Наибольший успех имел рассказ о некоем английском офицере, присланном из Туманного Альбиона учить османских артиллеристов. Большинство из присутствующих принимали в недавней войне с турками непосредственное участие, а потому слушали с неослабным вниманием.

— Так вот, господа, — с самым серьезным видом рассказывал Будищев. — Приняли британца со всем возможным почетом, даже приставили к нему слуг, в том числе и женского полу. И, как водится, одна из таких служанок оказывала белому господину столь явное благоволение, что он не устоял. Не желая ударить в грязь лицом перед представительницей Азии и посрамить тем самым Европу, достопочтенный сэр очень старался и был несколько раз удостоен крика: «Карабучо!»

— А что это значит? — удивился Майер, имевший некоторое представление о восточных языках.

— Англичанин решил, что это похвала, — пожал плечами Дмитрий. — И на ближайших учениях, решив похвалить своих турецких подчиненных, тоже крикнул: «Карабучо!»

— И что же случилось?

— К нему подошел переводчик и удивленно спросил: почему белый господин сказал, что топчи[7] сунули снаряд не в ту дырку?

Некоторое время захмелевшие слушатели молчали, пытаясь понять, в чем соль. Первым догадался, как ни странно, скромняга Берг и, прикрыв рот рукой, скорчился от хохота. Затем за ним последовали остальные, и только барон фон Левенштерн с недоумением переводил взгляд с одного смеющегося на другого, пытаясь понять, что же их так развеселило.

— Ох, уморил, разбойник! — вытирая невольно выступившие слезы, простонал сотник. — Так их, сукиных детей, что турок, что англичан, попили они нашей кровушки, аспиды.

Справедливо имевший славу первого полкового остряка, Бриллинг поначалу смеялся вместе со всеми, но затем, отчего-то почувствовал себя уязвленным. Выпей хорунжий хоть немного меньше, он, вероятно, сумел бы скрыть свои чувства, но теперь не имел сил унять антипатию, которую он подспудно чувствовал к этому странному моряку. Как будто они встречались прежде при каких-то неприятных обстоятельствах, но он никак не мог припомнить, при каких именно.

— Кстати, господа, — попытался он вернуть к себе внимание новой историей. — Совсем недавно до меня дошли слухи, что одна дама, с которой я был близко знаком прежде, поступила в сестры милосердия и отправилась в наши края с миссией Красного Креста.

— И кто же эта таинственная дама? — скривил губы в недоверчивой усмешке Майер.

— Офицерская честь не позволяет мне открыть ни ее имя, ни титул, — подпустил туману хорунжий. — Скажу лишь, что она принята в свете и ее отец занимает высокое положение при дворе.

— И насколько близко вы были знакомы?

— Я бы сказал, более чем.

— Уж не хотите ли вы сказать, что эта дама последовала за вами?

— Именно так. Посудите сами, зачем ей покидать свет и ехать к черту на рога, если только не по зову сердца?

— Ах вы, проказник! Так у вас был роман?

— Увы, мой друг. И именно этот, как говорили в старину «марьяж», и стоил мне карьеры. Да-да, ее папаша отчего-то взъелся на меня, и мало того что отказал от дома, так и похлопотал, чтобы предмет страсти его обожаемой дочери убрали из Петербурга. Но, как видите, его усилия пропали втуне.

— Великосветская дама с титулом и высокопоставленным отцом, кто же это мог быть? — задумался вслух Майер.

— А я слышал, что ваше благородие вылетели из гвардии за скандал в ресторане, — с кривой усмешкой заметил Будищев.

— Что?! — вскинулся Бриллинг.

— Говорили еще, что какой-то купец лейб-гусара не то по матушке послал, не то сразу в бубен зарядил…

Большинство из присутствующих были изрядно навеселе, а оттого не сразу поняли, о чем говорит кондуктор. И прояви хорунжий больше выдержки, ему наверняка удалось бы обратить все в шутку или обернуть слова моряка против него самого, но в этот момент он узнал давнего обидчика и, против своей воли, вскочив с места, крикнул:

— Так это ты?!!

— Признали кого, ваше благородие? — издевательски отозвался в наступившей тишине Будищев.

— Я… я… я тебя убью!!!

— Да вы, батенька, надрались, — сочувственно покачал головой Дмитрий.

Взбешенный Бриллинг попытался схватиться за шашку, но привычные к таким сценам офицеры сумели пресечь назревающий скандал.

— Кажись, нам пора! — не терпящим возражений голосом заявил сотник. — Завтра догутарим, коли охота будет.

— Честь имею! — кивнул ничего толком не понявший Майер и щелкнул каблуками.

— Мы тоже пойдем, — согласно кивнул Шеман и решительно приказал подчиненным: — За мной!

— Что есть случиться? — широко распахнул глаза вообще ничего не сообразивший фон Левенштерн.

— Все было зашибись, братан, — тихо, практически про себя, ответил Будищев. — Даже никто не подрался.

На самом деле, он уже злился на себя за то, что не сдержался и выдал себя своему врагу раньше времени. Просто в описании, данном Бриллингом, он сразу же узнал Люсию Штиглиц, и это почему-то неприятно задело его.

— Все в порядке, барон, — поспешил успокоить хозяина лейтенант. — Просто нам, действительно, уже пора. Честь имею!

Возвратившись к себе в палатку, Дмитрий хотел было что-нибудь пнуть с досады, но заметив, что Федор мирно спит, решил не шуметь. В самом деле, злиться следовало только на себя. Ну, какое ему дело до хвастовства бывшего лейб-гусара? Хочет из себя корчить героя-любовника, да и флаг ему в руки… пусть потешится перед смертью! Еще пару дней потерпеть, и словил бы господин Бриллинг шальную пулю от неведомого джигита. «Царство Небесное», как говорится. Спи спокойно, дорогой товарищ, мы за тебя отомстим. Тьфу!

А теперь что? Пока не начался поход, люди просто звереют от скуки. Так что о ссоре моряка и таманца завтра не будут знать только глухие. То, что один из них хорошо стреляет, причем на такие дистанции, что местным стрелкам и не снилось, многим хорошо известно. И вот как теперь господина хорунжего на тот свет отправлять? Его там вообще-то черти заждались и подельникам без него скучно…

Занятый такими мрачными мыслями, Будищев машинально стащил с ног сапоги, надетые по случаю гулянки у Левенштерна, и скинул китель, После чего растянулся на своем тюфяке и, взведя по привычке курок у «смит-вессона», неожиданно быстро уснул.

— Граф, вставай, — выдернул его из сонного забытья встревоженный голос Шматова.

— Не вставай, а вставайте, — зевнул он, переворачиваясь на другой бок.

— К табе посыльный пришел из штабу!

— Не к «табе», а к вам, — отозвался Дмитрий, пытаясь натянуть на глаза шинель, заменявшую ему в холодные ночи в пустыне одеяло.

— Да на хрена он нам нужен! — рассвирепел обычно кроткий Федор и решительно дернул своего «барина» за торчащую из-под шинели босую ногу. — Людским языком табе сказано, пришел посыльный! Скобелев требует!

— Бррр, — удивленно потряс головой кондуктор. — А зачем?

— А вот не доложили мне, — огрызнулся денщик.

— Ладно, — подскочил уже совершенно проснувшийся Будищев. — Умыться есть из чего?

— И умыться есть, и побриться, а чаю попьешь, когда вернешься от генерала.

— А если он меня пошлет, куда Макар телят не гонял?

— Значит, не попьешь.

— Дай хоть просто холодной воды, а то в горле пересохло…

— Пить надо меньше.

— Федя, блин!

— Я уже двадцать пятый год как Федя, — буркнул в ответ Шматов, подавая стакан воды, перемешанной с клюквенным экстрактом.

В штабной кибитке его, помимо мрачного как черт Скобелева, ждали командир таманцев полковник Арцишевский и начальствовавший над моряками лейтенант Шеман. Стало ясно, что речь пойдет о вчерашнем инциденте, и ничего хорошего от этого разговора ожидать не приходилось.

— Здравия желаю вашему превосходительству! — со всем возможным почтением поприветствовал генерала Будищев.

— Нет, вы только на него полюбуйтесь, — ухмыльнулся командующий. — Хорош, нечего сказать!

— Покорнейше благодарю!

— Будищев, не юродствуйте! Любого другого унтер-офицера за подобный фокус ожидало бы разжалование. Но вы известный изобретатель, можно сказать ученый, и… да к черту ваше изобретательство! Если бы я не чувствовал себя обязанным за спасение Студитского, вы сегодня же встали бы в строй рядовым, и, смею заверить, никакие высокопоставленные особы не защитили бы вас!

— Осмелюсь спросить, ваше превосходительство, уж не идет ли речь о нашей размолвке с хорунжим Бриллингом?

— Размолвке? Нет, каково?! Да будь вы офицером, такую размолвку можно было бы разрешить только у барьера!

— А доложили ли вашему превосходительству, из-за чего произошел этот инцидент?

— Да какое это имеет значение?!

— Ну, если честь дочери военного министра не имеет значения…

— Молчать! — рявкнул раздосадованный наглыми возражениями кондуктора Скобелев, но тут же осекся и, настороженно глядя на Дмитрия, спросил: — А при чем здесь графиня Милютина?

— Значит, не доложили, — бесстрастно пожал плечами Будищев.

— Говорите!

— Как прикажете. Так вот, их благородие хорунжий Бриллинг, рассказывая о своем успехе у дам, упомянул, что сюда в качестве сестры милосердия направляется его давняя любовница, у которой высокопоставленный отец и титул. И что именно их связь и была причиной его перевода из гвардии.

— Что, прямо так и сказал? — хмыкнул Скобелев и вопросительно обвел глазами присутствующих.

Арцышевский в ответ только пожал плечами, дескать, не знаю, а вот присутствовавший на гулянке Шеман утвердительно кивнул.

— И что? Нет, он, конечно, свинья, но…

— Ваше превосходительство, так уж случилось, что большую часть пути из Петербурга я провел рядом с графиней Елизаветой Дмитриевной. Скажу больше, я имел честь оказать ее сиятельству некоторые услуги.

— Это все, разумеется, прекрасно, но неужели вы всерьез думаете, что Бриллинг говорил о графине Милютиной?

— Я понятия не имею, о ком говорил хорунжий. Но много ли среди здешних сестер милосердия имеют одновременно и титул, и высокопоставленного отца, способного запросто выкинуть офицера из гвардии?

— А ведь верно! — крутнул головой полковник и, стащив с головы лохматую кавказскую папаху, вытер лысину платком.

— И я совсем не уверен, что его высокопревосходительству понравится, что ваши подчиненные полощут имя его дочери, — поспешил добавить Дмитрий, но тут же нарвался на яростный взгляд Скобелева.

— Благодарю за заботу, кондуктор, но побеспокойтесь лучше о себе!

— Так точно! — вытянулся тот, сообразив, что перегнул палку.

— Выйдите и подождите снаружи, — велел генерал и, дождавшись, когда Будищев покинет кибитку, обратился к офицерам: — Что скажете, господа?

— Трудно сказать что-либо определенное, — осторожно начал первым, как самый младший в чине, Шеман. — Но в одном наш изобретатель прав. Даже если Бриллинг выдумал все от начала до конца, в героине его басни все равно узнают графиню Милютину. И, смею утверждать, ничего хорошего из этого не выйдет.

— А вы думаете, хорунжий мог это все выдумать?

— Я так кажу, — пробасил Арцышевский, в голосе которого от волнения прорезался малороссийский выговор. — Як офицер, Бриллинг справный, а як людына — дуже поганый! Колы бы не связи, так его в адъютанты ни в жизнь бы не взяв. А шо до их ссоры, то нехай уси пропануют, шо воны просто поцапалысь, а ни якой дочцы министра зосим не було! А шобы люди не думали дурного, то нехай возьмут по пистолю, та и прострелят друг дружке головы.

— Дуэль?

— А шо? Усим только краще будет.

— Осмелюсь доложить, — вмешался Шеман, — что Будищев не дворянин и не офицер. Так что дуэль между ним и Бриллингом невозможна. К тому же мне приходилось видеть, как он стреляет. Это будет просто убийство.

— Ну, положим, хорунжий тоже не за печкой уродился, не говоря уж о том, что он, как оскорбленная сторона, имеет право на выбор оружия. Выберет шашку и дело с концом. Хотя, кто, говорите, по происхождению ваш кондуктор?

— Вообще из крестьян Ярославской губернии. Однако, будучи в Петербурге, вступил сначала в мещанское сословие, а потом и в купеческое. Ну и судя по участию в его судьбе графини Блудовой, он все-таки бастард ее брата.

— Нет-нет, этого только не хватало. Дуэль офицера с купцом… какая нелепость.

— Та и тьфу на их, — хитро усмехнулся Арцишевский. — Пес колы не бачит, то вин и не гавкает. Развести хлопчиков подалее друг от друга и пусть служат. А после войны нехай хочь рубятся, хочь стреляются, хочь на кулачки бьются. Наше дело сторона.

— А вот это дельно. Как вам наверняка известно, господа, нам в самом скором времени предстоит рекогносцировка. Лазутчики доложили, что Махмуд-кули-хан намеревается напасть на аулы здешних йомудов, чтобы наказать их за нежелание воевать с нами. Вот пойдем и переговорим с текинцами накоротке. Я намерен взять с собой половину ваших митральез, лейтенант. Так что распорядитесь, чтобы с ними отправился наш кондуктор. Пусть опробует свое изобретение в настоящем деле.

— Есть!

— А вы, полковник, отправьте своего подопечного с полусотней казаков в Михайловское укрепление. Так сказать, на усиление.

— Слушаюсь.

— Только строго-настрого предупредить обоих, чтобы больше по-пьяному языками не трепали!

Наконец-то поход! — разнеслось по русскому лагерю в Бами. Наконец-то настоящее дело, ради которого тысячи людей, оторванных от своих семей и привычных занятий, собрались на краю земли. Хотя последнее относится только к солдатам, а для офицеров нет и не может быть иной доли, кроме военной. А потому каждый из них всеми силами души рвется в бой. Там в грохоте и пламени сражений найдет он свое счастье — новый чин или орден с мечами, прямо указывающими, что получен оный не за пропахшую нафталином безупречную службу, а за настоящее геройство!

Ну, а уж коли суждено быть раненым или, паче того, убитым… что же, пуля виноватого найдет! Именно так и говорят эти склонные к фатализму суровые служители Марса. Если же рана кажется не смертельной, то упоминание о ней выгодно украсит формуляр выжившего, а уж коли совсем не повезет… что же, одной скромной офицерской могилкой на чужбине станет больше. Выпьют за павшего товарища его друзья, всплакнут, быть может, о потере родные, да горько завоет маркитант, узнав, что некому будет отдать долг за выпитое и съеденное!

Но это все потом, а теперь надо приготовиться к походу. Получить патроны, припасы для солдат, фураж для лошадей и верблюдов и все это быстро, ибо всем известен крутой нрав Белого генерала!

— Господин поручик, — кричит долговязый прапорщик интенданту, — извольте приказать отпустить нам патроны!

— Господа, пропустите меня без очереди, нам выступать первыми! — пытается урезонить толпящихся вокруг товарищей по несчастью усатый штабс-капитан.

— Ваше благородие, — лезет с запиской от командира батареи коренастый фейерверкер, — так что их высокоблагородие просют отпустить сена!