За бортом подштармливало. Барометр медленно падал. Но не отметить итог операции и утопление японца было не комильфо. В кают-компании по традиции сначала спели «Варяга», причем канонический текст был опять несколько подправлен. Потом общество практически насильно всучило гитару Балку и затаилось в ожидании чего-нибудь новенького.

– Ну, как мне тут давеча, после купания, поведал товарищ поручик Ржевский, нас окружают замечательные люди, – издалека с цыганским заходом начал Балк, – я его, правда, заверил, что без боя мы все равно им не сдадимся, даже будучи окруженными.

Выдержав необходимую для усвоения материала паузу и переждав смешки офицеров, он подмигнул набычившемуся было Ржевскому. И тот быстро «оттаял», вспомнив, кто именно первым сунулся за ним в ледяную воду. Поручик наконец-то выбрал единственно верную реакцию на все анекдоты о нем, регулярно «придумываемые» Балком, – он начал тому подыгрывать и рассказывать их самостоятельно, от первого лица.

Василий, перебрав пальцами струны, задумчиво продолжил:

– Ну-с, раз общество настаивает, придется спеть. Но, товарищи, песня в этот раз будет не о море. Я, как вы знаете, временно списан нашим адмиралом на берег. Наверно, за слишком большую инициативность, – вздохнул Балк, подкручивая гитарные колки. – И, построив там бронепоезд, по примеру Всеволода Федоровича решил сочинить сему сухопутному крейсеру боевой гимн. Так что не обессудьте, сегодня не о море. Ну, по крайней мере, для начала:

По рельсам скаты грохота-али,Бронь-поезд шел в последний бой.А ма-ла-до-о-ва машинистаНесли с пробитой головой.

Руднев, услышав знакомую с детства мелодию, под которую и сам не раз слегка и не совсем слегка пьяным распевал «нас извлекут из-под обломков», подавился шампанским. Откашлявшись и промокнув бороду салфеткой, он мрачно уставился на автора-исполнителя, бормоча под нос проклятья по поводу «очередных Васиных выкрутасов».

В броню ударила шимо-оза,Погиб машинный экипаж,И трупы в ру-убке па-ра-во-озаДополнят утренний пейзаж.Вагоны пламенем объятыИ башню лижут языки…Судьбы я вызов принимаюПростым пожатием руки.

Так и не услышав упоминаний про танки, танкистов, болванки, «братишку КВ» и прочие анахронизмы из будущего, Руднев позволил себе расслабиться и теперь с интересом ожидал, как же дальше его неугомонный соратник изнасилует старую добрую песню.

Нас извлекут из-под обло-омков,Положат рядом на балласт,И залпы башенных орудийВ последний путь проводят нас.И полетят тут телегра-аммыРодных и близких известить,Что сын их бо-ольше не вернё-отсяИ не приедет погостить.

Слушатели, к удивлению Руднева, внимали певцу с неослабевающим вниманием. И без всякого намека на улыбки.

В углу заплачет мать-старушка,Смахнет слезу старик-отец,И молода-ая не узна-ает,Каков у парня был конец…А он на карточке смеё-отся,На полке, в рамке, возле книг,В во-ен-ной фо-орме, при пого-онахНо ей он больше не жених.

Как будто дождавшись окончания последнего куплета, прервав на полуслове вопрос кого-то из офицеров насчет башенных орудий, истошно зазвенели колокола громкого боя. Собравшиеся нестройной гурьбой понеслись из кают-компании по местам, создав короткую, но весьма плотную пробку в дверях.

Столкнувшись с Балком, Руднев – они оба уже не имели постоянных боевых постов по новому штатному расписанию крейсера и благоразумно пропустили вперед остальных офицеров корабля – «нечаянно» всадил ему в бок локоть и прошипел на ухо: «…предупреждать надо, ведь говорил же»…

С верхней палубы доносились частые выстрелы 75-миллиметрового орудия…

На мостике «Варяга» великий князь Кирилл погорячился, отдав вполне правильный по содержанию, но идиотский по форме приказ. Когда из темноты в семи кабельтовых от крейсера выступил еще более черный силуэт крупного судна, он решил для начала осветить неизвестного и приказал навести на него прожектора и противоминные орудия. Когда в луче света обнаружился здоровенный британский пароход, крадущийся в ночи без огней, Кирилл облегченно и разочарованно выдохнул и прокричал: «Огонь не открывать!» Увы, одно из 75-миллиметровых орудий правого борта было укомплектовано исключительно новобранцами, поскольку всех понюхавших пороху перевели на орудия калибром посолиднее, как более надежных.

Услышав «Огонь…», наводчик выпалил, не дожидаясь продолжения фразы. Его примеру последовали еще несколько канониров. Теперь неизвестный пароход парил, получив с пяти кабельтовых десяток мелких бронебойных снарядиков. С его мостика истошно щелкали что-то морзянкой, а кто-то в панике спускал с кормы шлюпку, пытаясь по талям в нее спуститься.

– Твою ж маму… Угораздило! Британец… – Петрович в сердцах схватился за голову.

На обследование несчастного нейтрала отправилась досмотровая партия под командой Балка со строгим приказом Руднева: «Найди контрабанду во что бы то ни стало! Если ее там нет – захвати остатки своей взрывчатки, или хоть пушку с „Варяга” свинти и оттарань к ним, но обеспечь мне легитимный повод для открытия огня!»

На беглое ознакомление с содержимым трюмов парохода у русских моряков ушло примерно полчаса, по прошествии которых сгрызший на мостике «Варяга» ногти по локоть Руднев понял, что все в порядке. Это было ясно и без доклада, по одной довольной улыбке сидящего на носу возвращающегося катера Балка, освещающей море по курсу катера лучше любого фонаря и, мягко говоря, резко контрастировавшей с мрачной миной на физиономии сидевшего рядом с ним капитана английского трампа.

– Ну? Подбросил динамит? – прошипел Руднев, утащив Василия в штурманскую рубку.

– Не пришлось, Федорыч! Наш клиент! Ну, а как вы тут, на мостике, думаете, с чего бы они без огней шли? Видели же, что их вот-вот крейсер протаранит. С душком сей торговец, причем с душком зело интересным. Пятнадцать пушек производства Виккерса, калибр 190 миллиметров. Со станками, щитами казематными, прицелами и всем, что к этому прилагается. Но, кроме того, еще и с боекомплектом. Плюс ко всему этому великолепию почти половина трюма десятидюймовых снарядов того же производителя и несколько, вроде четыре по бумагам, но визуально не успел проверить, ствола того же калибра. Эти, правда, без станков.

– Погоди. С калибром-то не напутал, мазута сухопутная? Совсем на паровозе от наших морских реалий отвык. Ну, десять дюймов еще, может, и поверю. Но 190 миллиметров…

– Пургу не гони, превосходительство. Я за свои слова отвечаю.

– Вась. Не могли британцы сюда это послать. Если ты прав, то это их новейшие орудия, только-только в серию запущенные. Их лишь для пары чилийских броненосцев – «Либертад» и «Конститусьон» – успели изготовить. От них потом заказчик отказался, у них с Аргентиной совместное разоружение, понимаешь. Бритты их, переименовав в «Свифтшур» и «Трайэмф», себе забрали. Хотя им они нужны, как зайцу стоп-сигнал. Чтоб только Россия не перекупила[14]. Так что это все бред какой-то…

– Подожди в бутылку лезть. Не въезжаешь – на, убедись. Я тебе специально документы на груз этого «Капштата» прихватил. А хочешь, давай шкипера кликнем, Фома неверующий, – перебил адмирала довольный собственной предусмотрительностью Балк, – любезный мистер Дженкинс так суетился и лебезил, что даже спрашивать не пришлось, сам отдать предложил. Ты не представляешь, как позитивно влияет на капитана парохода с военной контрабандой нестандартное пробуждение.

– Давай сюда бумаги. Так-с, полюбопытствуем… – пробормотал себе под нос Руднев, пытаясь разобраться в казуистике грузовых коносаментов. – И в чем, собственно, заключалась нестандартность пробуждения сего достойного сэра?

– Ну, когда тебя будит будильник, звенящий на прикроватной тумбочке, – это стандарт. А когда бронебойный снаряд, выносящий этот будильник сквозь переборку вместе с тумбочкой – это немного бодрит… Да я его еще на пушку взял. Как взошел на борт, сразу заорал, что их русская разведка от самого Саутгемптона пасет.

– А почему от Саутгемптона, как догадался? – поинтересовался великий князь.

– Порт приписки прочитал под названием судна, когда швартовались. И я решил, что…

Внезапно рассказ Балка был прерван яростным ударом по углу стола тростью Руднева. Стальной штурманский стол добротной американской выделки испытание выдержал. А вот гордость владивостокских краснодеревщиков раскололась пополам. Вслед за этим последовал сложносочиненный ряд не вполне парламентских, многоэтажных выражений по адресу Британии, ее короля Эдуарда, адмиралтейства, Виккерса, Армстронга и муд… мужиков из-под шпица в Петербурге. А также Бенкендорфа с Бостремом в Лондоне.

Отведя душу, контр-адмирал соизволил-таки снизойти до объяснений приступа ярости Балку, Степанову, великому князю и Зарубаеву, примчавшимся на рудневскую матерщину. Судя по документам, британский флот отказался от двух броненосцев, построенных для Чили и первоначально не востребованных заказчиком, в связи с отказом Аргентины от покупки двух броненосных крейсеров. Этим соблюдался договорной баланс в морских вооружениях двух стран. Однако сейчас фирмы-строители, предварительно разоружив, продавали их для «коммерческого использования»… один чилийцам, а второй – аргентинцам! Формально, так как они не числились боевыми кораблями, Британия, будучи гарантом аргентино-чилийского договора, умывала руки, тем более что даже при их вводе в строй военно-морских флотов республик баланс морской силы между Сантьяго и Буэнос-Айресом сохранялся.

Только вот все их артвооружение оказалось почему-то закупленным Японией! Где именно теперь могли «всплыть» сами броненосцы и насколько «коммерческим» будет их использование японским Императорским флотом, Руднев предложил домыслить собравшимся самостоятельно. После чего, еще раз взглянув в документы, уже более спокойным голосом добавил:

– Кстати, если пушечки на трампе именно виккерсовские, принадлежат они конкретно «Трайэмфу». Поскольку его эта фирма строила. А на армстронговском «Свифтшуре» – там и орудия от Армстронга. Артсистемы главного калибра у этой парочки вовсе не идентичны у разных производителей. И нам, стало быть, повезло: на «Корейце»-то тоже виккерсовская дсятидюймовка. Так что, хоть и есть у них отличия, но при замене ствола работы по станку всяко меньше будет, чем с армстронговской, так я думаю.

Приз решили отправить во Владивосток проливом Лаперуза. Тем более что угля на британце было достаточно. Да, дольше, зато и риска нарваться на японцев гораздо меньше. Новые орудия и второй боекомплект для десятидюймовки «Корейца» такого крюка стоили. Командовать переходом трофея Руднев отправил Беренса.

Дальнейший путь проходил на удивление гладко. Океан как вымер – видимо, японцы после столь впечатляющей демонстрации задержали в портах все уходящие суда и как-то сумели предупредить остальные, но возможно, что все было проще – свежая волна и сильно ухудшающая видимость дымка, временами переходящая в густой туман, сыграли свою роль.

Проход на рассвете через Сангар потрепал нервы экипажу, застывшему на боевых постах в ожидании возможной встречи с крейсерами Камимуры, но и здесь все обошлось. Благодаря ползшему полосами туману, их, скорее всего, вообще не заметили с берега.

Руднев гнал крейсер как наскипидаренный, чутье подсказывало, что его место сейчас во Владивостоке, а не поблизости от столицы Страны восходящего солнца. Увы, дурные предчувствия его не обманули. На пирсе встречать «Варяг» собрались лучшие люди города, но с далеко не лучшими новостями. Японцы высадились в Бицзыво…

* * *

Несмотря на истошные телеграфные предупреждения Руднева о месте будущей высадки, армейское командование соизволило выделить для патрулирования Бицзыво лишь две сотни казаков при двух орудиях. Эти две 87-миллиметровые пушки и устроили высаживающейся японской пехоте двухдневную кровавую баню. Сначала их артиллеристы гранатами, прямой наводкой, повредили мелкосидящий транспорт, который решил подойти поближе к берегу. Затем они почти сутки шрапнелью приветствовали любую попытку высадиться со шлюпок, уже с закрытых позиций. Хотя эффективность такого способа стрельбы оставляла желать лучшего из-за низкой обученности расчетов, брести по пояс в воде к берегу под градом шрапнельных пуль не получалось.

Ответный огонь с моря японских канонерок и крейсеров вслепую по берегу не имел никакого результата, кроме выброшенных на ветер боеприпасов. Потом, по исчерпании шрапнельных снарядов, батарейцы выпустили остатки гранат по уже высадившимся японцам. И наконец, в последней, отчаянной попытке сбросить десант в море упряжки вынесли орудия на прямую наводку для того, чтобы расстрелять по японской пехоте последнее, что осталось в передках – картечь. Но это яростное усилие русских артиллеристов вкупе с атакой конной лавы было легко парировано японским флотом, поддерживающим высадку.

Для уничтожения столь досадивших им пушек, показавшихся наконец-то на глаза, японцы не пожалели даже трех залпов двенадцатидюймовок «Фудзи». Хотя это было скорее психологическое воздействие как на противника, так и на своих солдат – вести огонь по русским броненосец не мог, слишком близко те подошли к японцам. Но флоту надо было оправдаться перед армией за постоянный срыв перевозок и потерянные грузы. И «Фудзи», по личному приказу Того «поддержать армию при малейших признаках сопротивления на берегу», стрелял по отсутствующим русским тылам.

Действенную же поддержку пехоте оказали канонерки. Под градом крупнокалиберных морских снарядов русские орудия успели выпустить по паре картечных зарядов, после чего были перемешаны с землей вместе с лошадьми и расчетами. Когда остатки отряда вышли в расположение русских войск на Цзиньчжоуском перешейке, среди пяти десятков человек выживших было лишь трое артиллеристов…

Два дня. Казалось бы, что они могут значить в масштабе войны? И стоило ли погибать в безнадежном бою двум сотням бойцов против целой армии? Но грядущие события показали, что судьба Порт-Артура была во многом предрешена именно этим боем.

* * *

Японцы быстро продвигались в строну Артура, до его блокирования с суши оставались считаные дни. Вернее сказать, битва за перешеек еще не началась только потому, что карты противнику несколько спутали задерживавший выгрузку тяжелого вооружения штормовой ветер и… адмирал Макаров.

На следующий день после начала массовой высадки врага в Бицзыво Степан Осипович имел неприятную встречу с генералом Стесселем. Командующий гарнизоном Артура никак не мог взять в толк – как это при наличии эскадры в семь исправных броненосцев наш флот смог допустить десант японцев. Так и не сумевший объяснить ему разницу между блокированным и свободным фарватером, Макаров приказал ночью атаковать скучившиеся в бухте Энтоа транспорты всем, что сможет выйти в море.

Сам адмирал поначалу намеревался идти в бой на «Новике». Кто-то из моряков даже посчитал это признаком его душевного надлома, «заявкой на геройскую гибель, которая все спишет». Но тут всех изрядно удивил командир единственного броненосного крейсера первой эскадры каперанг Роберт Николаевич Вирен. Теоретически, по паспортным данным, «Баян», далеко не мелкий крейсер, никак не мог просочиться сквозь игольное ушко, оставшееся после затопления «Фусо». Но устроив двухдневный аврал команде по выгрузке угля, боезапаса и вообще всего, что не было приклепано к корпусу намертво, Вирен с помощью двух буксиров смог, буквально обдирая краску на борту, протащить свой облегченный крейсер через проход.

В сумерках «Баян» на внешнем рейде авралил, принимая обратно с барж боезапас и уголь, а Вирен, яростно жестикулируя, уламывал Макарова выбрать его в качестве флагмана. Все же лишние семь дюймов брони в суматохе ночного боя предпочтительней для выживания адмирала, чем пяток дополнительных узлов «Новика». Тем не менее заставить Степана Осиповича лишний раз не рисковать собой смог только наместник, который уже собирался выезжать в Мукден, дабы координировать действия русских вооруженных сил в случае блокады крепости. Поначалу Алексеев попытался вообще запретить Макарову вести крейсера в бой. Риск действительно был весьма велик. Однако тот ответил просто и лаконично: «Моя похлебка, Евгений Иванович, мне и расхлебывать!»

Разнутренный Стесселем и ощущением личной ответственности за происшедшее, понимающий, что успех третьей закупорочной операции Того – это следствие его недогляда и упрямства, – предупреждал же Руднев! в результате все усилия трех месяцев пошли насмарку, – Макаров был просто вне себя. Дать решительный бой японцам сразу по вступлении в строй завершающих ремонт кораблей теперь он не мог. Вдобавок японцы получили вожделенный шанс обложить крепость с суши и начать обстрел наших кораблей в гавани. Точь-в-точь как они разобрались с адмиралом Тингом! Поэтому не удивительно, что, памятуя о печальном конце незадачливого китайского предшественника, Степан Осипович рискнул пойти ва-банк, поставив на карту все, что только сумел наскрести.

Удивительно другое. Такого разворота событий совершенно не ожидал адмирал Того со своим вышколенным штабом. В противном случае исход дела у Бицзыво мог бы стать совсем иным. Да и охранять Артур оставались исключительно старые минные крейсера и клиперы. Реши японцы в эту ночь окончательно, наглухо заблокировать и для верности заминировать проход в гавань Артура, им бы это, скорее всего, удалось…

* * *

Всего для ночной атаки выделялись: пять крейсеров: «Баян», «Аскольд», «Новик», «Диана» и «Паллада»; канонерки: «Гремящий», «Отважный», «Гиляк», «Бобр», кое-как на скорую руку подлатанный «Манджур» и все семнадцать исправных эсминцев. В роли головного дозора выступал быстроходный, но почти безоружный «Лейтенант Бураков»[15].

Даже после снятия шести 47-миллиметровых пушек на этот маленький кораблик не удалось всунуть ничего, кроме одного 75-миллиметрового орудия на корме. Поначалу планировали заменить и торпедный аппарат, к которому остались всего две «родные» мины Шварцкопфа, на снятый с «Победы» – броненосцы стали для миноносников просто неисчерпаемым источником малокалиберной артиллерии и торпедных аппаратов, но с «Бураковым», увы, не успели. Да и перевооружать разведчика – значит давать ему лишний соблазн ввязаться в бой. Зато скорость в тридцать пять узлов по паспорту, а по факту сейчас тридцать три, гарантировала, что никто из оппонентов под японским флагом не сможет его настигнуть. Отпрыск верфи «Шихау» был идеальным разведчиком и посыльным. Но… лишь до первого снарядного попадания…

По обнаружении противника атаковать японские корабли охранения в лоб должны были «Баян» и «Аскольд» с четырьмя миноносцами отечественного производства каждый и все наличные канонерки. Строго говоря, Макаров использовал идею Того по отвлечению охранения на живца, поскольку основной удар по транспортам должны были нанести идущие в обход «Новик», «Паллада» и «Диана». Они, каждый с приданными им истребителями, должны были, не ввязываясь в перестрелку, обойти японские корабли и атаковать транспорты с флангов, когда их охранение будет связано боем с наносящей лобовой удар группой.

Из записок Руднева, переданных через Банщикова, Макаров позаимствовал еще пару идей – систему ночного опознавания и «лидирование» миноносцев в атаке быстроходными крейсерами второго ранга. Правда, крейсер второго ранга был всего один, «Новик», но зато приданы ему были четыре лучших шихауских эсминца, имеющих по три торпедных аппарата вместо двух и, благодаря наличию полубака, вполне мореходных. «Палладу» и «Диану» сопровождали два и три истребителя соответственно.

Система опознавания русских кораблей была проста как табурет: на каждый корабль устанавливались по два фонаря, с красным и зеленым фильтром. В ответ на запрос – два красных моргания – свой должен был или ответить тремя зелеными, или не жаловаться на «дружественный огонь». Теперь все это предстояло проверить на практике.

Первыми из гавани незадолго до заката потянулись «Новик» с эскортом из «Бдительного», «Бесстрашного», «Беспощадного» и «Бесшумного». Для начала они на полном ходу кинулись на маячившую на горизонте четверку японских миноносцев. Это шоу происходило почти каждый день: ближе к вечеру адмирал Того благоразумно отводил свои броненосцы и крейсера подальше от русских миноносцев. Вскоре после этого «Новик», а иногда и «Аскольд» начинали гонять оставшуюся без покровительства японскую мелюзгу, наблюдающую за рейдом. Мелюзга, в свою очередь, пользуясь преимуществом в ходе, отбегала подальше, пытаясь заманить изрядно надоевшего им «Новика» под орудия своих бронепалубных крейсеров, которых артурцы прозвали «собачками».

Но от них уже удирал сам «Новик», тоже имевший пару узлов в запасе. Сегодня все пошло примерно по тому же сценарию, но японцы в вечерней дымке не углядели, что после часовой погони «Новик» и миноносцы ушли не в сторону гавани Артура. Под прикрытием этой чехарды из гавани вытягивались новые действующие лица и исполнители. Выйдя на внешний рейд, они разобрались по отрядам и разными курсами и скоростями двинулись навстречу судьбе.

* * *

Как известно, нигде не врут так много, как в любви и на войне. А уж после ночного морского боя начала прошлого века – без радаров, кинокамер и других средств объективного контроля… Каждый командир эсминца, выпустивший торпеду по мелькнувшему в темноте силуэту, не ответившему на запрос позывных, докладывал, что попал. Если просуммировать все доклады с обеих сторон, то японские транспорты были потоплены все, причем некоторые раза по два, а отряд Макарова был уничтожен трижды. На самом деле русские истребители добились всего четырех торпедных попаданий в транспорты.

Группа, наносящая лобовой удар, выполнила свою работу сполна. «Лейтенант Бураков» подманил погнавшиеся за ним «Оборо» и «Акебоно» поближе к «Баяну» и «Аскольду». Утопить шустрых японцев не удалось, но «Оборо», получив шестидюймовый снаряд, больше в драке не участвовал. На этом организованная часть боя закончилась. Началась общая свалка. С японской стороны подходили все новые и новые корабли, а русские теряли друг друга в темноте. Отряды распались, и дальнейший бой вели фактически уже одиночные корабли.

Для японцев неприятным сюрпризом стало появление «Баяна» с его восьмидюймовками. О присутствии в месте высадки русского броненосного крейсера японцы узнали только тогда, когда Вирен одним попаданием нокаутировал приданный третьему боевому отряду[16] авизо «Тацута». Его командир принял большой крейсер за свой, не ответил на запрос позывных и, получив с десяти кабельтовых один крупный и четыре средних снаряда, с обширными затоплениями покинул поле боя.

Четыре японские «собачки», огрызаясь, медленно отходили под давлением более крупных и сильнее вооруженных «Баяна» и «Аскольда», поддерживаемых канонерками и атаками русских миноносцев. Но подоспевшие к месту свалки «Якумо» с «Адзумой» напомнили Макарову, что роль его отряда – отвлечение внимания кораблей охранения, чем он и занялся. По сигналу с «Баяна» – серия красных и белых ракет – все быстроходные корабли стали отходить в сторону моря. А канонерки и поврежденные миноносцы попытались удрать в Артур под берегом. Итогом этой фазы боя стали многочисленные повреждения кораблей артиллерией с обеих сторон. Торпедных попаданий не зафиксировано.

Первый корабль русские потеряли именно в это время, когда не успевший уйти на мелководье «Бобр» после жаркого артиллерийского боя был потоплен «Кассаги». Из экипажа спаслось четырнадцать моряков, с рассветом их подобрали с обломков и торчащего из воды рангоута канонерки японцы, и еще восемнадцать, добравшихся до берега на последнем, чудом сохранившемся весельном катере. Из девяти офицеров корабля уцелели лишь получившие легкие ранения командир Александр Александрович Ливен и мичман Георгий Сигизмундович Пилсудский. Они и еще семь здоровых или легко раненных матросов, высадив остальных, имевших более серьезные раны и ожоги, на берег, смогли через два дня добраться на своей изрядно текущей шлюпке до Дальнего. Оставшиеся на берегу моряки попали в плен. Срочная медицинская помощь для троих оказалась без преувеличения спасительной…

«Тацуте», дабы не пойти ко дну, пришлось в итоге выброситься на берег. Маленькому кораблику при этом несказанно повезло. В темноте, с разбитыми навигационными приборами, он умудрился приткнуться к покрытому мелким галечником пляжу. Утром его офицеры и матросы с изумлением поняли, что окажись удача не на их стороне, кораблю однозначно пришел бы конец. Вдоль берега, около стоявшего на мели полузатопленного авизо, метрах в тридцати от левого борта и почти что под самым правым, из воды торчали обнаженные отливом верхушки крупных камней. Наткнись «Тацута» на такую скалу на ходу – и до конца войны корабль в строй уже не вернулся бы. И это в лучшем случае.

По такому счастливому случаю были немедленно уничтожены все уцелевшие на борту запасы сакэ и коньяка. Увы, судьба впоследствии жестоко посмеялась над возликовавшими японскими моряками, и лучше бы было их кораблику быть разбитым о камни сейчас, когда у его экипажа были все шансы на спасение…

Следующим в схватке с японскими визави погиб миноносец «Стройный». Экипаж его был спасен систершипом – «Страшным», поспешившим после этого выйти из боя. Японцы чудом смогли удержать на плаву получивший минное попадание «Синономе». Похоже, что оно было случайным или даже японским, по крайней мере, никто из русских миноносников на это деяние не претендовал. Но главным итогом всей этой рубки было то, что почти все боевые корабли японцев рванулись в сторону разгоравшейся стрельбы, оставив конвоируемые транспорты без охраны.

Это позволило ударной группе во главе с «Новиком» подойти на расстояние торпедного выстрела к транспортам и подорвать четыре из них. Три записали на свой счет миноносцы, еще один – заслуга самого «Новика». Увы, после первого же взрыва мины отряд был атакован крейсерами «Акаси» и «Нийтака» при поддержке шести миноносцев. Не слишком прицельно расстреляв оставшиеся в аппаратах торпеды, русские предпочли отойти за явным преимуществом японцев. Более скоростные, по крайней мере, по всем справочникам, японские дестроеры не смогли догнать своих русских коллег. Или, скорее, поостереглись лезть под орудия «Новика».

«Паллада» с тремя миноносцами вообще не нашла японские транспорты и на рассвете вернулась в Порт-Артур, не выпустив ни одного снаряда или мины. Именно этот «успех», судя по всему, и привел к замене Макаровым ее командира Сарнавского на кавторанга Ливена. «Диана» же не вернулась совсем…

Обстоятельства последнего боя «богини охоты» – прозвище «сонной богини» было прочно похоронено – стали известны в общих чертах из доклада сопровождавшего ее «Выносливого», кое-как доползшего до Порт-Артура на последних лопатах угля в полдень следующего дня. Бывшего же с ним в паре «Грозового» в Артуре дождались не скоро – поврежденный корабль под командованием дважды раненного, но так и не ушедшего с мостика кавторанга Шельтинга смог добраться лишь до Дальнего, где и был немедленно введен в док.

Но первые достоверные подробности славного дела «Дианы» русские узнали от бывшего в этом бою старшим офицером крейсера Семенова, сумевшего бежать из японского плена и добраться через Сайгон на эскадру Чухнина…

Назначенный Макаровым командиром «Дианы» вместо оскандалившегося Залесского капитан первого ранга Иванов 1-й транспорты противника нашел. Более того, он идеально провел атаку, в которой миноносцы добились двух торпедных попаданий, увы – в один и тот же транспорт, быстро исчезнувший с поверхности моря. Сама «Диана» повредила второй, притопившийся по верхнюю палубу. Но после опустошения всех минных аппаратов и появления в темноте силуэтов явно боевых кораблей Семенов спросил:

– Ну что, Николай Михайлович, ворочаем к Артуру? Мины все выпущены. Кроме одной в носовом минном отделении, но Мяснов докладывает, что с ней проблемы, воздух травит. Сейчас ремонтируют. Как быстро управятся, сами не знают.

После недолгой паузы последовал спокойный ответ командира:

– Рано, Владимир Иванович. Пусть наши артиллеристы еще поработают, полагаю, что вполне успеем пару-тройку их транспортов продырявить хорошенько.

Иванов решительно повел свой крейсер дальше в глубь растянувшейся группы японских транспортов. Его двенадцать шестидюймовок и восемь трехдюймовок вели беглый огонь по любой мелькавшей в темноте тени. Единственной видимой наградой для артиллеристов стал взрыв, осветивший полнеба после попадания одного из их снарядов. Небольшой транспорт «Коба-Мару», перевозивший боеприпасы для артиллерийских парков второй армии и запас инженерной взрывчатки, разнесло в пыль. С полдюжины трампов и их грузы пострадали от «стрел» «охотницы» не столь эффектно, но тоже довольно серьезно. Впрочем, далеко не все транспорты получили снаряды собственно с «Дианы». В неразберихе ночного боя японцы, атакуя русский крейсер в гуще своих купцов, и сами не один раз всаживали снаряды в свои корабли и суда…

Давно пропали в темноте сопровождавшие крейсер миноносцы, зато то с одной, то с другой стороны начали вылетать в атаки на одинокий крейсер японские истребители. Их атаки удавалось отбивать без потерь, но когда подоспела пара крейсеров Четвертого боевого отряда, «Нанива» и «Такачихо», стало хуже. Они тоже рванулись было в бой с «Баяном» и «Аскольдом», но отстали от более быстроходных и современных коллег. Потом изменили курс и пошли на взрывы торпед, выпущенных отрядом «Новика». И вновь не успели к делу. Но в результате своих метаний оказались неподалеку от залива, где бесчинствовала «Диана».

Какое-то время артиллеристам «богини» удавалось совмещать обстрел атакующих миноносцев и перестрелку с бронепалубными крейсерами, но в конце концов одиночный корабль, подвергавшийся постоянным атакам со всех сторон, получил закономерную торпеду от подкравшегося в темноте «Муракумо». Иванов попытался уйти, направив раненый крейсер в ту часть горизонта, откуда никто по нему не стрелял, стараясь оторваться от противника. Но «рано» уже превратилось в «поздно»…

По трагической, как часто бывает на войне, случайности курс, выбранный Ивановым, выводил «Диану» прямо к тому месту, где, тихо покачиваясь на зыби, стоял на якоре «Фудзи». Командир броненосца, капитан первого ранга Мацумото, мудро решил не рисковать своим слишком ценным для Японии броненосцем в ночном бою. Он уже дважды корректно, но твердо отказал главному артиллеристу броненосца в просьбе об открытии огня.

Но когда комок стреляющих друг по другу кораблей сам покатился в их сторону, ему поневоле пришлось принять участие в деле. Командир «Фудзи» неверно истолковал поворот русского крейсера. Ему показалось, что там разглядели в темноте его броненосец, на котором только-только развели пары, и идут на него в минную атаку.

Первый залп «Фудзи» лег перелетом за кормой «богини». Среди пяти всплесков от шестидюймовок как две корабельные сосны среди кустов выделялись взрывы снарядов носовой башни главного калибра. На противостояние двенадцатидюймовым снарядам проектировщики крейсеров русского флота не закладывались. Да и невозможно в принципе защитить корабль в шесть с небольшим тысяч тонн от попаданий снарядов такого калибра.

Иванов понял, что не зря перед боем переоделся в чистое…

Уйти на скорости двенадцать узлов, ибо после подрыва торпеды с заклиненным правым валом больше дать было невозможно, попросту нереально. Сзади настигает пара крейсеров, миноносцы атакуют практически со всех сторон, а отбиться от броненосца, перекрывающего единственный путь к спасению, тем более не получится. Остается только попытаться продать свою шкурку подороже и доказать японцам, что канлодка «Кореец» в русском флоте – отнюдь не исключение из правил. «Жаль, что мы перезарядить носовой аппарат так и не смогли…» – посетовал Иванов собравшимся возле него офицерам.

Последний известный приказ командира корабля был «Рулевому – таранить корабль слева по курсу! Минерам – сразу после тарана взорвать крейсер! Команде – спасаться по способности». Но, увы, повторить подвиг «Корейца» «Диане» не удалось. Вторым залпом главный калибр «Фудзи» накрыл русских, и боевая рубка крейсера перестала существовать, исчезнув в вихре взрыва со всем содержимым. Вместе с командиром погибли лейтенант Иванов, мичманы Дудоров, Кайзерлинг и Савич. Но…

К ужасу японцев, неуправляемый корабль, как гигантская торпеда, продолжал двигаться в сторону броненосца, невзирая на град снарядов среднего калибра.

Шестидюймовые подарки с броненосца и крейсеров исправно сносили с палубы пушки, в двух местах на спардеке умирающей «Дианы» занялись пожары, а сквозь дюжину пробоин в трюмы медленно, но верно поступала вода. Но ни остановить, ни утопить крейсер за такое короткое время средним калибром невозможно. Только пятым залпом двенадцатидюймовок, проделавшим огромную пробоину в скуле крейсера, удалось сбить импровизированный брандер с курса. Но все равно на броненосце, от греха подальше, расклепали якорные цепи и дали полный назад, не желая повторить судьбу «Асамы».

Величественно, как и подобает небожительнице, «Диана», плавно замедляясь, прошла в каком-то кабельтове от «Фудзи»…

Крейсер был обречен. Вести огонь могли две шестидюймовки левого, обращенного от броненосца, борта. Под командованием минного офицера мичмана Щастного, заменившего в плутонге смертельно раненного осколками Унгерн-Штернберга, они продолжали выпускать снаряд за снарядом в находившийся ближе всех «Такачихо».

Под занавес драмы в атаку на ярко пылающий крейсер вылетел крохотный миноносец № 63 под командованием лейтенанта Накамуры. Хотел ли он отличиться, приняв участие в потоплении уже обреченного врага, или искренне хотел защитить броненосец – останется навеки неизвестным. В любом случае идея эта оказалась неудачной. Стоило его кораблику мелькнуть в луче прожектора, освещавшего умирающую «Диану», как все способные обстреливать его шестидюймовые орудия броненосца без команды с мостика перенесли огонь на «атакующий русский миноносец»…

Не успев показать позывные, «шестьдесят третий» исчез в облаке взрыва. Кого утопили бравые комендоры «Фудзи», стало ясно только с восходом солнца по подобранным на месте гибели спасательным кругам.

«Диана» ненадолго пережила отважный кораблик, завалившись на истерзанный правый борт, в который минуты за три до этого попала одна из двух выпущенных с «Фудзи» мин. Реквиемом по кораблю стал последний выстрел уцелевшей трехдюймовки. Неизвестный комендор всадил снаряд прямо в мостик японского броненосца. Осколками щепы были легко ранены три человека, включая командира корабля.