К моей большой радости, великий князь Константин Николаевич оказался вполне вменяемым и умным человеком. Он не козырял своим происхождением и был прост в обращении. Почти сразу заметив, как я общаюсь с офицерами «Бойкого», он подошел ко мне и заявил, что в походе титулование только будет мешать нормальным взаимоотношениям. Потому он просит у меня разрешения обращаться ко мне по имени и отчеству и, в свою очередь, будет только рад, если и к нему будут так же обращаться.

– Дмитрий Николаевич, – сказал он, – я понимаю, что в вашем мире вы привыкли к иному общению друг с другом. И потому я считаю, что требовать от вас, чтобы вы все делали на наш аршин, было бы неправильным. Пусть все будет так, как это принято у вас. Я постараюсь сделать все, чтобы мое присутствие не создавало для вас каких-либо неудобств.

Я кивнул ему и протянул руку, которую великий князь мне пожал. Далее мы общались друг с другом как два моряка, которые имеют опыт дальних походов и командования боевыми кораблями.

Я рассказал Константину про мой план предстоящего рейдерства. После того как мы форсируем Датские проливы и выйдем в Северное море, наша небольшая эскадра обогнет Британские острова с севера и выйдет на трансатлантические торговые пути, ведущие в порты западного побережья Англии. Вот тут-то мы и порезвимся! Надо хорошенько напугать судовладельцев, чтобы те отказывались направлять свои корабли с грузами для Британии. Полностью прервать торговлю с Англией нам вряд ли удастся, но наше появление у вражеских берегов заставит лордов Адмиралтейства высвистать эскадры боевых кораблей из Средиземного моря, что ослабит британскую эскадру в Дарданеллах и поможет нашему Черноморскому флоту завершить разгром противника и выйти к Босфору.

– Эх, как жаль, что наши силы в Тихом океане так малы! – воскликнул великий князь. – Я тут недавно получил докладную записку капитан-лейтенанта Горковенко, который сейчас находится в Североамериканских Штатах. Она называется так: «О гибельном влиянии, какое имело бы на торговлю Англии появление в Тихом океане некоторого числа военных крейсеров наших, которые забирали бы английские купеческие суда около западных берегов Южной Америки, в водах Новой Голландии и китайских».

– Название, конечно, излишне длинное, – ответил я, – но суть схвачена верно. Действительно, России крайне необходимо завести флот на Тихом океане. Но не только на нем. Вы, Константин Николаевич, видите, как сложно выйти в Атлантический океан боевым кораблям Балтийского флота через Датские проливы. Ведь Балтика – это огромная бутылка, горлышко которой находится в чужих руках. А вот на Севере…

– А что на Севере? – живо поинтересовался великий князь. – Архангельск – порт, в холодное время замерзающий, и флот, который там может находиться, большей частью будет простаивать в гавани.

– А почему именно Архангельск? – спросил я. – А чем плоха Екатерининская гавань? Она не замерзает круглый год.

– Это которая в Баренцевом море? – великий князь, похоже, неплохо был знаком с возможными местами базирования русского флота. – Но ведь там дикие места, где живут лишь поморы, ловящие треску, и лопари, пасущие стада своих оленей.

– Да, именно там в наше время будет находиться главная база Северного флота. Правда, называться это место будет – город Полярный. И наши корабли в нашем будущем могут в любой момент выйти в океан, где их трудно перехватить нашим потенциальным противникам.

– Надо будет доложить об этом государю, – задумчиво произнес Константин. – Действительно, нам крайне необходимо иметь военный порт на Севере, чтобы никто не мог помешать нам совершать дальние походы. Ведь многие наши военные корабли построены в Архангельске на Соломбальской верфи.

Наш разговор прервал командир БЧ-4 старший лейтенант Краснов, появившийся в дверях моей каюты.

– Товарищ контр-адмирал, – доложил он, – получена срочная радиограмма из Петербурга. По данным нашего посольства в Копенгагене, в Эресунне замечено крупное соединение боевых кораблей. Судя по тому, что они пришли с запада, а также по тому, что ни у шведов, ни у датчан таких кораблей не имеется, это могут быть только корабли наших противников. Вот текст радиограммы, – и он протянул мне бланк с распечаткой полученного сообщения.

«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! – подумал я. – А не по нашу ли душу прибыли эти союзнички? Похоже, что вечер перестает быть томным».

– Поддерживайте постоянную связь с Петербургом, – приказал я командиру БЧ-4. – И свяжитесь с Берлином и Копенгагеном. Возможно, что там уже появилась более подробная информация…

26 (14) октября 1854 года, пять часов утра.

Копенгаген

Джон Джеймс Бакстон Катберт, путешественник

– Джон! Джон! Просыпайся! – заорал кто-то у меня над ухом.

То есть как это – просыпайся? Вот он я, в составе своей роты, ожидающий команды на штурм укреплений форта Сантьяго у мексиканского Веракруса. А наши доблестные фрегаты обстреливают стены старого испанского форта, да так, что коралловая крошка летит во все стороны. Бомбические орудия Пексана – это не шутка. Слышите, как гремят взрывы? Еще немного, и…

Кстати, а почему голос женский? И вроде знакомый… Женщин на войну не берут, уж это-то я знаю точно.

– Джон, скорее! – меня сильно трясут за плечи.

Я открыл глаза и увидел свою любимую супругу, Мередит. Она успела напялить на себя платье, не удосужившись даже надеть корсет. Да, странный у меня был сон, но почему моя милая в такой панике?

Тут уже наяву я услышал свист ядра, а затем оглушительный взрыв. «Да, пушка Пексана», – окончательно проснулся я. Вряд ли кирпичные стены нашей гостиницы выдержат попадания пары-тройки таких гостинцев. А может, для того, чтобы превратить здание в груду кирпичей, и одного ядра хватит. Судя по грохоту взрыва, он прогремел футах в двухстах от нас, не далее.

– Джон, ну сделай что-нибудь! – заорала жена.

Я очнулся от своих мыслей, мгновенно (как во время войны) натянул брюки и куртку, сунул босые ноги в туфли, схватил сумку с деньгами и документами – на все про все ушло меньше минуты – взял Мередит под руку. Мы скатились вниз по лестнице и выбежали из здания. То, что мы увидели, напоминало картину «Последний день Помпеи», увиденную нами несколько дней назад в Академии художеств в Санкт-Петербурге. Те же полуодетые люди, мечущиеся туда-сюда по улицам с выражением ужаса на лицах, та же тьма, чуть подсвеченная огнем многочисленных пожаров. Только вот смерть городу несла не лава вулкана Везувий, а вспышки орудийных выстрелов из гавани, там, где встала на якорь прибывшая вчера англо-французская эскадра…

Пять дней назад мы покинули Санкт-Петербург на пароходе. Погода была скверная, моросил дождь, было промозгло, так что почти все время мы провели в каюте, тем более что время от времени довольно сильно качало и у Мередит начинались приступы морской болезни. В таких случаях мне не всегда удавалось вытащить супругу на обед либо ужин. Но когда качка утихала, она опять начинала улыбаться и вспоминать, какого хорошего жениха нашла наша Мейбел. Мне он сначала не совсем понравился, тем более что он янки. Но узнав, что он герой, удостоенный высшей боевой награды России, и увидев, с какой нежностью он относится к нашей дочери, я тоже немного оттаял. Да и кольцо, купленное им для нее, было поистине королевским (или царским?) подарком.

А когда я его прямо спросил про его подвиги, он лишь смущенно улыбнулся и ответил:

– Глупое дело нехитрое, мистер Катберт. Не было там никакого героизма. Просто мне чуть-чуть повезло, оба раза.

Но его коллеги мне рассказали другое. Чего стоит атака на неприятельскую пушку с винтовкой вместо биты… А отстрел французских офицеров с расстояния в пятьсот-шестьсот футов? Уму непостижимо, как на таком расстоянии девять из десяти выпущенных пуль нашли свою цель, а десятая стреножила французского командира… На прямо заданный ему вопрос он ответил:

– Я вспомнил, что нам нужен был «язык», желательно офицер. А про меткость – то не моя заслуга. Оружие у нас такое… Да и повезло мне, что они меня не разглядели.

Причем это не было позой, говорил он абсолютно искренне. Да, этот Ник стал мне положительно нравиться. Конечно, любому отцу бывает обидно, что его доченька выбрала себе другого мужчину. Помню, как я боялся своего тестя. Теперь, конечно, наши отношения выправились, и именно его мы попросили присмотреть за нашим поместьем, пока мы путешествуем. Надеюсь, что и с Ником у нас будет полное взаимопонимание. Хотя, конечно, обидно, что Мейбел будет жить здесь, на другом конце света, вдалеке от родного дома. Но такова судьба всех дочерей – покидать дом родителей и отправляться за своим мужем хоть за тридевять земель…

В Копенгаген мы прибыли вчера рано утром. Когда мы входили в гавань, тучи вдруг расступились, и засветило розовое рассветное солнце. Город был, конечно, не похож на Петербург, но все равно намного приятнее английских портовых городов, да и, что уж греха таить, наших тоже, разве что, может быть, Чарльстона с Саванной. Мы купили билеты на пароход в Саутгемптон, после чего отправились в ту же самую гостиницу, где мы ночевали по дороге сюда. Хозяин, Магнус Буххольц, встретил нас с широкой улыбкой.

– Мистер Катберт, миссис Катберт, как я рад снова вас видеть!

А через пару часов в гавань вошло множество кораблей под английскими и французскими флагами. Я еще подумал, что их уже разок побили русские, а им все равно мало, вернулись за добавкой. При выходе из Петербурга мне посчастливилось увидеть вдалеке один из новых русских военных кораблей; таких я еще не лицезрел ни разу. Ни парусов, ни труб, ни рядов пушек по бокам; вместо них – башня, из которой торчало единственное орудие с длинным стволом. Мачты имелись, но без рей и парусов, но на них были лишь какие-то решетки и другие непонятные приспособления. Да, забыл сказать главное – мне показалось, что он сделан полностью из металла. По рассказам одного из офицеров нашего парохода, этот корабль может развивать скорость до двадцати с лишним узлов, и, по слухам, именно он сумел уничтожить большую часть англо-французского флота. Причем с дистанции, не дававшей англичанам с французами никаких шансов.

Неожиданно для всех, флот, вместо того чтобы продолжить путь, встал на якорь недалеко от центра города. После обеда не на шутку встревоженный герр Буххольц отозвал меня в сторонку и сказал:

– Мне только что доставили сегодняшний номер «Berlingske aftenavis». Это наша лучшая вечерняя газета, но сегодня она вышла раньше, чем обычно, из-за экстренного сообщения. Англичане с французами предъявили нашему королю ультиматум. Завтра днем мы узнаем, каков будет ответ его величества. – И, чуть помедлив, осторожно добавил: – Будем готовиться к худшему. Я еще помню бомбардировку Копенгагена в 1807 году. Мне тогда было восемь лет. При бомбардировке у меня погибли мама с папой, и мне пришлось переселиться к бабушке с дедушкой. Если опять начнется то же самое, бегите в подвал. Вход в него за углом, и там можно пересидеть любой обстрел.

– А что с нашим завтрашним пароходом?

– Все рейсы пароходов во всех направлениях отменяются до особого распоряжения и возобновятся не ранее послезавтрашнего утра. Сообщение об отмене распоряжения будет опубликовано либо в этой газете, либо в ее утреннем издании «Berlingske tidende». Не беспокойтесь, я сразу дам вам знать, как только мне что-либо станет известно.

Мы с Мередит переглянулись. Еще в первый свой приезд мы ходили гулять по городу. Конечно, он был достаточно красив, но если б я не знал, что здесь столица, я б подумал, что нахожусь в глубокой провинции. Делать здесь было практически нечего – редкие магазинчики, немногочисленные пивные, где сидели неразговорчивые датчане, курили неизменные трубки и пили пиво, закусывая его бутербродами с рыбой. Королевские дворцы в Амалиенборге и замок в Розенборге мы в тот раз уже видели – красиво, конечно, но двадцати минут в первый приезд оказалось более чем достаточно для того, чтобы оценить их снаружи, ведь внутрь частных лиц не пускали. Мы спросили у герра Буххольца, что бы он нам еще порекомендовал увидеть. Тот, подумав, сказал:

– Есть музей герра Торвальдсена – это наш знаменитый скульптор.

Мередит очень любит такие музеи. Я предложил ей туда сходить, но она лишь покачала головой:

– Может быть, завтра, если нам придется здесь еще задержаться.

– Хорошо, – кивнул наш хозяин. – Миссис Катберт, наверное, захочет сходить на королевскую фарфоровую мануфактуру. Там есть неплохой магазинчик, который торгует товарами этой мануфактуры. Дамам он очень нравится.

– Вот это то, что надо, – улыбнулась моя ненаглядная, а я заранее загрустил.

– А еще есть «Тиволи и Воксхолл».

– А что это, герр Буххольц? – спросил я.

– Парк развлечений. Там и театр, и карусель, и концертный зал… Такого нигде, кроме Дании, нет.

– А где здесь можно хорошо поужинать? Есть в Копенгагене недорогой, но приличный ресторан, где готовят блюда местной кухни?

– Конечно. Скажите извозчику, чтобы он отвез вас в «Det Lille Apotek» – так называется мой любимый ресторан в центре. Туда ходят многие художники и писатели. Даже сам Ганс Христиан Андерсен там часто бывает.

Что это за Андерсен такой, я не знал, но по тому, как загорелись глаза Мередит, я понял, что она про него слышала. Герр Буххольц остановил для нас извозчика, и мы отправились в эту проклятую мануфактуру.

Через полтора часа мы наконец покинули это пыльное сборище китча. Мередит успела заказать кофейный сервиз и несколько фигурок лягушек, кошечек и собачек, которые нам пообещали доставить в отель. Второй извозчик привез нас в этот «парк развлечений», который мне неожиданно понравился. Мы даже прокатились разок на карусели – я в седле деревянной, искусно сделанной лошади, Мередит в вычурной карете… А еще мы проехались на маленьком паровозике, который шел по всей территории парка, и сходили в небольшой, китайского вида театр, где, к счастью, давали пантомиму – датского мы, естественно, не знаем. По дороге домой мы заехали в ресторан, где и правда неплохо готовили, но Мередит, оглянувшись, недовольно буркнула:

– Нет тут никакого Андерсена.

– Ты уверена?

– Я б его сразу узнала. Я видела его портрет.

– А зачем тебе этот художник?

Взгляд, который она на меня бросила, был весьма красноречив, и я поправился:

– Ну, скульптор.

– Невежда ты у меня. Он великий сказочник, и все, кроме тебя, читали его сказки.

– А-а-а, – из возраста, когда мне нравились сказки, я давно уже вырос. Мы поехали обратно в гостиницу, где сразу легли спать – про такие города, как этот, у нас говорят, что у них на ночь поднимают тротуары. Я еще подумал, что еще день, ну, может, два, и я умру здесь от скуки. Знал бы я, какого рода развлечения мне устроят французы с англичанами…

Сейчас же на улице царил ад. Мы побежали к входу в подвал, но тут бомба попала в соседний дом, и груда кирпичей засыпала лестницу в подземное убежище. Я успел подумать, что нам еще повезло, что мы не успели туда добежать – нас либо придавило бы обломками стены, либо мы оказались бы в западне, ведь окон там не было, а выйти мы бы уже не смогли. И вдруг Мередит завизжала:

– Джон, беги скорей к нам в номер – там мой корсет!

– Зачем, милая, купим тебе еще…

– Джон, в нем же почти все наши деньги зашиты! Поскорее!

Чувствуя, что совершаю большую ошибку, я побежал обратно в здание. Там успел схватить корсет и пару одеял – на улице было нежарко – и помчался вприпрыжку вниз, как будто мне было не сорок два года, а двенадцать. Но не успел я выскочить из здания, как бомба ударила в нашу гостиницу, и здание стало рушиться. Почувствовав резкую боль в ноге, я растянулся на булыжной мостовой.

– Джон, Джон! – заорала Мередит, побежав ко мне. – Кто-нибудь, помогите!

Но на улице царила паника, и никто нам на помощь не пришел. Мередит заботливо укрыла меня одеялом, сама закуталась в другое и запричитала, дескать, какая же она дура, что послала меня обратно в гостиницу. Тем временем обстрел внезапно закончился, и лишь груды кирпичей и полуразрушенные дома, освещаемые пожарами, свидетельствовали о том, что нам это не приснилось. Я попробовал было встать, почувствовал дикую боль и понял, что у меня сломана правая нога.

Часа через полтора, когда уже начало светать, к нам подошел человек в белом халате, назвавшийся доктором Нансеном, который к тому же неплохо говорил по-английски. Осмотрев мою ногу, он констатировал:

– Да, мистер, у вас перелом, причем серьезный. Ничего, потерпите еще пару часов, потом вас доставят в местный госпиталь.

– Доктор, а почему они начали стрелять?

– Вы не англичанин? – подозрительно спросил доктор.

– Нет, я американец.

– Ультиматум этих нелюдей истекал в полдень. А они решили пострелять по городу, причем ночью, когда люди спали… Без причины, как тогда, сорок семь лет назад, когда они начали свою бомбардировку Копенгагена без объявления войны…

Мередит вдруг спросила:

– Доктор, удастся ли спасти ногу? Мы вам заплатим любые деньги…

– Боюсь, что вряд ли. Но мы попробуем. А про деньги – по распоряжению Его Величества, все медицинские счета пострадавших от обстрела оплачивает он лично. Пока же подождите еще немного, за вами скоро придут…

И доктор, сделав пару пометок в своей тетради, удалился.

Я же смотрел то на развалины вокруг меня – некоторые еще дымились, то на искалеченных и убитых, лежавших на засыпанной щебнем улице, которая еще вчера выглядела вполне пристойно. Но взгляд мой все время возвращался к англо-французскому флоту, как ни в чем не бывало стоявшему на рейде с открытыми орудийными портами.

«Цивилизованные европейцы, – подумал я со злостью, вспомнив, как родственник Мередит в Лондоне противопоставлял „цивилизованных“ англичан „азиатским варварам“, как он смел обзывать русских. – Кто здесь варвары, видно невооруженным глазом, и это не русские, спасшие моих детей, пострадавших от рук этих самых „цивилизаторов“».

И тут я вдруг увидел, как на горизонте, на фоне предрассветной зари, появилась какая-то тень, двигавшаяся с огромной скоростью. Разглядеть ее было трудно, но когда я услышал первый выстрел и один из английских фрегатов неожиданно взорвался, разбросав вокруг пылающие обломки, на лице моем появилась улыбка.

14 (26) октября 1854 года. Копенгаген

Мередит Катриона Худ Катберт, любящая жена

Еще вчера моя жизнь казалась прекрасной. Старшие дети живы, почти здоровы (а скоро будут здоровы полностью) и счастливы. Никто их не держал в заложниках, и (что при наших финансах немаловажно) не только не потребовали за них выкупа, но даже лечили их бесплатно. Более того, дочь наконец-то выходит замуж, причем за мальчика, который понравился и мне. А если учесть, что на ее помолвке мне довелось потанцевать с настоящим императором… Расскажу кому в Саванне – не поверят, но я до сих пор помню его высокую фигуру, его грацию и изящество, с которым он целовал мою руку… Нет, я никогда бы не изменила моему Джонни, но он так не умеет.

А потом я наконец-то купила весьма неплохой сервиз из европейского фарфора – мечта любой южанки. А для родственников и друзей я накупила фарфоровых лягушечек, кошечек и собачек; подумав, я все же решила, что лучших из них оставлю себе – уж очень они милые. Жалко, что мы так и не увидели Андерсена, но что ж поделаешь… И за то, что мой Джон так терпеливо ждал, пока я наконец все приобрету, и никак не выразил свое неудовольствие, я наградила его перед сном тем, что ни одной женщине, как мне говорила мама, нравиться не может и служит лишь деторождению, хотя, должна признаться, мне это почему-то нравится, как я ни пытаюсь убедить себя в обратном.

Но столь приятный вечер превратился в ночь, которую иначе как кошмаром не назовешь. Проснулась я от громкого «бабаха». Вскочив с постели, я поняла, что где-то взорвалась бомба, совсем рядом, и следующая может попасть в нашу гостиницу. Лихорадочно напялила нижнюю юбку и платье – для корсета мне понадобилась бы посторонняя помощь, а Джон храпел так, словно взрывы ему совсем не мешали.

Надо отдать ему должное, когда я наконец его разбудила, он был готов менее чем за минуту и ничего не забыл. А у меня из головы совсем вылетело, что почти все наши деньги были запрятаны в мой корсет… Когда же Джон за ним вернулся, на обратном пути бомба все-таки угодила в гостиницу, и одним из кирпичей ему перебило ногу.

Что я могу сказать про остаток той ночи? Сполохи огня, то тут, то там выплескивающиеся из окон поврежденных домов… Кучи кирпичей в свете пожаров… Маленькая девочка у соседнего дома, кричавшая так, будто ее режут…

Я пошла взглянуть, что с ней, и оказалось, что она по счастливой случайности избежала травм. А кричала она потому, что увидела трупы родителей. Бедное дитя… Я спросила у взрослого мужчины, чем я могу помочь; он, как выяснилось, знал английский, но на мой вопрос с плохо скрываемой ненавистью в голосе спросил меня, довольна ли я, что мой флот уничтожил столько домов и погубил столько жизней. Узнав, что мы американцы, а не англичане, и услышав, что и моего мужа ранило при обстреле, он резко подобрел и лишь сказал:

– Я уверен, что Господь их накажет. Но при предыдущем обстреле в седьмом году они убили и покалечили множество людей – я потерял бабушку, дедушку, тетю, дядю, – а если кого и наказывают, то опять нас, прости господи…

Да, подумала я, никак не могу себе представить, чтобы кто-нибудь так обстрелял Саванну или даже Атланту. Мы не такие люди, как по ту сторону океана, и с гражданским населением никогда воевать не будем[44]. И как я могла подумать, что русские – варвары, а англичане – джентльмены?

Вскоре после окончания обстрела прибыла пожарная команда, которая с трудом сумела потушить пожары на нашей улице. Они проверили заодно и подвалы разрушенных зданий. В соседнем отеле из-под груды кирпича послышались голоса. А вот в нашей гостинице на их крики никто не отзывался.

Да, подумала я, спасибо вам, герр Буххольц, и светлая память вам и вашей семье… Но как же нам повезло, что я забыла этот корсет! Иначе и наши трупы были бы в том же подвале.

…Когда корабли неприятеля начали гореть и взрываться, а в небе появилось нечто похожее на головастика, стрелы из которого подобно молниям стали поражать корабли английских и французских нелюдей – иначе после расстрела безоружного города их было не назвать, – какая-то частичка моего бытия, конечно, ликовала. Но увы, для моего Джона помощь пришла слишком поздно. Конечно, люди живут и с одной ногой. Но я слышала от мужа и от других ветеранов мексиканской войны, что, когда ампутируют конечности, люди зачастую умирают либо от боли, либо от инфекции, занесенной при операции, либо от гангрены, если операция началась слишком поздно. А я только теперь поняла, как сильно люблю своего бедного супруга…

Ничуть не смущаясь, я стала на колени и начала молиться Господу нашему Иисусу Христу, не забывая при этом поглядывать на происходящее на море. Тем более, то, что там происходило, без сомнений, было карой небесной, даже если все делалось русскими руками.

Вскоре все вражеские корабли либо горели, либо спустили флаги. А чуть позже к ним с необычайной скоростью стали подходить шлюпки.

– Призовые команды, – хриплым голосом произнес Джон. Я с нежностью посмотрела на мужа. Он держался молодцом, но лицо его было белым, как снег, и покрылось испариной – наверное, от боли. Поцеловав его в лоб, я шепнула:

– Сейчас придет помощь, милый…

Через несколько минут четыре скоростные шлюпки пристали к берегу, и из них высадились люди в форме, похожей на ту, которую мы впервые увидели на Нике. Они разбрелись по берегу, а несколько из них направились в нашу сторону. Один из них показался смутно знакомым – он осматривал раненых и покалеченных, после чего их перевязывали девочки в форме, которые были с ним. А некоторых раненых парни в матросской форме клали на носилки и куда-то уносили.