Развалины Янины еще дымились, когда 19 мая в город вступил Пашо-бей. Разбив шатер вне досягаемости крепостных пушек, он вывесил над ним бунчуки, знаки своего высокого положения, предварительно огласив фирман, присваивающий ему титул паши Янинского и Дельвинского. Со своей башни Али слышал, как турки выкрикивали приветствия его бывшему слуге Пашо-бею, именуя его вали[45] Эпира и гази, или победоносным. После этой церемонии кади прочел утвержденный муфтием фирман, объявлявший Али Тепелени Вели-заде отстранение от должности и отлучение от истинной веры, призывая всех магометан не произносить впредь его имени без приставки Кара (черный), означающей, что человек этот исторгнут из числа суннитов или правоверных. Марабут, воинствующий мусульманский монах, бросил затем камень в сторону замка и возгласил проклятие Черному Али, которое и было подхвачено всей турецкой армией, закончившей эту ритуальную анафему возгласами: "Да здравствует султан! Да будет так!"

Однако подобные громы и молнии не могли сокрушить три мощные крепости, среди защитников которых было немало артиллеристов, прошедших выучку в армиях Европы и обучивших своему делу множество канониров и бомбардиров. Поэтому осажденные, ответив улюлюканьем на радостные крики осаждающих, тут же отозвались и пушечной стрельбой.

Празднично изукрашенная эскадра мятежного паши дрейфовала на озере в виду турецкого войска, паля из всех пушек, едва турки пытались подступить к берегу.

Однако никакое шумное молодечество не могло отвлечь пашу от горестных и тревожных раздумий. При виде бывшей своей армии, перешедшей на сторону Пашо-бея, при ужасной мысли о том, что ему, вероятно, не суждено уже повидать сыновей и что внук его - в руках неприятеля, он погрузился в глубокую скорбь и печаль. Из его бессонных глаз непрестанно струились слезы. Он отказывался принимать пищу и целую неделю с растрепанной бородой и облаченный в траур сидел на циновке у входа в приемную, умоляюще простирая руки к солдатам и заклиная лучше убить его, только не покидать. Тем временем жены паши, вообразив по виду его и поведению, что все пропало, оглашали крепость стенаниями. Многие стали опасаться, как бы скорбь не свела Али в могилу; но солдаты, чьих заверений он до того никак не хотел слушать, убедили его, что отныне их участь неразрывно связана с его судьбой: Пашо-бей объявил, что сторонники Али будут прогнаны сквозь строй, как виновники мятежа, и потому они были кровно заинтересованы сражаться до последнего. Затем ему напомнили, что война уже в полном разгаре, а османская армия умудрилась забыть артиллерию в Константинополе и не может рассчитывать на ее прибытие до начала дождей, то есть до конца октября, и что у осаждающих, по всей вероятности, скоро начнутся трудности с провиантом, а поскольку в срытом до основания городе зимовать невозможно, туркам придется отвести войска на зимние квартиры.

Эти рассуждения, проникнутые горячей убежденностью и к тому же подтверждаемые бесспорными фактами, в конце концов несколько поумерили снедавшую Али тревогу. Василика, прекрасная пленница-христианка, которую Али не так давно взял в жены, ласками и увещаниями окончательно излечила его.

Тем временем сестра его Хайница являла редкий пример мужества. Несмотря на уговоры, она осталась в своем замке в Либоково. Все жители округи, немало от нее претерпевшие, требовали ее смерти, но никто не осмеливался поднять на нее руку. Казалось, дух матери, с которым, как утверждали суеверные люди, она поддерживала таинственные сношения даже сквозь могильный мрамор, постоянно пребывал рядом с ней и хранил ее. Грозный дух Камко, как говорили, являлся многим жителям Тепелени; видели, как ворошит она кости жителей Кардицы, слышали, как кричит, требуя новых жертв. Жажда мщения побудила нескольких мужчин пренебречь таинственной опасностью; но дважды их останавливал всадник в темных одеждах, запрещая поднимать незапятнанный меч на исчадие ада, возмездие которому уже уготовлено небесами, и дважды смельчаки поворачивали назад.

Однако, вскоре устыдясь своей робости, они предприняли новую попытку и пустились в дорогу, облачившись в цвета Пророка. На сей раз таинственный всадник не преградил им путь. Они так и вскричали от радости, но, карабкаясь на гору, все прислушивались, не отзовется ли горное эхо на какой-нибудь таинственный шум, однако царившую вокруг тишину запустения нарушало лишь блеянье стад да крики хищных птиц. Добравшись до плато Либоково, они знаком условились хранить молчание, чтобы застать врасплох стражу, которой, как они думали, кишмя кишит замок. Они подкрадываются, подползая, как охотники к дичи, вот они уже у ворот замка и готовы взломать их, как вдруг ворота открываются сами собой и перед ними предстает Хайница с карабином в руках и пистолетами за поясом в сопровождении лишь двух огромных псов.

- Стойте, дерзкие! - восклицает она. - Ни жизнь моя, ни богатства никогда вам не достанутся. Если хоть один из вас сделает еще шаг без моего позволения, земля разверзнется и поглотит и вас, и замок. В подвалах хранится десять тысяч фунтов пороха. Я готова простить вас, хотя вы того и не заслуживаете. Позволю даже забрать мешки с золотом; пусть оно возместит вам ущерб, нанесенный врагами моих братьев. Но уходите сию же минуту и без единого слова, и впредь не нарушайте мой покой. Мне и помимо пороха есть чем себя защитить. Знайте, жизнь для меня - ничто, и если я того пожелаю, горы станут могилой ваших жен и детей. Ступайте.

Она замолчала, и мужчины, явившиеся убить ее, в ужасе убежали прочь.

Вскоре в этих краях объявилась чума. Страшная болезнь была разнесена цыганами, которым Хайница раздала зараженные тряпки и пожитки.

- Мы одной крови! - с гордостью вскричал Али, узнав о поступке сестры.

Казалось, в эту минуту к нему вернулась и былая отвага и молодой задор. Когда спустя несколько дней ему сообщили, что Вели и Мухтар, соблазнившись на щедрые посулы Пашо-бея, сдали тому Превезу и Гирокастру, он ответил:

- Меня это не удивляет. Я давно знал, что они недостойны быть моими сыновьями, и отныне у меня нет других детей и наследников, кроме защитников моего дела.

Когда вскоре прошел слух, что они были обезглавлены по приказу того, на чью сторону встали, Али промолвил лишь:

- Они предали отца и получили по заслугам. Нечего и говорить об этом.

А чтобы доказать, как мало огорчило его это известие, он приказал усилить обстрел.

Но турки, дождавшись, наконец, прибытия артиллерии, ответили ураганным огнем, и даже начали крушить крепость, где укрывался старый паша. Чувствуя, что опасность становится поистине грозной, он удвоил меры предосторожности и преисполнился решимости. Огромные его богатства были истинной причиной этой беспощадной войны, и могли побудить его собственных солдат на мятеж, чтобы завладеть сокровищами. Он решил обезопаситься от плутовства и грабежа и поместил необходимые для его нужд суммы в пороховой склад, чтобы, если потребуется, взорвать его в мгновение ока. Остальные ценности были сложены в крепкие сундуки и затоплены в разных концах озера. Работа эта длилась пятнадцать ночей; когда же все было закончено, Али перебил цыган, исполнявших его волю, чтобы остаться единственным хранителем своей тайны.

Но приводя в порядок собственные дела, он постарался запутать противника. К османской армии присоединилось множество сулиотов, чтобы участвовать в истреблении человека, некогда разорившего их родину. Крепостные пушки долго щадили их лагерь, но в один прекрасный день он был буквально засыпан бомбами. Сначала сулиоты страшно перепугались, но вскоре заметили, что ни один снаряд не взорвался. В полном недоумении осматривали они подобранные снаряды, как вдруг обнаружили вместо фитиля свиток бумаги в деревянном футляре с надписью: "Вскрывать осторожно". Это было послание Али - настоящий шедевр макиавеллизма. Начинал он с того, что оправдывал их выступление на стороне его врагов и сообщал, что высылает им часть жалованья, которое задолжал им предатель Исмаил, так и не заплативший за преданную службу. А в бомбах, которыми он усыпал лагерь - задаток в шесть тысяч золотых цехинов. Он просил отвлечь Исмаила требованием денег, пока присланная пашой лодка не заберет ночью одного из них, чтобы паша сообщил ему подробности своего плана. Под конец он предлагал зажечь три костра, если они согласны на его предложения.

Условный сигнал вскоре был подан. Али прислал свою барку, куда и уселся калогер, духовный вождь сулиотов. Монах заранее облекся во власяницу и сразу стал читать покаянные молитвы, словно шел на верную смерть. Но Али оказал ему самый милостивый прием, заверил в своем раскаянии, в добрых намерениях, в уважении к греческим вождям, и передал бумагу, взяв которую калогер так и задрожал. Это была депеша, написанная Халетом-эфенди, сераскиром[46] Исмаила. Приказ этот, перехваченный Али, повелевал уничтожить всех христиан, способных носить оружие. Дети мужского пола, гласило послание, будут подвергнуты обрезанию и оставлены под охраной, чтобы впоследствии составить из них легионы по европейскому образцу. Затем объяснялось, как следовало истребить сулиотов, арматлов, греков с материка и островитян Архипелага. Видя, как подействовало на монаха это послание, Али поспешил сделать ему наивыгоднейшие предложения, заверяя, что истинная цель его - вернуть Греции политическую независимость, а от сулиотов требуется самая малость - отдать ему в заложники нескольких княжеских детей. Затем паша приказал принести монаху плащ и оружие, и калогер поспешил откланяться, пока ночная тьма благоприятствовала его благополучному возвращению.

На следующий день, когда Али отдыхал, положив голову на колени Василики, ему сообщили, что враг пошел на укрепления, воздвигнутые среди развалин Янины. Аванпосты уже пали и яростный натиск осаждающих сметает все преграды. Али тут же приказал готовиться к вылазке, которую возглавит он лично. Главный конюший привел знаменитого арабского скакуна Дервиша; главный ловчий подал ружья и пистолеты, славившиеся по всему Эпиру, где шкипетары воспевали их в песнях. Их было несколько: огромное ружье версальского завода, присланное некогда покорителем пирамид[47] Джезару, паше Сен-Жан-д'Акра, который забавлялся тем, что приказывал заживо замуровывать людей в стены своего дворца, чтобы слышать их стоны во время чувственных утех; затем карабин, подаренный в 1806 году паше Янины от имени Наполеона; затем боевой мушкетон короля Карла XII и наконец вызывающая священный трепет сабля Керим-Гирея[48]. Осажденные испустили боевой клич, встреченный воем осаждающих. Али остановился на возвышении, орлиным взором окидывая окрестности и стараясь разглядеть неприятельских вождей. Тщетно взывал он к Пашо-бею, предлагая ему честный поединок. И тогда, увидав, что полковник султанской артиллерии Гассан-Стамбул выскочил за линию батарей, Али велел принести Джезарово ружье и уложил его наповал. Тут ему подали наполеоновский карабин - пуля настигла Кехримана, бея Спонгианского, которого некогда сам же Али назначил пашой Лепанта. По меткости выстрелов турки поняли, кто стреляет, и осыпали пашу градом пуль, но, казалось, и пули его не брали. Едва рассеялся дым, взору Али предстал Каштан, паша города Крума, который некогда оказал Али-паше гостеприимство. Али смертельно ранил его в грудь. Каштан пронзительно вскрикнул, и лошадь его, испугавшись, смяла ряды солдат. Так одного за другим Али перебил множество офицеров. Каждый его выстрел разил насмерть, окружающим он виделся ангелом-мстителем, и в конце концов, охваченное паникой турецкое войско врассыпную кинулось на свои позиции.

Тем временем сулиоты, пытаясь добиться возвращения на родину законным путем, направили депутацию к Исмаилу, дабы заверить его в полной своей покорности, но сераскир принял посланцев с нескрываемым презрением, и они решились наконец перейти на сторону Али. Тревожась, однако, о судьбе заложников, они просили сатрапа доверить им жизнь внука его, Гуссейн-паши. После долгих отговорок и проволочек Али согласился, и союз был заключен. Сулиоты получили полмиллиона пиастров и сто пятьдесят тюков боеприпасов. Гуссейн-паша был выдан им в заложники. Поздно ночью они покинули султанский лагерь, а Маркос Боцарис[49], оставшись там с тремя сотнями воинов, повалил палисад, выбрался со своим отрядом на гору Пакторас и стал дожидаться рассвета, чтобы открыто объявить о своем выходе из османской армии. При первых лучах зари он велел дать залп из мушкетов под боевой клич племени сулиотов. Несколько турок, стоявших в дозоре, были зарезаны, остальные обратились в бегство. Раздался крик: "К оружию!", и стяг с крестом взвился над станом неверных.

Всюду явились предвестники всеобщего восстания; настало время чудес, видений, народных волнений, и магометане воочию убедились: их владычеству над Грецией пришел конец. Али-паша немало способствовал этому брожению умов: по всей стране его шпионы разжигали пламя возмущения. Исмаил-пашу сместили с должности сераскира, а командующим вместо него назначили Хуршид-пашу. Услышав об этом, Али тут же отправил к Хуршиду эмиссара с заверениями в самых дружественных чувствах. Исмаил, опасаясь и не доверяя сражавшимся в его стане шкипетарам, потребовал от них заложников. Шкипетары вознегодовали, а Али, прознавший об их недовольстве, письменно предложил им вновь стать под его знамена, соблазняя их самыми заманчивыми посулами. Оскорбленные воины с готовностью откликнулись на его предложения; к нему явился Алексей Нонца, служивший некогда генералом в войске Али. Покинув пашу и перейдя на службу к Исмаилу, он теперь тайно переметнулся к прежнему хозяину и был его шпионом в султанской армии. При виде его Али тут же принялся ломать комедию, стараясь отмести подозрения в кровосмесительной связи со своей снохой Зубейдой, так как это обвинение, на которое он не мог более отвечать вялыми отговорками, с тех пор, как сам Вели объявил об осквернении своего брачного ложа, могло лишь повредить ему во мнении воина. Едва посланец вступил в Озерный замок, как Али устремился навстречу и бросился на шею. При офицерах и солдатах гарнизона он лепетал ласковые слова, называл сыном, любезным Алексеем, величал законным наследником наравне с Салех-пашой. Разразившись рыданьями, призывая в свидетели небеса, Али клялся самыми страшными клятвами, что Мухтар и Вели, от которых он готов отречься из-за их трусости, были плодами прелюбодеяния Эмине. И затем, не убоявшись оскорбить гробницу той, которая так его любила, повлек удивленного подобным приемом Нонцу вглубь каземата. Там, призвав Василики, он представил ей Алексея как нежно любимого сына, которого ему из ложных соображений пришлось удалить от себя: мать его была христианкой, и мальчика воспитывали в христианской вере.

Рассеяв таким образом сомнения воинов, Али возобновил свои тайные демарши. Сулиоты сообщили ему, что султан не скупится на обещания, предлагая им вернуться к нему на службу, и принялись уламывать старого пашу вернуть им киафскую цитадель, возвышавшуюся над их родным Сули, которую Али оставил за собой. Он дал им знать, что утром 26 января намеревается напасть на лагерь Пашо-бея, и предложил принять участие в битве. Им предстояло совершить диверсию: спустившись ночью в янинскую долину, занять указанную пашой позицию. Али сообщил им также пароль - "флури" (цветок) и в случае удачи сулил исполнить все их желания.

Письмо Али было перехвачено и попало в руки Исмаила, у которого тут же родился замысел - поймать врага в его собственные силки. Как только настала условленная ночь, он поднял крупный отряд, которым командовал Омер Брионес, получивший недавно титул паши. Полученная им инструкция гласила: обогнув западный склон горы Патитор, продвинуться до села Бесдун и, простояв там часть ночи, вернуться по восточному склону так, чтобы часовые, расставленные дозором на вражеских сторожевых башнях, при свете звезд приняли турецкое войско за сулиотов и доложили Али-паше, что союзники его прибыли на заставу Святого Николая, о которой говорилось в письме Али. И вот оба смертельных врага - Исмаил и Али-паша,- улеглись спать, лелея надежды уничтожить соперника.

На рассвете загрохотали пушки Озерного замка и Летарицы, возвещая начало вылазки осажденных. Вскоре шкипетары паши, впереди которых шли французские, итальянские и швейцарские наемники, бросились под пули турок и взяли первый редут, обороняемый Ибрагим-агой Стамболом. Они нашли там шесть пушек, которые солдаты султана, несмотря на панику, успели заклепать. Эта неудача с артиллерийскими орудиями, которые осаждавшие рассчитывали повернуть против укреплений неприятеля, вынудила их пойти на второй редут, который оборонял сам командир бомбардиров. Азиатские отряды Балтаджи-паши кинулись на подмогу артиллеристам. Их вел верховный имам армии, скакавший на богато изукрашенном муле, выкрикивая проклятия муфтия нечестивому Али, его сторонникам, его крепостям, даже пушкам, которые, казалось, он хотел заклясть ритуальными словами анафемы. Шкипетары магометанской веры, которых немало было в войске Али, отведя глаза от имама, принялись плевать через левое плечо, чтобы уберечься от злых чар. Они уже готовы были поддаться суеверному ужасу, когда некий француз прицелился в имама и подстрелил его под радостные крики солдат. Увидев такое, мусульмане Балтаджи-паши вообразили, что сам Иблис - дьявол во плоти сражается против них, и бросились к лагерным укреплениям, стремительно преследуемые шкипетарами, которые разом избавились от страха быть отлученными от веры.

Тем временем на северной стороне осадных сооружений, опоясавших крепость, события развивались совершенно иначе. Али Тепеленский вышел из Озерного замка, впереди него двигались двенадцать пиротехников, которые несли жаровни, наполненные пылающими просмоленными головнями, и направился к берегу Святого Николая, где, как он думал, его ожидают сулиоты. Остановившись среди развалин, чтобы дождаться рассвета, он узнал, что войска его захватили батарею Ибрагим-аги Стамбола. На радостях он велел им поскорее разобрать бревенчатый палисад, обещая, что через час, соединившись с сулиотами, он сможет поддержать их. И вот он устремился вперед, впереди него солдаты волокли два полевых орудия и зарядные ящики, позади шагал полуторатысячный отряд воинов. Так они дошли до большого платана, откуда, на расстоянии трехсот саженей Али увидел военный лагерь и решил, что это лагерь сулиотов. Сейчас же по его приказу мирдитский князь Кир Лекос выступил вперед с эскортом в двадцать пять человек и, подойдя на расстояние окрика, начал размахивать белым флагом, требуя, чтобы ему назвали пароль.

Подошедший султанский офицер выдал себя за сулиота и назвал пароль "флури". Лекос немедленно послал к Али ординарца сообщить, что можно идти. Гонец понесся во весь опор, а князь вошел в военный стан, где его и эскорт тут же окружили и безжалостно зарубили.

Получив донесение, Али сразу же двинулся вперед, он шел осторожно, беспокоясь, что посланный им отряд не возвращается. Вдруг из непроходимой чащи кустарников и виноградников донеслись жуткие крики и оживленная перестрелка, и Али понял - засада. Тем временем Омер-паша коршуном налетел на авангард Али, воины кинулись врассыпную, крича, что их предали. Али безжалостно рубил саблей беглецов, но страх нес их как на крыльях, они увлекли за собой и самого Али. И тут старый паша увидал, как со склонов горы Пакторас ринулись вниз Балтаджи-паша и его люди: они обошли Али, отрезая путь к отступлению. Пытаясь прорваться иным путем, он кинулся к дороге на Джелеву, но там стояли япиги бим-баши Аслана Гирокастронского. Али был окружен: все кончено, настал роковой час. Он знал это и думал лишь о том, как бы подороже продать свою жизнь: собрал самых отважных воинов и уже намеревался очертя голову атаковать Омер-пашу, как вдруг в порыве отчаяния отдал приказ поджечь зарядные ящики. Воины Балтаджи, уже подступившие к ним, исчезли в пламени ужасного взрыва, далеко разметавшего град осколков и обломков. Воспользовавшись суматохой и дымом, паше удалось отвести воинов под прикрытие артиллерии замка Литарицы, где он снова ринулся в бой, давая возможность беглецам собраться и выступить на подмогу тем, кто дрался на противоположном конце холма.

А там воины Али захватили вторую батарею и атаковали укрепления, где сераскир Исмаил так удачно повел бой, что ему удалось отвлечь их от того, что происходит у них в тылу. Али разгадал цель маневра, сулящего гибель тем, кому он обещал подмогу: из-за дальности расстояния он не мог ни помочь им, ни предупредить их, и лишь пытался задержать Омер-пашу, все еще надеясь, что шкипетары увидят его или услышат. Он ободрял беглецов, издали узнававших его по пунцовому доломану, скакуну и грозным крикам: в разгар боя этот удивительный человек вновь обрел силу, пыл и отвагу былой юности. Раз за разом вел он солдат в атаку, но всякий раз его отбрасывали к замку. Али ввел в дело резервы, но им тоже пришлось отступить. Судьба повернулась против него. Штурмующие укрепления солдаты оказались между двух огней, и он не в силах был помочь им. Обезумев от ярости, он грозился один кинуться в гущу врагов. Обступившие его телохранители просили пашу умерить свой пыл, но он и слушать ничего не хотел, и тогда они пригрозили, что возьмут его под стражу, если он будет лезть под пули, как простой солдат. Али был столь поражен их непривычным тоном, что позволил увлечь себя в Озерный замок, а солдаты его тем временем разбежались.

Однако эта неудача не обескуражила сатрапа. Он дошел уже до последней крайности, но льстил себя мыслью, что османская империя еще трепещет перед ним, и что запершись в крепости, он способен взбунтовать всю Грецию. Поднятое им восстание, последствий которого он даже не мог предположить, распространялось с быстротой лесного пожара, и магометане дрогнули, когда Хуршид-паша, перевалив через Пинд во главе двадцатичетырехтысячной армии, привел ее в Янинский лагерь.

Едва для него успели разбить шатер, как Али уже приветствовал его орудийным салютом в двадцать один залп и направил ему гонца с письмом, где выражал искреннюю радость по поводу его прибытия. Это хитроумное послание, полное намеков и скрытого смысла, должно было, по мнению Али, известным образом повлиять на Хуршида. Али писал, что стал жертвой клеветы, и оклеветал его не кто-нибудь, а бывший его слуга; только поэтому он вынужден был восстать - но отнюдь не против власти султана, пред которым он готов склонить убеленную сединами и годами голову. Нет, он восстал против коварных происков советников владыки, и счастлив, что судьба свела его со знаменитым визирем, молва о добродетелях которго облетела весь подлунный мир. Далее он писал, что редкие достоинства Хуршида не получили справедливой награды, и немудрено: для дивана ценность человека зависит лишь от того, насколько большие взятки он дает алчным министрам. Если бы было иначе, разве могло бы случиться, что Хуршид-паша, ставший вице-королем Египта после ухода французов и усмиривший мамелюков, был в награду за подобные услуги отозван без объяснения причин? Дважды заслужил он звание ромили-валиси. Но почему-то, когда он мог бы воспользоваться плодами своих усилий, его сослали на незначительный пост в захудалых Салониках. Когда же Хуршиду, назначенному великим визирем, поручили усмирение Сербии, то вместо того, чтобы доверить ему впредь управление этим завоеванным для султана царством, его поскорее сплавили в Алеппо - усмирить пустяковый мятеж кучки эмиров и янычар, а едва он прибыл в Морею, как ему велят расправиться с дряхлым стариком.

Затем Али в подробностях рассказывал Хуршиду обо всех обстоятельствах дела - о грабежах, алчности и бездарности Пашо-бея и его приспешников, о том, как обманули они общественное мнение, как умудрились восстановить против себя арматолов и особенно сулиотов, которых привлечь на свою сторону было куда легче, чем оттолкнуть, но неловкие вожди сумели добиться этого. Он уснастил свое повествование массой весьма правдоподобных подробностей и доказывал, что, посоветовав сулиотам уйти в горы, на самом деле поставил их в ложное положение до тех пор, пока он не отдаст им замок Киафу, который является ключом к их родному краю.

Сераскир, дружески ответив на его письмо, повелел дать в честь Али-паши точно такой же орудийный салют и объявил приказ по лагерю, в котором отныне запрещалось наделять позорным званием отлученного от истинной веры человека такого ранга и достоинства, как Али Тепеленский. В речах же своих он именовал его не иначе как визирем, утверждая, что паша никогда не утрачивал права на этот титул и заявляя, что он, Хуршид, спустился в Эпир лишь для примирения.

Тем временем эмиссары Хуршида перехватили послания, адресованные князем Александром Ипсиланти[50] греческим вождям Эпира. Не входя в детали события, которому суждено было возродить Грецию, он предлагал полемархам, военачальникам и вождям сулиотов, поддерживать мятеж Али-паши против Порты, но при этом так построить отношения с ним, чтобы можно было в любой момент отколоться от его партии и заполучить его сокровища, которые надлежало направить на освобождение Греции.

Хуршид направил гонца с этими депешами к Али-паше. Старый визирь был просто потрясен и втайне решил отныне использовать греков лишь для исполнения собственных замыслов, если уж нет возможности на славу отомстить им за вероломство. Одновременно Али узнал от парламентера о волнениях в европейских провинциях Турции, о надеждах христиан и об опасениях, что Россия порвет отношения с Портой. Нужно было поскорее покончить с пустыми обидами и объединиться, чтобы отвратить эту опасность. Хуршид-паша, по словам посланца, готов был внимательно рассмотреть любые предложения, направленные на скорейшее замирение, полагая, что такой исход будет куда достойнее, чем попросту уничтожить при значительном перевесе сил отважного пашу, которого он всегда считал одним из столпов османской империи. Но сведения эти подействовали на Али совсем не так, как рассчитывал сераскир. Внезапно очнувшись от чрезмерного отчаяния и поддавшись гордыне, он вообразил, что ему предлагают вступить в переговоры потому, что турки не надеются его одолеть, и осмелился направить сераскиру следующие предложения:

"Если справедливость является первейшей обязанностью государя, то долг подданных - хранить ему верность и покорность. На этом принципе зиждутся и воздаяние и наказание, и хотя мои заслуги являются оправданием моих поступков, я готов признать, что провинился перед султаном, раз он прогневался на раба своего. Униженно испросив прощения, я не премину призвать гнев султана на тех, кто употребил во зло его доверие. И для того, первое: я готов незамедлительно оплатить военные расходы правительства и выплатить недоимки по податям. Второе: поскольку для примера и назидания необходимо, чтобы измена подчиненного своему начальнику была примерно наказана, я требую, чтобы некогда служивший мне Пашо-бей был обезглавлен, как единственный виновник мятежа и неисчислимых народных бедствий, поразивших верных слуг Аллаха. Третье: я пожизненно сохраню без ежегодных новых подтверждений управление Янинским пашалыком, приморским Эпиром, Акарнанией и прилежащими землями, с правами, обязанностями и податями, полагающимися султану. Четвертое: все, кто служит мне по сей день, подлежат амнистии и былые прегрешения их будут преданы забвению. Если условия эти не будут приняты без каких-либо изменений, я готов защищаться до последнего.

Дано в Янинском замке сего марта 7 числа 1821 года".

Такая смесь покорности и наглости заслуживала лишь негодования, но Хуршиду было выгоднее скрыть истинные свои чувства. Он ответил Али, что удовлетворение подобных требований лежит вне его полномочий, но что он передаст их в Константинополь, и если Али-паша согласен на это, то военные действия будут приостановлены до прибытия гонца с ответом.

Хуршид был не менее коварен, чем его противник, и решил воспользоваться представившейся отсрочкой, чтобы сплести целую сеть интриг. Он подкупил одного из командиров янинского гарнизона Мецо-Аббаса: и ему и его пятидесяти солдатам было даровано прощение за измену и разрешение вернуться домой. Но этот пример милосердия соблазнил четыре сотни шкипетаров, которые воспользовались амнистией и деньгами, данными Али-пашой, чтобы привлечь на его сторону Тохарию и Япурию. Так стратегия сераскира обернулась против него самого, и он убедился, что совершил ошибку, когда увидел, как безразлично и спокойно воспринял это Али, явно не опасавшийся измены. В самом деле, разве человек, в котором была хоть капля благородства и мужества, мог отречься от старика, наделенного почти сверхъестественной отвагой? Страдая от жесточайшего приступа впервые разбившей его подагры, сатрап, которому перевалило уже на девятый десяток, каждый день приказывал нести себя на самый опасный участок крепостной стены. Сидя напротив вражеских батарей, он давал аудиенцию тем, кто осмеливался к нему приблизиться. Он и советы свои проводил на этой открытой площадке, отсюда рассылал распоряжения и указывал по какой цели стрелять. Отблески орудийных выстрелов окружали его фантастическим ореолом. Вокруг свистели пули, ядра проносились над самой его головой, грохот был столь ужасен, что у людей шла ушами кровь. Али спокойно и бесстрастно руководил действиями солдат, еще державшихся в развалинах Янины, ободряя их словом и жестом. Наблюдая в подзорную трубу за передвижениями врага, он тут же придумывал, как поправить дело и взять верх. Порой он развлекался тем, что на свой лад приветствовал любопытных и новичков. Так, едва присланный к Хуршид-паше начальник канцелярии французского консульства в Превезе успел войти в отведенный ему дом, как следом влетела бомба, и ему пришлось ретироваться. Этот фокус проделал Каретто, инженер Али-паши, который на следующий день буквально засыпал ядрами и гранатами нескольких привлеченных любопытством французов, явившихся со стороны Теки, где Хуршид возводил батарею. "Нужно отбить охоту у этих борзописцев подслушивать под дверьми, - сказал Али. - Я и без того дал достаточно пищи праздным языкам. Франгии (христианскому миру) отныне надлежит знать лишь о моем триумфе или падении, после которых ей не скоро удастся оправиться". Затем, помолчав, он приказал объявить солдатам о восстании в Валахии и Морее, и весть эта, возглашенная с крепостных стен, вскоре докатилась до турецкого лагеря, где и повергла всех в уныние.

Тем временем греки повсеместно провозглашали независимость, и сераскир Хуршид неожиданно оказался в окружении врагов. Его положение грозило осложниться, если бы осада янинских замков затянулась. Захватив остров среди озера, он приказал возвести там редуты; затем принялся методично обстреливать южное крыло крепости Летарица, и, пробив семисаженную брешь, решился пойти на приступ. Войска отважно выступили по первому знаку. Воины являли чудеса храбрости, но после часового боя Али совершил вылазку за стены, хотя из-за подагры его несли в носилках. Осаждающие вынуждены были отступить и откатились на старые позиции, положив у крепостной стены триста своих солдат. "Пиндский медведь еще жив, - велел передать Али Хуршиду, можешь присылать похоронную команду; я без выкупа отдам тебе твоих мертвецов, и так будет всегда, если ты решишься на открытую войну со мной". Затем, вернувшись в крепость под радостные крики воинов и узнав о восстании, охватившем всю Грецию и острова греческого Архипелага, он промолвил: "Свершилось! Чтобы погубить Турцию, довольно было двух человек!" И замолчал, не желая пояснять это пророческое изречение.

На сей раз Али не выказывал радости, как это бывало обычно после успешных операций: оставшись наедине с Василики, он плача сообщил ей о смерти Хайницы. Дражайшая сестра его, свет души и мудрая советчица, умерла от внезапного апоплексического удара. Она встретила свой смертный час в своем замке Либоково, где до самой кончины была окружена всеобщим почтением. Она удостоилась почетных похорон благодаря своим несметным богатствам и по заступничеству своего племянника Джеладдина, паши Охридского, которому судьба уготовила упокоить дочь преступного рода Тепеленов.

Спустя несколько месяцев был отравлен Ибрагим, паша Бератский; то была последняя жертва, которую Хайница вытребовала у брата.

Тем временем положение Али-паши с каждым днем становилось все тяжелее, но тут настало время Рамазана или поста, во время которого турки не любят сражаться. Само собой установилось перемирие. Как казалось, Али-паша вполне соблюдал народные обычаи, позволив своим солдатам навещать стоящих на аванпостах единоверцев, чтобы обсудить различные религиозные церемонии. В итоге солдаты Хуршида утратили бдительность, и неприятель воспользовался этим, чтобы вникнуть в малейшие обстоятельства всего, что там происходило.

Шпионы доносили Али-паше, что штаб сараскира, рассчитывая на Божие перемирие, - так называлось временное прекращение военных действий по молчаливому соглашению на время празднования Байрама, мусульманской Пасхи,-собирался отправиться в большую мечеть, расположенную в квартале Луча. Храм этот почитался обеими сторонами, даже бомбы пощадили его. Али-паша распустил слухи, что болен, ослабел от поста, ударился в благочестие, страшно напуган и не намерен омрачать священный день, сам же приказал инженеру Каретто нацелить на мечеть жерла тридцати пушек, мортир и гаубиц, утверждая, что хочет ознаменовать Байрам орудийным салютом. Но убедившись, что все офицеры султанского штаба вошли в Лучанскую мечеть, подал условный знак.

Тут же из всех тридцати орудий вылетел шквал ядер, гранат и зажигательных снарядов, храм рухнул, крики ярости и боли множества находившихся там людей потонули в страшном грохоте. Когда через четверть часа дым отнесло ветром, глазам предстала гигантская пылающая воронка, а охваченные пламенем огромные кипарисы, росшие вокруг мечети, казались факелами, зажженными вокруг огромной могилы, где успокоились шестьдесят начальников и двести солдат.

- Али-паша еще жив! - воскликнул, подскочив от радости янинский старец, достойный пера великого Гомера, и слова эти, передаваемые из уст в уста, окончательно устрашили воинов Хуршида, и без того потрясенных зрелищем, представшим их взорам.

Тут Али увидал с крепостной башни развевающийся вдали стяг с крестом. Это мятежные греки шли на Хуршида. Восстание, поднятое янинским визирем, зашло дальше, чем он того желал. Бунт превратился в революцию. Когда Али это осознал, радость его поугасла и вскоре обернулась мукой: ему доложили, что бомбы осаждающих подожгли его склады в Озерном замке, и часть его сокровищ погибла. Хуршид, полагая, что это происшествие поколебало решимость старого льва, вступил с пашой в переговоры. Вести переговоры было поручено приближенному Мустай-паши. Он обратился к Али с примечательными словами: "Подумайте только, мятежники выступают под знаменами Креста, и вы лишь орудие в их руках; берегитесь, вы можете оказаться жертвой их политики". Али прекрасно видел опасность. Веди себя Порта разумнее, она простила бы ему все прегрешения при единственном условии - вновь привести Элладу под ее железный скипетр; и тогда, вероятно, греки не продержались бы и года против этого незаурядного человека, к тому же столь искушенного в искусстве интриги. Но такая простая мысль была непосильной для умственных способностей мудрецов из дивана, годных лишь на пустое бахвальство. С тех пор как Хуршиду удалось начать переговоры с Али-пашой, он только и делал, что слал и слал гонцов. Порой он отправлял в Константинополь по два гонца в день, а диван ничуть не уступал ему в рвении. Так продолжалось недели три, как вдруг стало известно, что янинский сатрап, воспользовавшись переговорами, чтобы пополнить уничтоженные пожаром запасы провианта и амуниции, тайно купил у человека шкодерского паши Мустая часть провизии, привезенной им в лагерь Хуршида, и отверг ультиматум Порты. Волнения и беспорядки, вспыхнувшие в момент разрыва переговоров, доказывали, что Али-паша предвидел исход.

Однако Хуршид отплатил за обман, захватив замок Летарицу. Шкипетары, стоявшие гарнизоном в этой твердыне, были измучены долгой осадой, жалованье получали мизерное, и, соблазнившись предложенными сераскиром деньгами, сдали вверенную им крепость и перешли на сторону неприятеля, ссылаясь на то, что срок их союза с Али-пашой давным-давно истек. Теперь у Али оставалось всего шестьсот солдат.

Приходилось опасаться, как бы отчаяние не овладело и этой горсткой людей, как бы и они не покинули Али и не выдали его сераскиру, оказывавшему снисхождение всем перебежчикам. Того же опасались и восставшие греки: в таком случае на них обрушились бы все войска Хуршида, стянутые до сего времени к Янинской цитадели. Поэтому они поспешили направить к бывшему врагу, превратившемуся в союзника, подмогу, от которой тот счел нужным отказаться, решив, что иначе станет орудием в руках греков. Ему повсюду мерещились враги, казалось, что все стремятся завладеть его богатствами, а по мере того как опасность становилась все более грозной, росла и алчность его, и вот уже несколько месяцев он не платил жалованья своим сторонникам и защитникам. Он ограничился тем, что заявил офицерам, которым сообщил о предложении греков, что, рассчитывая на их отвагу, не нуждается в подмоге. И когда некоторые офицеры стали умолять его по крайней мере впустить в замок две-три сотни паликаров[51], он только и ответил:

- Нет. Старый змий так и останется старым змием: я опасаюсь и сулиотов, и дружбы их.

Ничего не подозревавшие о намерениях греки уже двинулись к Янине, как вдруг им доставили следующее послание Али-паши:

"Возлюбленные дети мои, я узнал, что вы собираетесь бросить часть паликаров против нашего недруга Хуршида. Заверяю вас, что, затворившись в неприступной крепости, я с презрением взираю на этого азиатского пашу и смогу еще много лет противостоять ему. Я обращаюсь к вашей отваге с единственной просьбой - покорить Арту и взять живым Исмаил-Пашо-бея, бывшего моего слугу, злейшего врага моего рода, виновника ужасных горестей и бедствий, постигших нашу родину, Которую он грабил и разорял у нас на глазах. Не жалейте усилий ради этого, и вы поразите зло в самых его истоках, а сокровища мои станут наградой для ваших паликаров, чья отвага с каждым днем становится для меня все драгоценнее".

Это недоразумение привело сулиотов в ярость, и они спешно вернулись в горы. Хуршид воспользовался недовольством, вызванным действиями Али, чтобы переманить на свою сторону шкипетаров-токсидов во главе с их вождями Тахир-Аббасом и Хаджи Бессиарисом, которые поставили лишь два условия: во-первых, должен быть низложен их личный враг Исмаил-Пашо-бей; во-вторых, жизнь их старого визиря должна быть сохранена.

Первое из этих двух условий было в точности исполнено Хуршидом, у которого были для этого тайные причины, заметно отличавшиеся от тех, которыми он прикрывался публично. Исмаил Пашо-бей был торжественно отстранен от должности. У него отобрали бунчуки- символ власти; сняли с чалмы султан знак военачальника; солдаты его разошлись, слуги покинули его. Скатившись на самый низ, он вскоре был заключен в тюрьму, и ему оставалось лишь винить судьбу в своих злоключениях. Все ага-магометане шкипетаров не преминули встать на сторону Хуршида; огромное неприятельское войско собралось у стен Янинских замков, и весь Эпир замер, ожидая готовящейся развязки.

Не будь Али столь непомерно жаден, он мог бы, наняв авантюристов, которых так много на Востоке, повергнуть в трепет самого султана и всю его столицу. Но старик буквально лелеял свои сокровища. К тому же он опасался, и, возможно, не без причины, как бы те люди, которые помогут ему одолеть врагов, не сделались в один прекрасный день его господами. Долго тешился он надеждой, что продавшие ему Паргу англичане ни за что не позволят турецкому флоту выйти в Ионическое море. Но он ошибался; прозорливость изменила ему и в отношении сыновей: они оказались трусами. Измена войск не могла не быть пагубной для него, к тому же он не вполне понимал природу поднятого им общегреческого восстания, уверив себя, что сделался орудием освобождения от рабства целого края, который он притеснял столь жестоко, что не мог рассчитывать там даже на самое низкое положение. Послание Али сулиотам окончательно раскрыло глаза его сторонникам; но поддавшись некоему политическому целомудрию, они все же хотели договориться о сохранении жизни старому визирю. Хуршиду пришлось предъявить им фирманы Порты, в которых говорилось, что если Али-паша Тепеленский покорится, Порта исполнит слово государя, данное сыновьям его, - отправить старика и сыновей его в Малую Азию вместе с гаремом, слугами и сокровищами, дабы он мог мирно закончить свою карьеру. Были предъявлены письма сыновей Али, в которых они рассказывали, как хорошо обращаются с ними в ссылке. Сторонники Али либо действительно поверили этим письмам, либо это явилось для них предлогом, чтобы усыпить угрызения совести, но отныне все только и думали, как принудить непокорного пашу к повиновению; наконец, выплаченное вперед жалованье за восемь месяцев перевесило чашу весов, и сторонники Али открыто перешли на сторону султана.

Казалось, Али намеренно старался озлобить против себя своих солдат: он не платил им жалованья, полагая, что за ними числится слишком много прегрешений, чтобы они и думать не смели об амнистии. Даже объявленной самим муфтием. Поэтому гарнизон замка стал потихоньку разбегаться, как только стало известно, что в лагерь Хуршида прибыло подкрепление. Каждую ночь там начали появляться шкипетары, которым удалось перебраться через крепостной ров. Но один-единственный человек сводил на нет все усилия осаждающих. Как некий новоявленный Архимед[52], он разил их повсюду, и даже в самом сердце своего лагеря они не знали ни минуты покоя. Имя этого выдающегося офицера Каретто.

Хотя он и дошел уже до последней крайности, но не мог забыть, что обязан жизнью тому, кто ныне платил ему за службу самой черной неблагодарностью. Когда Каретто появился в Эпире, Али, прознавший о его искусстве, захотел привязать его к себе, но так, чтобы не пришлось тратиться. Он узнал, что неаполитанец до беспамятства влюбился в одну мусульманку по имени Некибе и что та отвечает ему взаимностью. По тайному приказу Али Тахир-Аббас обвинил перед судом кади ее, правоверную суннитку, в святотатственных сношениях с неверным. Ей грозила смертная казнь, и спасти ее могло только отречение возлюбленного от христианства: если же неверный не согласится отречься от своего бога, то и его должны были сжечь заживо. Каретто отказался перейти в мусульманскую веру. Некибе была сожжена, но Каретто удалось спастись: Али приказал похитить его прямо из пламени костра и спрятать в надежном месте, откуда и вызволил его в час великой опасности. Никто не служил ему с таким рвением: возможно, человек с таким характером никогда не оставил бы свой пост, если бы не натерпелся оскорблений и унижений сверх всякой меры.

Обманув бдительность Афанасия Вайи, которому было поручено положить конец дезертирству, Каретто удалось ускользнуть; он спустился по веревке, привязанной к дулу пушки. Свалившись у подножья укреплений, он сломал руку, но сумел дотащиться до османского лагеря. Он был почти слеп, после того как взрывом пушечного заряда ему опалило лицо. Приняли его настолько хорошо, насколько можно принять христианина, которого уже нечего бояться. Ему дали хлеба и оказали помощь, но поскольку перебежчик оценивается лишь в меру услуг, которых от него можно ожидать, о нем тут же забыли.

Вскоре после бегства неаполитанца еще одна измена окончательно разрушила надежды Али. Гарнизон его, не раз доказывавший свою преданность, был истерзан страшной эпидемией и доведен до отчаяния алчностью Али. Солдаты не справлялись с тяготами обороны крепости и внезапно открыли ворота неприятелю. Но осаждающие, опасаясь, что это очередные козни Али, не спешили вступить в крепость. И Али, задолго до этого подготовившись к подобным сюрпризам, успел добраться до места, которое называл убежищем.

Это было что-то вроде внутренней крепости: мощные каменные стены, ощетинившиеся пушечными жерлами, укрывали сераль Алн, прозванный женской башней. Али предусмотрительно приказал снести все постройки, которые можно было поджечь, сохранив лишь мечеть и гробницу своей супруги Эмине, призрак которой перестал преследовать его, возвестив ему, что скоро он обретет вечный покой. Под сералем была пещера естественного происхождения, куда Али приказал сложить амуницию, боевые припасы, драгоценности и провиант, а также сокровища, которые он не счел нужным утопить в озере. В том же подземелье он соорудил помещение для Василики и гарема и убежище для себя, где отсыпался, когда уставал до крайности. Эта пещера стала последней его крепостью, когда султанские войска захватили замок. Он бесстрастно наблюдал, как они заняли ворота, как освободили заложников, как обходили укрепления, пересчитывали пушки на слегка пострадавших от обстрела стенах; но когда они приблизились настолько, что могли услыхать его, Али через слугу попросил Хуршида прислать к нему почетного парламентера, а сам тем временем запретил кому бы то ни было подходить ближе указанной им черты.

Хуршид, полагая, что противник доведен до крайности и готов сложить оружие, отправил парламентерами Тахир-Аббаса и Хаджи-Бессиариса.

Али выслушал их, ни единым словом не упрекнув за измену, и сказал лишь, что хотел бы поговорить с кем-нибудь из старших военачальников.

Сераскир тут же отправил к нему своего постельничего в сопровождении хранителя печати и других вельмож. Али принял их, как подобает визирю, и после церемонных приветствий предложил спуститься вместе с ним в подземелье. Там он показал им более двух тысяч бочонков пороха, сложенных аккуратными штабелями, поверх которых были помещены оставшиеся у Али припасы и множество ценностей. Он показал им также свою опочивальню: это было нечто вроде богато убранной кельи, примыкавшей к пороховому погребу, в который можно было попасть, только миновав три двери, секрет которых был известен лишь паше. Рядом располагался гарем. Гарнизон, размещавшийся в стоявшей поблизости мечети, насчитывал пятьдесят человек. Все они были готовы погибнуть вместе с пашой под развалинами этой цитадели, последнего оплота, уцелевшего от целой страны - от некогда покорной Али Греции.

Продемонстрировав свои владения, Али представил посланцам Хуршида одного из самых ярых своих приверженцев - хранителя огня Селима, юношу с лицом столь же нежным, сколь неустрашимо было его сердце. Ему надлежало быть наготове и по первому знаку поджечь подземелье. Паша протянул ему руку и спросил, по-прежнему ли он готов умереть. Вместо ответа Селим пылко прижался губами к руке паши. Он не спускал глаз со своего властелина, ловя малейшие его жесты. Лишь ему доверял Али надзор за специальным морским фонарем, подле которого дымился факел. Сменяя друг друга, Али с Селимом поочередно поддерживали огонь. Али выхватил из-за пояса пистолет и навел его на пороховой склад - посланцы Хуршида, невольно вскрикнув от ужаса, попадали ему в ноги. Улыбнувшись при этом зрелище, Али сказал им, что устал от ратного дела и его заветная мечта - освободиться от бремени оружия. Затем, предложив посланцам присесть, добавил, что жаждет более кровавых похорон, нежели те, которые уже привиделись им несколько секунд назад.

- Я не навлеку погибель на тех, кто пришел ко мне как друг. Но Хуршида, к которому я долгие годы питал самые братские чувства, его предавших меня приспешников и его армию я хочу увлечь за собой в могилу. Тогда жертвоприношение будет достойно моей славы и памятной кончины, о которой я мечтаю.

Посланцы сераскира удивленно переглянулись, когда Али сообщил им, что помимо двухсот тысяч мер пороха в каземате, на перекрытии которого они стояли, минирован и весь замок, столь опрометчиво занятый ими.

- Вам недоставало лишь этих сведений, - повторял он,- остальное вы видели сами. На меня пошли войной, чтобы завладеть моими сокровищами: они могут погибнуть в мгновение ока. Жизнь для меня - ничто. Я мог бы жить среди греков; но как решиться мне, немощному старику, жить на равных с теми, чьим самодержавным властителем я был? Так что куда ни кинь- мой путь окончен. Однако я дорожу жизнью тех, кто остался со мной. Вот мое последнее решение: пусть мне вручат прощение, скрепленное личной печатью султана, и я покорюсь. Я отправлюсь в Константинополь, в Малую Азию, куда будет угодно меня отправить. Мне не по душе то, что готовится в этих краях.

Посланцы Хуршида ответили, что просьба его без сомнения будет удовлетворена. Тогда он, коснувшись рукой груди и лба, воззвал к Аллаху и Магомету, чтобы так оно и случилось. Затем, вытащив из кармана часы, показал их постельничему:

- Друг, я не лукавлю, слово мое священно, но если через час твои воины не покинут замок, предательски сданным вам изменниками, я взорву пороховой склад. Возвращайся к сераскиру, предупреди его, что если он промедлит лишь минуту сверх назначенного срока, его армия, гарнизон крепости и я сам и мои приближенные - все взлетит на воздух. Двести тысяч мер пороха рассеют во прах все вокруг. Прими в дар от меня эти часы и помни: я человек слова.

Отпустив затем посланцев, он любезно с ними простился и предупредил, что не ждет ответа прежде, чем солдаты Хуршида покинут замок.

Как только парламентеры вернулись в лагерь, сераскир приказал покинуть крепость. Так как причина отступления была всем известна, а у страха глаза велики, людям на каждом шагу мерещились готовые взорваться мины, и армия разом снялась с лагеря. Так Али, принужденный держать оборону с пятьюдесятью приверженцами, привел в трепет тридцать тысяч человек, собравшихся на холмах Янины. Каждый шорох, доносившийся из замка, каждый дымок, поднимавшийся над его стенами, становился для осаждающих сигналом тревоги. И поскольку у осажденных было довольно провизии для длительной осады, Хуршид не знал уже, когда его предприятие увенчается успехом, как вдруг вспомнил: Али просил о пощаде. Не раскрывая истинных своих намерений, он предложил своим советникам подписать прошение дивану о прощении Али Тепеленского.

Этот документ, составленный по всей форме и скрепленный шестьюдесятью подписями, был представлен Али-паше, который именовался в прошении визирем, советником султана, его достойнейшим и старейшим рабом, и был принят стариком с огромной радостью. Он отослал богатые дары Хуршиду и его приближенным, надеясь вскоре подкупить их, и вздохнул с облегчением: гроза миновала: однако следующей ночью он услыхал настойчиво звавший его голос Эмине и заключил, что близится час его кончины.

Следующие две ночи он вроде бы слышал тот же голос и не сомкнул глаз. Черты его заострились и даже упорство, казалось, поколебалось. Опираясь на длинную бамбуковую индийскую трость, он на заре отправился на могилу Эмине, принес в жертву двух ягнят без единого изъяна, присланных ему Тахир-Аббасом. За эту услугу Али согласился простить ему измену, а полученные от него письма, казалось, облегчили его страдания. Через несколько дней он увиделся с постельничим Хуршида, который ободрил его, сообщив, что из Константинополя вскоре ожидаются добрые вести. Узнав от него об опале Пашо-бея и Исмаила-Плаги, которых в равной степени ненавидел, он окончательно успокоился: ему дали понять, что их опала знаменует собой начало его прощения. Он вновь одарил посланца сераскира, сумевшего в полной мере завоевать его доверие.

До прибытия гонца с фирманом о прощении, который как заверяли Али, вот-вот должен был явиться из Константинополя, постельничий присоветовал паше встретиться с Хуршидом. Али сам прекрасно понимал, что встреча эта не может состояться в замке, и ему пришлось согласиться отправиться на один из островов на озере. Там только что заново отделали и меблировали великолепный павильон, построенный им некогда в более счастливые дни. В этой-то беседке и должны были проходить переговоры.

Услыхав это предложение, Али глубоко задумался, и постельничий, спеша предупредить возражения, сказал, что, предлагая ему прибыть на остров, сераскир просто-напросто желает наглядно показать войску, уже прослышавшему об этом, что между Али и генералиссимусом султана прекратились всякие разногласия. Он прибавил также, что Хуршид явится на остров в сопровождении одних лишь членов своего дивана, что будет вполне естественно, коль скоро изгнанник держится настороже; что Али может заранее послать своих людей осмотреть остров и взять с собой столько телохранителей, сколько сочтет нужным; что ему даже дозволяется оставить в замке все по-прежнему, то есть запал будет так же гореть под присмотром стража, и это явится самой надежной гарантией, какую ему только могут дать.

Предложение было принято. Али, прибыв на остров с двумя десятками стражей, почувствовал себя там куда вольготнее, чем в своем каземате, и возрадовался, что принял предложение. Он перевез туда Василики, алмазы и множество ящиков с серебром, и прошло два дня, прежде чем он озаботился чем-либо другим кроме личных удобств. Но к концу второго дня он осведомился, по какой причине задерживается визит сераскира. Тот извинился недомоганием и предложил дать позволение посетить Али тем лицам, которых тот сам пожелает увидеть. Али тут же назвал многих своих прежних сторонников, служивших теперь в султанской армии. И поскольку им не чинили никаких препятствий, когда они ехали к нему на свидание, он не преминул в полной мере воспользоваться представившейся возможностью и повидал большинство своих старых знакомцев, которые единодушно ободрили его и преисполнили самых радостных упований.

Время шло, но ни о фирмане, ни о визите сераскира ничего не было слышно. Али, который сначала беспокоился, в конце концов перестал даже упоминать и о том, и о другом, и никогда еще обманщик сам столь безраздельно не обманывался. Беспечность его была столь велика, что он во всеуслышанье радовался своему переезду на остров. Он уже начал плести интриги, организуя собственное похищение на пути к Константинополю, и надеялся в скором времени найти множество союзников в султанской армии.

Казалось, всю неделю ход дел полностью отвечал его желаниям, как вдруг утром 5 февраля Хуршид прислал Хасан-пашу поздравить Али и сообщить что долгожданный султанский фирман наконец прибыл. Их общие чаяния исполнились, и Али подобало, чтобы почтить монарха и доказать свою признательность и покорность, повелеть Селиму потушить роковой запал и покинуть подземелье, а остаткам гарнизона оставить внутреннюю крепость, подняв над ней знамя султана. Лишь на этих условиях Хуршид мог вручить ему свидетельство монаршей милости.

Али пришел в ужас. Он наконец-то прозрел. Заплетающимся языком он ответил, что, покидая крепость, приказал Селиму слушаться лишь его устного приказа, что любой письменный приказ, подписанный им самим или запечатанный его печатью, не будет иметь никакой силы и что он просит разрешения лично отправиться в замок, чтобы исполнить требуемое.

Этот ответ вызвал долгие споры, в которых прозорливость, ловкость и изворотливость Али тщетно боролись с предвзятостью. Ему вновь приводили все доводы, на которые он уже раз поддался, даже клялись на коране, что против него не было и нет никаких злых умыслов. Наконец, сдавшись на мольбы приближенных и решив, что при всей своей ловкости он не может больше бороться с роком, Али в конце концов уступил.

Вынув из-за пазухи условленный знак, он передал его посланцу Хуршида, сказав тому:

- Идите, покажите это Селиму, и вы обратите дракона в агнца.

В самом деле, при виде талисмана Селим простерся ниц, погасил запал и тут же рухнул, сраженный кинжалом. Тем временем гарнизон покидал крепость, на которой было поднято знамя султана, и Озерный замок заняли войска сераскира, от радостных криков которых так и звенел воздух.

Это было в полдень. Али, все еще находившийся на озере, утратил всякую надежду. Пульс его бился с неистовой силой, но внешне он ничем не выдавал охватившего его волнения. Окружающие заметили, что временами он казался чем-то глубоко озабочен, не раз нервно позевывал и то и дело запускал пальцы себе в бороду. Он без конца пил кофе, запивая его ледяной водой, беспрестанно смотрел на часы, хватал подзорную трубу и оглядывал то лагерь, то замки Янины, Пинд и безмятежные воды озера. Порой глаза его останавливались на оружии, и тогда они загорались отвагой молодости. Окружавшие его телохранители набивали патроны, зорко следя за подступами к островку.

Занимаемая пашой беседка примыкала к деревянному строению, высившемуся на колоннах, подобно тем театрам, которые строят в чистом поле для народных гуляний. Женщины забились в дальние покои. Стояла жуткая тишина. По обыкновению визирь сидел напротив открытой двери, чтобы первым увидать тех, кто появится. В пять часов показалось несколько судов, направлявшихся к острову, а вскоре появились мрачные Хасан-паша, Омер Брионес, Мехмет, оруженосец Хуршида, постельничий, множество военачальников и многочисленная свита. Вид их был мрачен.

При виде всех этих людей Али стремительно вскочил и схватился за пистолеты, висевшие у него за поясом:

- Стойте! Что вы мне несете? - вскричал он громовым голосом, обращаясь к Хасану.

- Волю его величества. Вам знакомы эти державные знаки?

И тот показал ему украшенное позолотой заглавие фирмана.

- Да, и я почитаю их.

- Что же, покоритесь судьбе. Совершите намаз. Обратитесь с молитвой к Аллаху и пророку. Вашу голову требует сам...

Али не дал ему закончить:

- Мою голову нельзя получить, как голову раба.

Выпалив эти слова, Али выстрелил и ранил Хасана в бедро. С быстротой молнии Али перебил постельничего, его телохранителей, обстрелял толпу, поразил многих воинов. Османы в ужасе бежали из беседки. Обнаружив, что он ранен в грудь, и видя, как льется его кровь, Али ревел, как раненый бык. Никто не осмеливался померяться силой с его яростью, но со всех сторон по беседке открыли стрельбу. Четверо верных паликаров упали замертво, Али сам не знал, куда кинуться. Слышались топот и крики осаждающих: они были как раз под его ногами и стреляли через деревянный настил, на котором он стоял. Вот пуля пробила ему бок; другая, выпущенная снизу, ранила его в позвоночник. Али вцепился в окно, повалился на софу.

- Беги, - крикнул он одному из своих телохранителей,- беги, друг, прирежь бедную Василики, чтобы несчастную не обесчестили эти злодеи.

Дверь распахнулась. Всякое сопротивление прекратилось. Паликары бросились к окнам. Тут вошел оруженосец Хуршид-паши, следом за ним шли палачи. Но Али еще был полон жизненных сил:

- Да свершится суд Божий, - произнес кади.

При этих словах палачи схватили мятежника за бороду, потащили его под галерею, и там, положив головой на ступень лестницы, что есть мочи принялись рубить ему по шее зазубренными тесаками пока не отделили голову от тела. Так умер Али-паша.

В чертах его мертвого лица оставалось нечто столь величественное и грозное, что при виде головы его османы не могли побороть оцепенение. Хуршид, которому ее принесли на огромном позолоченном блюде, встал, трижды поклонился мертвому челу, почтительно поцеловал бороду и во всеуслышанье пожелал заслужить подобную кончину - настолько восхищение отвагой Али возобладало в душах этих варваров над памятью о его злодеяниях. Он приказал окурить и умастить драгоценнейшими благовониями эту голову, которую надлежало отослать в Константинополь, и позволил шкипетарам отдать последний долг их бывшему господину.

Мир не видел еще такой скорби, как та, которой предались воинственные сыны Эпира. Ночь напролет воины разных его племен сменяли друг друга на бдении подле тела покойного паши, о котором они тут же слагали красноречивейшие заупокойные песнопения.