов и командиров полка Ломакина, а в моих советах по организации узла обороны подполковник и не нуждался, я направился к бронепоезду. Работа по организации стратегической засады вроде бы продвигалась без срывов, а значит, можно было заняться и другими проблемами армии. Главная из них это разобщённость частей, с которыми можно было связаться, только пользуясь мощной радиостанцией бронепоезда. И в первую очередь меня сейчас волновала не 7-я танковая дивизия Борзилова, а группа моего бывшего зама, теперь уже полковника Осипова.

Если 7-я танковая находилась в стратегическом месте, которое требовалось как можно дольше удерживать, то значение переправы через реку Зельва, которую удерживала группа Осипова, по моему мнению, резко снизилось. Кого теперь волновал выход немцев к Волковыску? Допустим, разрежут они Белостокский котёл, ну и что? В результате получат проблемную территорию, где полно наших боевых групп. И не только их одних, тут ещё и поляки подключатся к нападению на тыловые конвои немцев. По крайней мере, по моему совету полковник Тадеуш Коссинский своих людей к этому готовил. Я, естественно, тоже, капитан Лыков уже подготовил три базы в Беловежской пуще, где будут базироваться разведывательно-диверсионные группы, в случае продвижения немцев вглубь Белостокской области. По существу, для нас было гораздо выгоднее бить фашистов исподтишка, чем вступать с немцами в лобовое столкновение. Этот вопрос мы с Пителиным обсуждали ещё до начала наступления и пришли к выводу, что если удастся сбить передовые части вермахта и углубиться на польскую территорию, то нужно будет подтягивать группу Осипова к основным силам. Сейчас этот вопрос приобретал уже жизненное значение.

Вермахт начинает перебрасывать на наш участок фронта свои резервные части. Что мы можем им противопоставить? Да практически ничего, если в данный момент нашим главным резервом стали формирующиеся в Замброве маршевые роты. Но это же смешно, выставлять против хорошо вооружённых элитных эсэсовских дивизий изможденных людей, которые еле могли поднять свою трёхлинейку, конечно, если бойцу повезло, и ему досталась эта древняя винтовка. То есть срочно нужны боеспособные подразделения, которыми можно хоть как-то нейтрализовать фланговые удары немцев. А в состав группы полковника Осипова и входили именно такие, хорошо обученные, прошедшие горнило боевых действий, стойкие подразделения. И прежде всего, конечно, мои воспитанники из 7-й ПТАБр. А они составляли основу группы Осипова, это и 724-й противотанковый артполк, и 402-й минно-сапёрный батальон, и теперь ставший моторизованным подразделением 171-й автотранспортный батальон. Автобат за время нахождения в группе Осипова полностью преобразился. Командир остался прежним, а состав батальона и задачи, которые он должен выполнять, кардинально поменялись. Теперь это было боевое, а не автотранспортное подразделение. Грузовые автомобили, правда не в довоенных количествах, в батальоне, конечно, имелись, но предназначены они были теперь для переброски собственных бойцов, которых в батальоне насчитывалось уже 721 красноармеец. Именно в состав батальона зачислялись бойцы и командиры из разбитых немцами частей 10-й армии, которые пробирались на восток для воссоединения с Красной Армией. Их как магнитом манил мост и броды через реку Зельва, а эти объекты контролировали бойцы группы Осипова. Вот и вливались отступающие в эту часть Красной Армии, пополняя таким образом мою бывшую 7-ю ПТАБр. Кроме живой силы, группа Осипова пополнялась и матчастью. Даже четыре танка Т-26 вышло в расположение группы полковника Осипова, не говоря уже о восемнадцати бронеавтомобилях. Так что сформированный на базе 171-го автобата мотострелковый батальон стал весьма мощным подразделением. А основной кулак армии очень нуждался в подобных подразделениях. Если реально посмотреть на вещи, то сейчас группа Осипова всего лишь выполняла функции охраны дальних подступов к складам интенданта 1-го ранга Гаврилова в Волковыске. А больше ничего интересного для 10-й армии вплоть до Белостока на том направлении уже не осталось.

Вот я и решил связаться с Осиповым и наконец отдать приказ сниматься с позиций и сегодня же ночью по железной дороге перебросить подразделения группы в район Острув-Мазовецка. За ночь полковник должен был успеть перебросить подразделения в новое место дислокации. Ведь это был не спонтанный приказ, а продуманное и не раз обговоренное с Осиповым решение. Подготовка к передислокации в его группе велась уже два дня, четыре железнодорожных эшелона в Волковыске ждали только загрузки и приказа на отправление. Проведённая подготовка должна была помочь быстро перебросить группу в полном составе. В неё входило, кроме подразделений 7-й ПТАБр и бывшего заградотряда НКВД, четыре гаубичных артполка РГК. А это более сотни оставшихся ещё в строю многотонных пушек. Тягачей и тракторов для перемещения этих монстров имелось в наличие всего пятнадцать. Вот и было принято решение на запад перебрасывать только пятнадцать гаубиц, остальные оставить на позициях. Но, естественно, не подарить их гитлеровцам, а продолжать беспокоящий огонь по немцам, пока не закончатся снаряды. А их было немного, и это была одна из главных причин, почему было решено оставить эти пушки на позициях и взорвать их, когда закончатся боеприпасы. Расчёты и пехотное прикрытие артполков после этого уходят на оборудованную базу в Беловежской пуще. И уже оттуда начинают диверсионно-разведывательную деятельность против входящих в Беловежский котёл немцев.

Вот такой был план, и я посчитал, что пора его начинать выполнять. На сердце было неспокойно, в мозгу навязчивым дятлом долбил вопрос – а что же мы будем делать, если не удастся наша стратегическая засада. Не факт же, что немецкие резервы будут двигаться именно той дорогой, где мы приготовили им капкан. Да и вообще, почему мы с Пителиным вбили себе в голову, что немецкие генералы решат подрубить наш клин именно в районе Острув-Мазовецка? Пускай наши диверсионные группы уничтожили железнодорожный и автомобильный мосты через реку Буг на дорогах, ведущих к Замбруву, тем самым обеспечив относительную безопасность того направления. Но этим мы, может быть, изменили и ход мысли немецких стратегов. Если удар в основание наступающей русской группировки невозможен, то нужно бить в голову, а сейчас наши передовые части действовали уже в предместьях Варшавы. Немцев разве волнуют гигантские жертвы среди мирного населения, если разгорятся уличные бои. Я, можно сказать, и пошёл на свою авантюру с выводом немецкого батальона из города, чтобы избежать уличных боёв. Но немцы-то были готовы на большие жертвы среди местного населения и даже радовались, что командование решило применить по городу химическое оружие. Так что немцев не остановит необходимость уличных боёв в густозаселённом городе. Да… подобные мысли скоро сгрызут мой мозг. Тут думай не думай, а немцы имеют большую свободу действий, чем мы. Единственный вариант хоть как-то быть готовым к их действиям, это наличие под рукой боеспособных подразделений. Где их взять? Не отводить же подразделения, рвущиеся к Варшаве, в свой собственный резерв? Оставалась только группа Осипова и именно в районе города Острув-Мазовецка, как гарантия того, что мы достойно встретим немецкие резервы, даже если они минуют подготовленную засаду.

Последующий час я только тем и занимался, что по рации договаривался с различными службами армии о подготовке к отражению мощного контрудара немцев. Из этого времени только пять минут занял сеанс связи с Осиповым. Что-то объяснять, ставить новые задачи моему бывшему заму было не нужно – вопрос был уже проработан, и не только со мной, но и со штабом корпуса (теперь армии). Самый длительный сеанс связи состоялся с 9-й САД, с генералом Черных. Так как с генералом мы были в дружеских отношениях, то и разговор был далеко не официальным. Не было в нём приказов, распоряжений, угроз и крика. Была серьёзная беседа хорошо знающих друг друга людей, попавших в тяжелейшую ситуацию. И я понимал трудности авиадивизии, и Черных осознавал, каково на земле без воздушного прикрытия. Дивизия могла оказывать поддержку наземным частям только точечно. Несмотря на то что в дивизию и поступили трофейные истребители «Мессершмитт-109» в количестве 52 единиц, но лётчиков, способных управлять этими самолётами, было мало. Потери лётного состава были весьма значительны. В настоящий момент в воздух могло подняться 25 «мессершмиттов» и 9 МиГов. Польские пилоты, о которых я договаривался с полковником Коссинским, в дивизию ещё не прибыли. Освобождённые из немецкого плена лётчики в дивизию добрались, но большинство из них никогда за штурвалом истребителя не сидели. Из девяти лётчиков, освобождённых из лагеря военнопленных под Замбрувом, только двое были истребителями. А «мессершмиттом» мог управлять только один из них. Вот такие невесёлые дела. Мы пытались найти выход из создавшегося положения, но везде упирались в тупик – нехватка пилотов. Ну что тут делать? Оставалось просить помощи у Большой земли, но я знал, какое кошмарное положение там, и больших надежд на это не питал. Оставалось придерживаться нашей прежней тактики – перемещаться только в ночное время, а любая стычка с немцами должна быть молниеносной и прикрываться системами ПВО. Но вот завтра, если всё-таки немцы попадут в наш капкан, то скоротечного боя никак не получится. Сначала они упрутся в наш заслон и однозначно вызовут авиацию на подмогу. А как же тогда работать нашим гаубицам? Один их залп, и тучи коричневого воронья тут же бросятся подавлять их позиции. Никакое ПВО, тем более наше, тут не поможет, слишком пушки громадные и неповоротливые, а поэтому очень уязвимые. А без мощной и внезапной обработки артиллерией немцы точно сковырнут полк Ломакина и выйдут на оперативный простор. И тогда плакала наша наступательная операция – все силы, а не только группу Осипова, придётся бросить на уничтожение этой элитной дивизии СС. Именно эту мысль я довёл до Черных. Он всё правильно понял и сказал:

– Юрий Филиппович, дивизия всё сделает, чтобы не допустить немецкие бомбардировщики до позиций гаубичных полков в районе города Острув-Мазовецка. Завтра я брошу все истребители на выполнение этой задачи. Но силы у нас совсем небольшие, и если люфтваффе серьёзно возьмётся за поддержку наземных сил, то мы слишком долго не сможем противостоять немцам.

– Понятно, Петрович! Если у тебя не хватает сил держать воздух всё время проведения операции, то нужно гарантированно очистить небо над гаубичными полками хотя бы на час-два. Давай договоримся, что все твои истребители появятся над позициями гаубичных артполков в 11–00. Гаубицы до этого времени будут молчать, и надеюсь, немцы не заметят замаскированные позиции артполков. Всё их внимание будет сосредоточено на полке Ломакина. Он тормознёт немецкую дивизию, и фашисты наверняка застрянут перед достаточно мощным узлом обороны. Без поддержки авиации они, естественно, его штурмовать не будут. Пока то да сё, наступит одиннадцать часов, и твои истребители закроют небо над местом засады. Конечно, бомбардировка позиций полка Ломакина может начаться раньше, но что же, отсидятся ребята в окопах. Бойцы у подполковника крепкие, думаю, не дрогнут под бомбами. Да и пару наземных атак немцев, думаю, тоже выдержат.

Обсудив еще несколько вопросов по взаимодействию 9-й САД с наземными силами, я сеанс связи с авиадивизией завершил. Я расслабился в ожидании, когда установится связь с 7-й танковой дивизией. Борзилова тоже следовало предупредить, что завтра он может не рассчитывать на авиационную поддержку. Тяжело, конечно, там ребятам без воздушной поддержки, но кому сейчас легко. Сейчас все силы нужно направить, чтобы достойно встретить подходящие немецкие резервы. Если раздолбим эсэсовскую дивизию, то этим мы и Борзилову поможем. Не будут уже так резво прыгать на его дивизию – поостерегутся. Углубившись в эти мысли, я не сразу отреагировал, когда в отсек броневагона, где находилась радиорубка, предварительно постучав, вошёл красноармеец в форме железнодорожных войск НКВД. Сначала я посмотрел на него недоумевающе, а когда он начал говорить, понял что это часовой из парного наряда, охраняющего броневагон, где располагалась радиостанция. Только через какое-то время мой мозг воспринял слова красноармейца. Оказывается, три человека, одетые в польскую военную форму, просили аудиенции у генерала. По тому, как красноармеец тщательно выговаривал слово «аудиенция», было понятно, что оно ему совершенно незнакомо и чуждо. «Интересно, что это за поляки и зачем я им нужен?» – подумал я, встав и направляясь к выходу из броневагона. Приглашать визитёров подняться в бронепоезд не стал, это было бы нарушением моего собственного приказа – никого посторонних ближе чем на десять метров к вагонам не подпускать.

Глава 19

Выбравшись из вагона, я обалдел, встретившись взглядом со своим, можно сказать, боевым братом. На меня, улыбаясь, глядел Ежи Топеха. Вот ради него я бы нарушил свой собственный приказ, да и второго поляка, а это был полковник Тадеуш Коссинский, тоже можно было пригласить на чай в бронепоезд. Но вот третьего, тоже в форме полковника польской армии, я не знал и, если честно, мне не понравились его глаза. Поэтому я решил никого не приглашать в бронепоезд, а поговорить с поляками на улице, тем более вечер был прекрасный, не было той духоты, которая постоянно присутствовала в броневагоне. А ещё в компании польских союзников присутствовал лейтенант Кащеев из железнодорожного полка НКВД. Его я недавно назначил комендантом станции, по-видимому, он и привёл поляков к бронепоезду.

Подойдя к полякам, я пожал каждому из них руку, а Ежи ещё и похлопал по плечу. После этих ритуальных приветствий незнакомый поляк представился полковником тридцатой дивизии Станиславом Дзибальским (как обычно переводчиком служил Топеха). Ежи мне также сообщил, что полковник в настоящий момент является командующим Армии Крайовы в Мазовецком воеводстве. Под его командованием находятся отряды общей численностью бойцов 1820 человек. На вооружении имеются 13,2-мм тяжелые пулемёты «Хотчкис», 40-мм пушки «Бофорс» и даже пять бронеавтомобилей «Урсус». Всё это вооружение именно полковник сумел сберечь, когда польская армия потерпела поражение и развалилась.

Я, конечно, всю эту информацию выслушал с интересом. Полковника похвалил за предусмотрительность и патриотизм, но в конце своей речи задал вопрос:

– Господин Дзибальский, я так понял, что ваши отряды готовы принять участие в общей борьбе против фашистских оккупантов? Я это приветствую, а как командующий 10-й армии готов согласовать с вами участок фронта, на котором вы будете воевать с гитлеровцами.

После моих слов началось интенсивное пшиканье между поляками, которое прекратил Ежи Топеха, сказав уже мне понятными словами:

– Господин генерал, Армия Крайовы, конечно, готова участвовать в общей борьбе с тевтонами, но сейчас речь не об этом. Полковник Дзибальский просит вашего согласия, чтобы его отряды вошли в город Острув-Мазовецка. Как ему стало известно, русские войска, занявшие Острув-Мазовецка, в настоящий момент из него вышли и оборудуют укреплённые позиции в пяти километрах от города. В Острув-Мазовецка опять начинают поднимать головы коллаборационисты, которые уверены, что скоро тевтоны снова займут город. Армия Крайовы готова подставить плечо русской армии и обеспечить спокойствие в её тылу.

Мне сразу стало всё понятно – хитрые поляки как обычно хотят, не понеся никаких жертв, получить кусок пирога. Ясно же, что тот, кто станет хозяином в первом освобождённом, относительно большом польском городе, в дальнейшем может рассчитывать на хорошие политические дивиденды. Но мне на эти политические игры поляков глубоко наплевать, а вот спокойствие в тылу это важно. Поэтому я не раздумывая заявил:

– Да ради бога! Пускай отряды этой вашей Армии Крайовы занимают город. Только я хочу предупредить, что по сведениям нашей разведки к городу движутся свежие немецкие части. Поэтому наш полк вышел из города и готовит оборонительный рубеж. Немцев-то он удержит, но вот авиация фашистов, вполне вероятно, начнёт бомбить не только окапавшийся полк, но и город. Средств ПВО у нас недостаточно, чтобы обеспечить безопасность всего города, поэтому вооружённым подразделениям лучше пока в него не заходить. Если в Острув-Мазовецка не будет войск, то немцы вряд ли будут расходовать бомбы и ресурс самолётов на мирный город.

Пространство вокруг меня опять заполнили шипящие звуки – поляки начали оживлённо переговариваться между собой. Минуты две раздавалось пшиканье, но наконец Ежи разродился понятными русскими словами:

– Полковник Дзибальский уверяет, что отряды Армии Крайовы способны оградить город от бомбардировок. ПВО его отрядов очень сильное – семь 40-мм автоматических зенитных пушек «Бофорс», пять счетверённых и семь спаренных тяжёлых пулемётов «Хотчкис» калибра 13,2 мм. Расчёты у этих зенитных систем опытные, не один год прослужившие в польской армии.

Хотя меня и впечатлила сила ПВО этих, можно сказать, партизан, но я продолжал убеждать поляков не лезть на рожон. Зачем? Лучше это оружие и подготовленных бойцов использовать по-умному, например, организовать засаду какой-нибудь немецкой колонне. Но все мои слова уходили в пустоту. Этот Дзибальский был уверен, что если его отряды займут город, то он станет первым парнем на деревне (Польше). А от одной-двух эскадрилий его парни, имея такое вооружение, отобьются. Убеждать этого самоуверенного пана было бессмысленно. Да, может быть, и действительно отобьются? «Бофорс» пушка отличная, у меня ещё с Финской войны сложилось о ней очень хорошее мнение. О качестве пулемётов «Хотчкис» я, конечно, не знал, но ничего плохого об этих изделиях французской оборонки не слышал. А общался я по вопросам качества иностранного вооружения со многими специалистами. Так что если у поляков действительно хладнокровные и опытные солдаты в расчётах зенитных систем, то они действительно смогут закрыть небо над городом.

Потом я подумал, что нам даже полезно будет, если польские отряды действительно зайдут в город и установят свои средства ПВО. Получится, как два зайца у одного охотника – непонятно по кому стрелять. С одной стороны оборонительный пункт, который мешает наступлению немецких войск, а с другой стороны город, где мощная воздушная оборона, и, значит, там находится что-то важное для русских. Поэтому я прекратил свои попытки удержать поляков от входа в Острув-Мазовецка, только посоветовал средства ПВО установить на окраинах по периметру города. Подальше от каменных зданий, осколки которых при попадании авиабомбы станут дополнительным поражающим элементом для расчетов зенитных пушек и пулемётов. Моё предложение поляками было принято, и разговор на эту тему был прекращён.

Но поляки, добившись своего, прощаться не торопились, а дружно начали уговаривать меня принять участие в дружеском ужине. Был арендован ресторан в центре города и повара в нём уже трудились, чтобы удивить русского генерала кулинарными шедеврами. Ежи Топеха, заговорщицки подмигнув, сказал:

– Живая музыка будет, а певички в оркестре о-ё-ёй какие девочки!

Естественно, я начал отказываться, ссылаясь на неотложные дела. А окончательно точку в этом разговоре поставило появление начальника радиоузла бронепоезда, который, подбежав к нам, громко доложил:

– Товарищ командарм, связь с 7-й танковой дивизией установлена. Через минуту у рации будет генерал Борзилов!

Я посмотрел на Ежи, с сожалением пожал плечами и заявил:

– Вот такие дела! Не получится у нас сегодня спокойно посидеть, вкусно покушать и насладиться голосами польских красавиц. Дела, будь они неладны!

Затем, обращаясь к лейтенанту Кащееву, распорядился:

– Лейтенант, обеспечьте беспрепятственный проход в город польских отрядов. В дальнейшем прошу все действия военной администрации станции, связанные с местным населением, координировать с нашими польскими союзниками.

После этих слов я тепло попрощался с поляками и быстрым шагом направился к бронепоезду, за мной поспешил и связист.

Когда добрался до радиоузла, Борзилов уже был на связи, и я сразу с ходу сообщил ему, что завтра у него совсем не будет воздушной поддержки. Но генерала это особо не расстроило, он и так справлялся с воздушными налётами на недавно созданные опорные пункты в районе Элка и Ожиша. Ещё бы ему не справляться, получив столько трофейных пушек «Флак»-30 и 38. На станции Элк его гибридными блиндобронепоездами было захвачено три эшелона, перевозивших малокалиберные зенитные пушки вермахта. В двух из них было загружено 36 автоматических 20-мм зениток «Флаквирлинг-30», а третий эшелон был вообще сказкой. В нём перевозилось 16 счетверённых зенитных установок «Флак-38» и четыре мощных 7,5-см «Флак-264(и)». Мощными они, конечно, были по сравнению с 20-мм автоматами, но проигрывали столь ненавистным мне 88-мм зенитным пушкам, которые могли поразить даже танк КВ. Сказкой были, конечно, не четыре итальянские зенитные пушки, а счетверённые «Флаквирлинги». Они были очень скорострельны, и уж если в прицел попадал самолёт, то через несколько минут части тела пилота можно было собирать на земле.

Борзилов по-хитрому распорядился добычей – 32 зенитки «Флак-30» он оставил в созданных опорных пунктах, а остальные установил на железнодорожные платформы, сформировав четыре зенитных поезда. После эффективных действий блиндобронепоездов генерал стал энтузиастом мобильной железнодорожной войны. Только сердце генерала бронетанковых войск не выносило добавки «блиндо», и он всегда называл это чудо, собранное, можно сказать, на коленке – гибридными бронепоездами. А теперь у него появились гибридные зенитные поезда. Можно сколько угодно смеяться над такой самодеятельностью, но, по словам Борзилова, немецкие пилоты стали бояться наших поездов. Массированных налётов не устраивали, а действовали, как шакалы, – выскочат из-за тучи, произведут неприцельное бомбометание или обстреляют поезд из пулемёта и тут же улетают подальше, чтобы не попасть под смертоносный ливень, который извергают счетверённые «флаки». Если раньше немцы бомбили наши гибридные бронепоезда аккуратно, чтобы особо не повредить железнодорожную насыпь, то теперь их тактика изменилась. Заметив поезд, немецкие самолёты залетают вперёд и уже там, недоступные для зенитного огня, подвергают железнодорожное полотно бомбовым ударам. Теперь по железной дороге даже в светлое время суток двигаться стало более-менее безопасно, но приходилось часто останавливаться для ремонта путей. Расход боеприпасов для «флаков» был сумасшедшим, но, как доложил Борзилов, на недельку захваченных у немцев выстрелов к 20-мм зениткам хватит.

Так что дела в дивизии Борзилова обстояли неплохо. Даже извечная проблема нехватки квалифицированных специалистов ушла после начала дивизией наступления. Сами немцы обеспечили дивизию необходимыми опытными кадрами, не говоря уже о рядовых красноармейцах. Как и в нашем случае, рейдовая группа в ходе боёв за Элк натолкнулась на лагерь военнопленных. К счастью, охрана разбежалась, и жертв удалось избежать. Вот среди этих озлобленных против немцев людей удалось набрать расчёты для зенитных пушек, трёх сапёрных батальонов и четырёх рот пехотной поддержки. Кроме этого, красноармейцев хватило, чтобы довести до штатной численности два мотострелковых батальона. Среди освобождённых из плена было несколько старших командиров и даже два генерала. Одного из них я встречал в Москве и слышал о нём много отзывов как об очень грамотном военном инженере, это был генерал-лейтенант инженерных войск, доктор военных наук Дмитрий Михайлович Карбышев. Теперь он у Борзилова занимался контролем оборудования оборонительных позиций в опорных пунктах. Вот какими кадрами обзавёлся Борзилов, и всё это благодаря тому, что дивизия перешла к решительным действиям, а не сидела в своей лесной берлоге, тупо выполняя приказ о блокировании железной дороги в Сокулки.

Генерал Борзилов, почувствовав вкус побед, преобразился. Теперь это был не генерал, тупо выполняющий приказ без всякой искорки инициативы, а истинный военачальник с иногда нелогическими ходами, но которые в конечном итоге приводили к победе. Вот и сейчас он меня просто озадачил, предложив провести рейд в Восточную Пруссию. Я даже воскликнул:

– На кой черт тебе это нужно? Забыл судьбу армии Самсонова в Первую мировую войну? Они тоже пытались наступать на Восточную Пруссию, и где теперь те солдаты? А я знаю – заросли их могилы чертополохом! А у армии Самсонова силы были не чета твоим!

– Да знаю я всё это, Юрий Филиппович! И наступать сплошным фронтом не собираюсь. Предлагаю силами гибридных и зенитных поездов провести рейд в сердце немецкого милитаризма. Постреляем из пушки по Кёнигсбергу и обратно, под бок наших узлов обороны.

– Ну, ты даешь, генерал, – постреляем по Кёнигсбергу! Да вас ближе чем на сто километров к этой цитадели не подпустят!

– А нам и не надо ближе, мы и с сотни километров по этому гнойнику можем вдарить. Суперпушку мы у немцев захватили, на станции, расположенной между Элком и Ожишем, «Дора» называется. Это уникальное сверхтяжёлое железнодорожное орудие фирмы «Купп», калибра 807 мм. Один снаряд у него весит 7000 килограммов, таких снарядов мы захватили 27 штук.

– Охренеть, один снаряд семь тонн! Сколько же сама пушка весит?

– Такой же вопрос я задал главному канониру, которого мы взяли в плен вместе со всем расчётом этой пушки, он сказал, что 1350 тонн в собранном состоянии. А общая длина орудия, когда его соберёшь и подготовишь к стрельбе, пятьдесят метров, скорострельность два выстрела в час.

– Да… всё-таки чудаки немцы! Вместо того чтобы наклепать танки, которых хватило бы на целый полк, сделали такую дуру.

– Я тоже думаю, что они кретины, но их кретинизм нужно использовать себе на пользу. Долбануть из этой дуры по Кёнигсбергу, пусть их домохозяйки испытают то же, что советские люди в первые часы войны. Когда бомбы падали на мирные кварталы наших городов.

– Согласен с тобой, генерал, но ты сам же говоришь, что эту пушку нужно собирать. Потом, баллистика у неё наверняка специфическая. И даже для опытного артиллериста на таком расстоянии будет проблемой попасть из такой пушки даже в крупный населённый пункт. Это если твои ребята смогут её собрать и зарядить.

– Так для этого пленные немцы есть – зря, что ли, мы их кормим и нормально содержим. Не будут выполнять приказы, я на их охрану поставлю тех, кто прошёл через фашистский плен – они помнят отношение к ним охранников и быстро научат этих немцев любить СССР.

Идея Борзилова, сначала показавшаяся бредом, начинала мне нравиться. Если даже и не удастся эта безумная идея с обстрелом Кёнигсберга, то железнодорожный рейд всё равно принесёт большую пользу. Совершенно точно можно будет не ждать появления немецких дивизий с севера. Вся группа армий «Север» будет гоняться за блиндобронепоездами. В конце разговора я согласился с доводами генерала и дал добро на проведение операции «Прусский поход». Время уже поджимало, и мы завершили сеанс связи.

Больше я не стал ни с кем связываться, скоро будет темно, а нужно ещё проконтролировать качество маскировки артиллерийских полков РГК. Конечно, я поручил этим заняться своим сержантам по особым поручениям Якуту и Шерхану, и они уже несколько часов отслеживали, как полки и, что немаловажно, корректировщики огня маскировали свои позиции. Всё это так, но нужно своим глазом посмотреть всё ли сделано, чтобы немцы до последнего момента не заподозрили присутствия крупных сил русских в опасной близости от шоссе.

Прибыв в расположение 517-го гаубичного артполка РГК, я первым делом осмотрел огневые позиции – никаких нареканий по их маскировке они у меня не вызвали. Затем уже на последнем издыхании (дикая усталость от сегодняшнего дня брала своё), я направился в 525-й артполк. Как сомнамбула походил по огневым позициям, потом выслушал доклады Шерхана и Якута, последние два часа скрупулёзно обследовавших позиции корректировщиков и степень маскировки моего НП. Докладом такого специалиста, как Якут, был в целом удовлетворён, хотя не мешало бы сделать втык командиру 517-го артполка, подчиненные которого первоначально весьма халтурно замаскировали НП. Потом, конечно, после вмешательства моих сержантов, исправили все недочёты, но факт-то безответственности был налицо. Но сил, чтобы куда-то ехать, уже не было, тем более, по словам Якута, после проведения дополнительных работ даже профессиональный охотник не заметит, что из придорожной лесополосы за ним наблюдает не один десяток человеческих глаз. А такая оценка маскировочных мероприятий Якутом дорогого стоит.

Плюнув на всё, я поддался на уговоры Шерхана и с всё разгорающимся нетерпением направился к находящемуся невдалеке хутору польского фермера. Шерхан вместе с местным добровольцем, вступившим в бригаду Коссинского, несколько часов назад провёл с фермером определённую работу, поэтому нас встретили очень радушно. Ужин был великолепным, а кровать просто улёт. Настоящая панцирная, на такой я спал только в Москве. И это было как раз то, что сейчас требовалось моему измученному организму. Как только голова коснулась подушки, мозг отключился, и я провалился в глубочайший сон.

Глава 20

Нахождение в нирване, казалось, продлилось мгновение, проклятая действительность ворвалась в мой мозг глухими взрывами. А когда я подскочил и глянул на свой хронометр, донеслись и отдаленные гавкающие звуки стреляющих автоматических зениток «Бофорс». Эти знакомые ещё по временам Финской войны звуки сразу всё поставили на свои места. Немцы бомбили город Острув-Мазовецка, а поляки полковника Дзибальского своими средствами ПВО отбивались от наседавших самолётов люфтваффе.

«Что-то рановато фашисты начали, – подумалось мне, на часах было всего 4-25 утра. – И странно, что начали бомбить сразу город». Я предполагал, что немцы вызовут авиационную поддержку не ранее, чем наткнутся на наш заслон, и это произойдёт часов в 9 утра. Но фашисты, как обычно, действовали по своим правилам, и плевать они хотели на то, чего от них ожидал русский генерал. Я начал одеваться, когда в комнату вошёл Шерхан, занимавший вместе с Якутом и троими рязанцами смежное помещение. По помятости его формы можно было понять, что он спал одетым и, скорее всего, на полу. «Как истинный фронтовик, и побудка тоже боевая, – думал я, застёгивая ремень, – не все же генералы и спят на панцирных кроватях».

Лицо у старшего сержанта было тоже слегка помято, но ход мысли был, как у истинного ветерана, он невозмутимо предложил:

– Юрий Филиппович, может, перекусим, пока фрицы там развлекаются? Вчера местный куркуль много продуктов выделил, испортятся до обеда-то!

В выражении «фрицы» было что-то новенькое, и мне оно понравилось. А то всё штампы – фашисты, гитлеровцы, немцы, как в политических брошюрах, уши начинали вянуть. Улыбаясь про себя, я ответил:

– Давай, Наиль, мечи всё на стол! Только я выйду из дома на минутку – оправиться надо, заодно и посмотрю, что там фрицы с городом вытворяют!

С крыльца дома города не было видно, а самолеты, бомбившие его, заметить было можно. И опять это были вездесущие пикировщики. Вели себя «юнкерсы» довольно нерешительно, в пике они срывались редко, в основном делали противозенитные манёвры. У поляков действительно были весьма неплохие наводчики. За то небольшое время, пока наблюдал за бомбардировкой города, был сбит один «юнкерс». После этого остальное вороньё, беспорядочно побросав бомбы, ретировалось восвояси. Всего я насчитал девять самолётов. Так что завтрак прошёл идеально, почти как в мирное время, без всяких взрывов и стрельбы.

Идиллия прекратилась через полтора часа, когда я расположился на НП. Особо туда не спешил, перекусывал с чувством, толком, расстановкой, пока прибежавший посыльный не сообщил, что по рации поступило сообщение от разведчиков, оборудовавших свой секрет в 20 километрах от нашего расположения, что показалась колонна фашистов, в которой было довольно много бронетехники: шесть Т-3, девять Т-2 «Лукс», четыре самоходных противотанковых орудия «Панцерягер-1». Кроме этого, среди грузовых автомобилей двигалось с десяток бронетранспортёров «ханомаг». Боевым охранением этой колонны служили четыре бронеавтомобиля 222 и до взвода мотоциклистов. Эмблемы на технике говорили, что вся она принадлежит 9-й танковой дивизии вермахта.

Вот так-то, на нас двигалась не моторизованная дивизия СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер», а девятая танковая дивизия. Только я начал размышлять, лучше это для нас или плохо то, что гаубичные снаряды покромсают не элиту фашистов, а обычных танкистов, как над головой пронеслось несколько десятков немецких самолётов. И слава богу, они летели бомбить не нас, а многострадальный Острув-Мазовецка. Летело не меньше полка Ю-88. А следом чуть выше проплыл целый полк средних бомбардировщиков «Хенкель-111».

«Ни хрена себе, – завопило моё сознание, – тут никакое польское ПВО не справится с такой тучей стервятников». По-видимому, предыдущие действия польских ПВО так разозлили фашистов, что на город бросили целых два полка, пожалуй, лучших немецких бомбовозов. «Юнкерс-88» сочетал в себе качества горизонтального и пикирующего бомбардировщика и был гораздо совершеннее, чем его предшественник Ю-87 («штука», именно так его называли мои однокурсники в академии). Вот качество горизонтального бомбометания «юнкерсы» и показали, когда долетели до города. А так как они летели на довольно низкой высоте, ПВО полковника Дзибальского среагировать не успело. А затем к этому шабашу тёмных сил присоединились и «хенкели», и Острув-Мазовецка превратился в филиал ада. Поднимающийся над городом дым и пылевое облако подтверждало эту мысль.

Я уже начал про себя материть полковника Дзибальского, уговорившего меня позволить его отрядам разместиться в городе, когда тёмные силы пришли и к нам. А предвестником этого выступил артдивизион полковника Ломакина. Его огнём было встречено боевое охранение надвигающейся на нас 9-й танковой дивизии вермахта. После этого время, казалось, убыстрило свой бег. Немцы не растерялись из-за жёсткой остановки своего боевого охранения – вперёд выдвинулись танки и огнём начали прикрывать нескольких уцелевших мотоциклистов, которые, бросив технику, из кюветов и придорожных канав вели огонь в сторону позиций полка Ломакина. Все их бронемашины были уничтожены. Они горели, распространяя по округе едкий дым. Под его прикрытием четыре «двойки» сползли с шоссе и попытались по полю зайти во фланг остановившей колонну засаде. Нет, не зря на этом поле работали сапёры Ломакина, как танки ни крутились, уклоняясь от огня артиллерии, но два из них получили удар под дых – наехали на противотанковые мины. А затем их добили артиллеристы. После того как уцелевшие танки уползли обратно, всё вроде бы затихло. Танки горели, уцелевшие в первом огневом контакте мотоциклисты, выбравшись из канав, перебежками возвращались к основным силам, колонна невозмутимо стояла вдоль дороги. Фашисты, уверенные в своей силе, даже не попытались рассредоточить технику в колонне.

Через минуту мне стало понятно, почему. Не меньше эскадрильи лёгких бомбардировщиков «Дорнье-17» выскочило из облака и набросилось на позиции нашего полка. Но не тут-то было, этих летающих карандашей встретил поток свинца с земли. Стреляла не только зенитная батарея автоматических 37-мм пушек, четыре спаренных «максима» и два взвода крупнокалиберных пулемётов ДШК (шесть единиц), но были слышны и винтовочные залпы с земли. В этой встрече свинца и фанеры победил, естественно, свинец. Четыре «дорнье» рухнули на землю, остальные, побросав бомбы куда попало, опять скрылись в большом облаке.

За атакой «дорнье» на позиции полка Ломакина наблюдали несколько немецких офицеров. Они забрались на крыши грузовиков и оттуда в бинокли пялились на ожидаемое представление – бегство наглецов, преградивших им путь. Но не тут-то было, сбежали как раз не русские, а хвалёные асы Геринга. Вот после этого за полк Ломакина взялись всерьёз. И первую скрипку в этом взяла на себя немецкая артиллерия. Немцы всё-таки деятельные вояки. Пока моё внимание было приковано к действиям полка Ломакина, фашисты развернули чуть в стороне от дороги три полевые 105-мм гаубичные батареи. Поэтому для меня было неожиданностью, когда в расположении полка Ломакина начали возникать султаны взрывов артиллерийских снарядов. До этого по позициям полка работали только миномёты. А тут вдруг как прорвало плотину. Вскоре всё заволокло дымом, у немцев стали усиленно работать специальные 100-мм миномёты для постановки дымовых завес. Даже мне со стороны, где дыма не было, в стереотрубу сложно было разглядеть, что происходило на поле боя. Скорее всего, там работали сапёры – расчищали проход для своих танков.

Естественно, я приказал находящемуся со мной вместе в окопе радисту немедленно связаться с подполковником Ломакиным. Хотя у нас была довольно мощная рация, но это никак не удавалось, весь радиоэфир был забит помехами. Наверное, немцы специально загадили радиоэфир, и я даже догадывался, при помощи какого оборудования они это делали. Но этот ход фашистов был ожидаемым, поэтому отсутствие связи меня, да, впрочем, и предупреждённого заранее подполковника Ломакина вряд ли могли особо волновать. Неприятно, конечно, что нельзя дать совет, а главное, сообщить точные координаты немецких гаубичных батарей. Но подполковник калач тёртый и сам догадается, что дымовая завеса означает то, что немцы переходят к активным действиям, и наверняка под её прикрытием сейчас работают сапёры, расчищающие коридоры для танкового удара. А учитывая рельеф местности, мы ещё вчера с подполковником определили три коридора, по которым наиболее вероятен танковый удар немцев. Соответственно напротив каждого из коридоров были установлены по две противотанковые пушки. И не кабы какие, а, пожалуй, самые лучшие, которые у нас имелись – это были трофейные 50-мм противотанковые пушки. А то, что поддался эмоциям и хотел дать координаты гаубичных батарей, чтобы имеющаяся у Ломакина батарея трёхдюймовок вдарила по фашистским гаубицам, то это было бы нарушение моего же приказа – не стрелять артиллерией по полосе вдоль шоссе. Если бы у немцев в тылу начали взрываться снаряды, то, чтобы избежать напрасных потерь, они наверняка бы отвели не участвующие в операции силы назад, куда-нибудь в район Соколув-Подлески. И как бы там их достали наши гаубицы? Пусть думают, что у обороняющихся русских имеются только противотанковые орудия, не способные добить до стоящей в пяти километрах от места схватки автомобильной колонны.

А между тем операция немцев развивалась весьма энергично, к гаубицам присоединились САУ и многочисленные миномёты. А затем вперёд пошла бронетехника. Я насчитал не меньше батальона танков Т-2 и шесть самоходных противотанковых орудий «Мордер». А впереди всей этой шушеры двигались десять, пожалуй, лучших немецких танков Т-3. Пехотная поддержка этого железного кулака тоже была весьма солидной. Не меньше двух батальонов пехоты шли в наступление вслед за танками.

В начавшейся бойне я сквозь клубы дыма смог разглядеть только два эпизода этой яростной схватки. Один из них меня очень огорчил и заставил про себя ругаться матом. Ещё бы не ругаться, когда на моих глазах погибло пятеро красноармейцев. Смелые и рисковые были ребята, но обучены безобразно. Решили поохотиться на немецкую «тройку», а кроме смелости, тут нужно и умение. А эти пацаны с ручным пулемётом и гранатами, положив пехотную поддержку немецкого танка, решили уничтожить и само это стальное чудовище. А так как Т-3, лишившись пехотной поддержки, начал отползать, то ребята выбрались из окопа и начали его преследовать, чтобы подобраться на бросок гранаты. Делали это они довольно умело и наверняка бы уничтожили этот танк, если бы не одно но. Неопытные были пацаны, не знали, на что способны немецкие инженеры в разработке средств для убийства людей. На этом и погорели. «Оружие ближней обороны» было стандартным противопехотным оружием, устанавливалось на танк или самоходное орудие и обеспечивало ближнюю защиту боевой машины от пехоты противника. Использовалось вместо пистолетных портов, ослаблявших броневую защиту. Оружие представляло собой мортирку калибром 92-мм, заряжаемую разрывными зарядами. Она выстреливала небольшую гранату на высоту около трех метров, где та взрывалась, усеивая всё вокруг шрапнелью и металлическими шариками. Считалась очень эффективным средством для очистки близлежащего пространства от пехоты противника. Но то, что знал я, закончивший академию, не могли знать молодые ребята, совсем недавно призванные в армию, а бестолочи командиры не довели до пацанов эту информацию.

Второй эпизод, который я сумел разглядеть сквозь клубы дыма, наоборот, заставил сердце сжаться от радости и гордости за своих ребят. Наверное, рота немцев обложила группу красноармейцев, которых было не больше взвода. Хотя на этом участке не было немецкой бронетехники, но численное превосходство и опытность гитлеровских солдат не давали нашим ребятам даже шанса уцелеть. Больно было, но я заставил себя смотреть на предстоящую трагедию, чтобы пропитаться ещё большей злобой к фашистской сволочи. Чтобы не жалеть мразей, которых скоро будут кромсать наши гаубичные снаряды. Немцы уже начали скапливаться для решающего броска, когда с наших позиций раздался залп из не менее чем десяти гранатомётов, а затем еще один. Первый раз я видел, как наши бойцы применили переданное польскими союзниками вооружение, принадлежащее ранее их бывшей армии.

Полковник Тадеуш Коссинский рассказывал мне о лёгких 46-мм гранатомётах образца 1936 года, которые ему удалось спрятать вместе с другим вооружением полка. Этот потаённый склад был создан на одном из хуторов, перед тем как его полк перешел в советскую зону оккупации, где он и был интернирован вместе со своими солдатами. Естественно, я попросил полковника передать нам часть этого оружия, ведь нужно было вооружать многочисленных освобождённых пленных красноармейцев. Моя просьба была Тадеушем удовлетворена. Вот так и попали польские гранатомёты в полк Ломакина. И надо сказать, в увиденном мною эпизоде боя польские гранатомёты показали себя великолепно. Не менее половины немецких солдат были выведены из строя, а остальные, отстреливаясь, начали отходить под защиту своих танков. А затем на позиции полка Ломакина опять посыпались дымовые шашки. Под прикрытием всё уплотняющейся дымовой завесы немцы начали выводить свои обескровленные подразделения из боя. А пощипали немцев ребята подполковника Ломакина изрядно. Насчёт живой силы, конечно, было непонятно, но вот бронетехники вернулось хорошо если половина.

После отхода немцев артиллерийский обстрел глубины обороны нашего полка гаубицами прекратился, стало намного тише, но миномёты продолжали работать по опорному пункту. Дым тоже начал рассеиваться и вскоре я увидел ужасные последствия атаки немцев – все позиции противотанковых пушек были растерзаны, а сами орудия вдавлены в землю. Итак, у полка Ломакина остались против танковых атак только батарея трёхдюймовок, несколько 37-мм автоматических зенитных пушек и польские противотанковые ружья. Сколько осталось зениток и противотанковых ружей, я не знал – вчера вечером было четыре автоматические зенитные пушки и двенадцать ружей. Ясно было, что ещё одной такой атаки полк не выдержит.