Разбудил меня резкий звонок в коридоре. Я включил свет и увидел, что уже десять часов утра. Я распахнул окно. Снегопад прекратился, и сияло солнце. Внизу на пьяцца делла Вита люди торопились по делам. Магазины открылись, и служители разметали снег перед входом. Давно мною забытая, привычная утренняя жизнь Руффано вступила в свои права. До меня донесся острый, чистый запах площади, запах, который я хорошо помнил. Какая-то женщина вытряхивала из окна коврик. Подо мной о чем- то спорили несколько мужчин. Собака, задрав хвост, погналась за кошкой и едва не угодила под машину. Транспорта стало больше, чем в прежние времена, или просто во время войны разъезжали только военные машины? Я не помнил, чтобы во времена моего детства где-то поблизости стоял уличный регулировщик, теперь же один из них протянутой рукой указывал машинам путь через площадь к виа Россини и герцогскому дворцу. Повсюду было много молодежи, юноши и девушки пешком и на велосипедах двигались в южную сторону и дальше вверх по холму. И меня вдруг осенило: ведь небольшой в дни моего детства университет, наверное, значительно разросся, и герцогский дворец, былая гордость Руффано, уже не царит над городом.

Я отошел от окна, оделся и, не желая беспокоить застенчивую горничную, спустился выпить кофе в столовую. Синьор Лонги сам принес мне поднос и дрожащими руками поставил кофе на столик.

-- Прошу прощения, синьор, -- сказал старик. -- У нас не хватает прислуги, да и на кухне идет ремонт перед новым сезоном.

Проснувшись, я уже обратил внимание на шум, стук молотков, крики рабочих, на запах краски и извести.

-- Вы давно держите этот отель? -- спросил я его.

-- О, да, -- ответил он со своей всегдашней готовностью поговорить, которую я так хорошо помнил с детства. -- Больше тридцати лет с перерывом на время оккупации. Тогда военные устроили здесь свой штаб. Мы с женой уехали в Анкону. В останавливались многие известные люди, писатели, политики. Могу вам показать...

Прихрамывая, он направился к книжному шкафу в дальнем углу, открыл его, вынул книгу посетителей и, неся ее осторожно, словно новорожденного младенца, вернулся к моему столику. Книга сама собой открылась на нужной странице.

-- Английский министр Стенли Болдуин как-то почтил нас своим присутствием, -- сказал синьор Лонги, указывая на подпись. -- Он остановился всего на одну ночь и очень жалел, что не может задержаться подольше. Американская кинозвезда Гарри Купер, вот там, на следующей странице. Он собирался снимать здесь фильм, но почему-то ничего не вышло.

Он с гордостью переворачивал страницы книги, чтобы я мог как следует их рассмотреть: 1936, 1937, 1939, 1940 -- годы моего детства. Меня так и подмывало спросить: .

Но я сдержался и продолжал пить кофе. Синьор Лонги терпеливо переворачивал страницы книги с именами своих постояльцев, причем я заметил, что он пропустил годы позора: так он дошел до пятидесятых, шестидесятых годов, но министров и кинозвезд уже сменили туристы: англичане, американцы, немцы, шведы, обычные посетители, которые приезжали и уезжали, как те, кого брала под свое крыло .

Резкий, скрипучий голос позвал синьора Лонги из-за ширмы, и он послушно захромал на зов своей супруги. Украдкой поглядывая на ширму, я нашел в книге 1944 год, и вот она -- размашистая, с витиеватым росчерком, подпись коменданта в месяцы, когда он превратил отель в свою штаб-квартиру. Следующая страница была пуста. Супруги Лонги отправились в Анкону... Я поспешно закрыл книгу и отнес ее в книжный шкаф. Самое подходящее место для сувениров. Комендант с его высокомерной повадкой и раскатистым голосом, слишком быстро переходившим в хрип... пусть он лучше остается в запертом шкафу. Если бы не он, не его символическое присутствие -- побежденный победитель, предмет гордости моей матери, -- мы с ней (ведь отец умер в концентрационном лагере, Альдо сгорел в подбитом самолете) уехали бы в Анкону вместе с Лонги. Ходили и такие разговоры. А потом? Да что там размышлять. На побережье она подцепила бы другого любовника и укатила бы с ним, таща за собой своего .

-- Вы готовы?

Я обернулся. В дверях стояли герр Туртман и его жена во всеоружии теплых пальто, обуви и целого арсенала киноаппаратуры.

-- Я к вашим услугам, герр Туртман.

Они намеревались осмотреть герцогский дворец и затем продолжить путь на север. Я помог им погрузить багаж, после чего герр Туртман дал мне деньги на оплату счета.

Синьора Лонги пересчитала их, протянула мне сдачу и зевнула. Если бы моя мать не умерла в 1956 году от рака матки, она бы выглядела сейчас, как Роза Лонги. В конце жизни она тоже располнела. Тоже красила волосы. И, то ли из разочарования, то ли из-за болезни, постоянно отчитывала моего отчима Энрико Фаббио таким же скрипучим голосом, каким Роза Лонги отчитывала своего мужа.

-- У вас большая конкуренция в Руффано? -- спросил я, складывая счет герра Туртмана.

-- Отель , -- пожимая плечами, ответила синьора Лонги. -- Три года, как построен. Все самое современное. На другом холме, рядом с пьяцца дель Дука Карло. Где уж нам поддерживать эту развалину? Муж стар. Я устала. Нам не справиться.

Произнеся эту эпитафию, она тяжело опустилась на стул за прилавком. Я вышел и присоединился к Туртманам, которые уже сидели в машине. Еще один кусочек детства списан со счетов. Мы пересекли пьяцца делла Вита и поехали по узкой виа Россини, чтобы поставить машину за герцогским дворцом. Утро развеяло призрачный мир минувшей ночи и вернуло меня к реальности. Между пунктом нашего назначения и собором стояло несколько машин; по улице шли пешеходы, мимо нас в сторону университета проносились мотороллеры.

Из конторки при входе высунулся служитель в форме.

-- Желаете гида? -- спросил он.

Я покачал головой:

-- Я здесь, как дома.

Наши шаги гулко застучали по каменному полу. Я вел моих подопечных по четырехугольному двору -- вновь призрак, вновь странник во времени. Здесь я когда-то громко кричал, и раскаты моего голоса неслись под сводами колоннады:

-- Альдо! Альдо, подожди меня!

И в ответ мне неслось:

-- Иди за мной...

Теперь же я шел вверх по каменной лестнице к верхней галерее, и в каждой нише, под каждым сводом раскинул крылья сокол Мальбранче с буквами -- инициалами двух герцогов, Клаудио и Карло. Чета Туртманов, тяжело дыша, следовала за мной. В галерее мы ненадолго задержались, чтобы отдышаться. Там по-прежнему стояла скамья, та самая скамья, на которой с вязанием в руках сидела Марта, пока я носился взад-вперед по галерее, или, если Альдо особенно настойчиво меня подначивал, набравшись храбрости, совершал полный круг, изредка останавливаясь, чтобы через высокие окна посмотреть на раскинувшийся внизу двор.

-- Ну? -- спросил герр Туртман, пристально глядя на меня.

Я отвел взгляд от галереи, от пустой скамьи и повернул налево в тронный зал. О Господи... этот затхлый, тяжелый запах, вобравший в себя воспоминания о минувших веках, старинных распрях, о давно умерших герцогах и герцогинях, придворных, пажах... Запах сводчатых потолков, желто-коричневых стен, пыльных гобеленов.

Я вошел в знакомую комнату, и мертвые окружили меня. Не только призраки истории, к которым я привык с детства: безумный герцог Клаудио и его брат, возлюбленный Карло, милостивая герцогиня с дамами своей свиты, но и мои собственные мертвые. Отец, показывающий дворец историкам, приехавшим из Рима или Флоренции, Марта, шикающая на меня за то, что я говорю слишком громко и мешаю знаменитым гостям. И Альдо, прежде всего Альдо. На цыпочках, с пальцем приложенным к губам.

-- Он ждет!

-- Кто?

-- Сокол... Ждет, чтобы схватить тебя в когти и унести с собой.

У меня за спиной послышались голоса. Группа молодых людей, конечно студентов, в сопровождении женщины-лектора ввалилась в тронный зал, сразу заполнив его шумом и гамом. Даже Туртманы немного забеспокоились. Кивком головы я предложил им перейти в приемную. Одетый в форму гид, почуяв возможность щедрого вознаграждения, сдержал зевоту и подошел к моим клиентам. Он кое-как говорил по-английски и принял моих немцев за .

-- Заметьте, -- сказал он, -- потолок очень отличный. Реставрирован Толмео.

Я оставил Туртманов на него и осторожно выскользнул из комнаты. Не задерживаясь в апартаментах герцогини, я направился к комнате херувимов и спальне герцога. Посетителей там не было. В дальнем углу на подоконнике дремал служитель.

Здесь мало что изменилось. Дворцы, в отличие от людей, выдерживают натиск времени. Только картины сменили места: их извлекли из подвалов, где они обрели пристанище на годы войны, и развесили, в чем я нехотя признался себе, более удачно, чем при моем отце. Развесили более правильно -- там, где на них играет свет. , любимая картина моей матери, уже не висела на стене, а стояла на мольберте, одинокая в своем безмятежном великолепии. Унылые мраморные бюсты, которые когда-то тянулись вдоль стен, исчезли. Теперь ничто не отвлекало внимания от .

Служитель открыл глаза. Я подошел к нему.

-- Кто здесь главный хранитель? -- спросил я.

-- У нас нет главного хранителя, -- ответил он. -- Дворец находится в ведении художественного совета Руффано, то есть герцогские покои, картины, гобелены и верхние помещения. Библиотекой, что на первом этаже, пользуются сотрудники и студенты университета.

-- Благодарю вас, -- сказал я.

Я отошел прежде, чем он успел обратить мое внимание на танцующих херувимов, которые украшали камин. Было время, когда я каждого из них знал по имени. Я вошел в герцогскую спальню, инстинктивно ища глазами , про которое repp Туртман говорил своей фрау. Картина по-прежнему висела на стене. Никакой художественный совет не смог бы установить ее на мольберт.

Несчастный Христос, или несчастный Клаудио, каковым с откровенной прямотой изобразил его художник... В рубашке шафранового цвета стоял он, опершись рукой о бедро и устремив взор в никуда -- разве что на крыши своего воображаемого мира, который мог бы принадлежать ему, если бы он поддался на Искушение. Дьявол в обличье друга и советчика нашептывал ему свои речи. Розовеющее за его спиной небо предвещало ликующий рассвет. Руффано спал, готовый встрепенуться, восстать ото сна и исполнить его приказания.

.

Я совсем забыл, что лицо Христа было мертвенно бледным, а его золотистые волосы, обрамлявшие лицо, походили на тернии.

У меня за спиной послышались голоса. Туртманы и их лишенный дара убеждения гид, студенты и женщина-лектор настигли меня. Я незаметно вышел в приемную, так как понимал, что преследующие меня болтуны не только застрянут перед картиной, от которой я отошел, но и пройдут направо осмотреть кабинет герцога и часовню. Сунув в руку гида несколько сотен лир, Туртманы, возможно, даже получат разрешение осмотреть винтовую лестницу, ведущую в башню.

Потайной ход из приемной вел во вторую башню. К ней поднималась такая же винтовая лестница, но во времена моего отца она считалась очень ненадежной. Туристов, которые не боялись растянуть мышцы и не страшились головокружения, проводили в правую башню через гардеробную герцога.

Я подошел к стене и приподнял край гобелена, скрывавшего дверь. Вход был на месте, и из замка торчал ключ. Я повернул его, и дверь отворилась. Передо мной была лестница, которая, кружась, поднималась к башне, подо мной спуск -- более трехсот сбегавших в пропасть ступеней. Кто и когда в последний раз поднимался по этой лестнице, подумал я. Испещренная дохлыми мухами паутина затягивала маленькое окно в свинцовом переплете. Давний страх и еще более давнее очарование охватили меня. Готовясь к подъему, я положил ладонь на холодную каменную ступеньку.

-- Кто там? По этой лестнице нельзя подниматься!

Я оглянулся через плечо. Служитель, которого я оставил спящим в комнате херувимов, пристально смотрел на меня, подозрительно прищурив маленькие глазки-бусинки.

-- Что вы здесь делаете? Как вы сюда попали? -- спросил он.

Мне стало неловко, я чувствовал себя так же, как когда-то в детстве. За такие проступки отец отправлял меня спать без ужина, и если Марте не удавалось украдкой что-нибудь принести в спальню, приходилось засыпать на голодный желудок.

-- Извините, -- сказал я. -- Я случайно заглянул за гобелен и увидел дверь.

Он пропустил меня обратно в комнату. Затем закрыл дверь, повернул ключ в замке и поправил гобелен. Я дал ему пятьсот лир. Смягчившись, он показал на соседнюю комнату.

-- Папская комната. За стеной бюсты двадцати пап. Все очень интересные.

Я поблагодарил его и вышел, бросая беглые взгляды на керамику и каменные барельефы. В этих комнатах было четкое эхо, и в них хорошо было прятаться. Я спустился по парадной лестнице, прошел через двор, затем по коридору и вышел на улицу. Закурил сигарету, прислонился к колонне собора и стал ждать своих клиентов. Ко мне подошел продавец почтовых открыток со своим товаром, я отмахнулся от него.

-- Когда начнется вторжение? -- спросил я.

-- Если погода наладится, то со дня на день, -- ответил он. -Муниципалитет делает все, чтобы внести Руффано в туристские маршруты, но мы плохо расположены. Те, кто едет на побережье, предпочитают прямой путь. С этим товаром приходится рассчитывать только на студентов.

Он перебрал в пальцах несколько почтовых открыток и маленьких велосипедных флажков с гербом Мальбранче-Сокола.

-- И много их?

-- Студентов? Говорят, больше пяти тысяч. Многие приезжают только на занятия, в городе не хватает квартир. И все за последние три года. Пожилые люди ворчат: место, мол, портят, от студентов много шума и все такое. Так они же молодые, как иначе? И для торговли неплохо.

Значит, прием в университет удвоился, возможно, даже утроился. Как мне помнилось, раньше студенты не доставляли такого беспокойства. В детстве я думал, что все они учатся, чтобы стать учителями.

Мой осведомитель неторопливо пошел дальше. Куря в ожидании Туртманов, я впервые за многие месяцы, даже годы, вдруг почувствовал, что мне некуда спешить. Я работал без расписания, на площади меня не ждал автобус от .

Под жарким солнцем снег быстро таял. Вокруг фонтана наперегонки бегали дети. К двери булочной напротив подошла старуха с вязанием в руках. Во дворец вошли еще несколько групп студентов.

Я поднял глаза на сокола, распростершего крылья над парадной дверью дворца. Прошлой ночью, под покровом снега, он, казалось, таил угрозу и предупреждение для всех нарушителей его спокойствия. Он и утром оставался хранителем дворцовых стен, но теперь в разлете его крыльев читалась гордая свобода.

Колокол на кампаниле собора глухо пробил одиннадцать раз. Едва раздался последний удар, как Туртманы энергично хлопнули дверцей . Они подошли незаметно и теперь торопились продолжить путь.

-- Мы осмотрели все, что хотели, -- гаркнул мой клиент. -- Мы намерены выехать из города по противоположному холму, но сперва хотим сфотографировать статую герцога Карло. Так у нас останется больше времени на Равенну.

-- Вам решать, -- сказал я.

Мы сели в машину; я, как и накануне, занял место водителя. Мы выехали с пьяцца Маджоре, спустились по холму к пьяцца делла Вита и через центр города направились к пьяцца дель Дука Карло. Теперь мне стало понятно, почему у четы Лонги не ладились дела. Новый отель с видом на город и холмы, с выкрашенными балконами, цветочными бордюрами и апельсиновыми деревцами гораздо больше привлекал туристов, чем скромный .

-- Ба, -- заявил герр Туртман, -- вот где нам следовало остановиться. -- И он сердито посмотрел на меня.

-- Слишком поздно, мой друг, слишком поздно, -- пробормотал я на своем родном языке.

-- Что? Что вы сказали?

-- Отель откроется только к Пасхе, -- беззаботным тоном объяснил я.

Я остановил машину, и Туртманы вышли, чтобы сфотографировать статую герцога Карло и окружающий вид. Раньше здесь было место официальных прогулок. Именитые горожане с женами, детьми и собаками прохаживались по плато с аккуратно высаженными деревьями, кустами и летними грунтовыми растениями. Во всяком случае, здесь можно было сменить обстановку. По склону холма ближе к вершине выросли новые здания, и сиротский приют, который когда-то высился в уродливом одиночестве, окаймляли более приятные на вид жилища. Теперь здесь, видимо, раскинулся современный фешенебельный квартал Руффано, бросающий вызов более знаменитому южному холму. Когда мои клиенты, завершив утреннюю порцию съемок, подходили к машине, я с саквояжем в руке вышел из .

-- Здесь, герр Туртман, я пожелаю вам всего доброго. -- Я протянул ему руку. -- Дорога, что направо от площади, приведет вас вниз к порта Мальбранче и дальше на север. До Равенны поезжайте берегом, это самый короткий путь.

Герр Туртман и его жена с удивлением уставились на меня: он даже заморгал под своими золотыми очками.

-- Вас наняли гидом и шофером, -- сказал герр Туртман. -- Мы договорились с агентом в Риме.

-- Это недоразумение. -- Я поклонился. -- Я взялся сопровождать вас до Руффано и не далее. Сожалею о причиненном вам беспокойстве.

Я питаю известное уважение к немцам. Они понимают, когда их побили. Будь мой клиент моим соотечественником или французом, он бы разразился обвинениями и жалобами. Но не герр Туртман. Этот поджал губы и, смерив меня взглядом, приказал жене садиться в машину.

-- Как угодно, -- проговорил он. -- Ваши услуги я оплатил вперед. Римской конторе придется возместить ущерб.

Он сел в машину, шумно захлопнул дверцу и завел мотор. Через секунду уже катил через пьяцца дель Дука Карло и вскоре скрылся из виду. И из моей жизни. Я больше не групповод. Не возничий. Я повернулся спиной к доброму герцогу Карло, стоявшему на высоком пьедестале, и посмотрел на юг, на противоположный холм. Дворец герцогов Мальбранче с двумя смотрящими на запад башнями-близнецами словно корона украшал его вершину. Я стал спускаться вниз, в город.

ГЛАВА 5

В полдень пьяцца делла Вита полностью соответствует своему названию. Женщины уже сделали покупки и разошлись по домам готовить второй завтрак. Их сменили мужчины. Когда я добрался до центра города, там собрались толпы мужчин. Лавочники, мелкие торговцы, праздношатающиеся, юноши, пожилые: они разговаривали, сплетничали, некоторые просто стояли и смотрели по сторонам. Таков обычай, так было всегда. Посторонний человек, недавно приехавший в Руффано, мог бы принять их за членов некоей организации, которая собирается захватить город. И ошибся бы. Эти люди и были сам город. То был Руффано.

Я купил газету и, прислонясь к колонне, стал перелистывать страницы в поисках римских новостей. Наконец, мне попались на глаза несколько строчек про убийство на виа Сицилиа.

.

Вчера, перед тем как свернуть на Сполето, мы проезжали Терни. Любой бродяга, отправляющийся из Руффано на юг, в Рим, был бы рад проделать оставшийся путь на грузовике. Водитель, разумеется, уже явился в полицию и опознал тело; к тому же описание убитой разослано во все города страны, чтобы полиция могла сверить его со списками объявленных в розыске. Но что, если убитая женщина не значится в списке? Что, если она просто ушла из дома? Я не мог вспомнить, были у Марты родственники или нет. Конечно же, как только Альдо появился на свет, она целиком посвятила себя моим родителям и с тех пор не расставалась с нами. Она никогда не упоминала ни о братьях, ни о сестрах... Ее привязанность, преданность, вся ее жизнь была отдана нам.

Я опустил газету и огляделся. Ни одного знакомого голоса, даже старого. И неудивительно, ведь я покинул Руффано, когда мне было всего одиннадцать лет. В тот день, когда мы -- я, моя мать и комендант -- уехали в штабной машине, Марта отправилась на мессу. Зная ее привычки, моя мать специально выбрала время отъезда.

-- Я оставлю Марте записку, -- сказала она мне, -- и она поедет за нами со своими вещами. Сейчас у нас нет времени с ними возиться.

Я не понимал, что это значит. Военные постоянно то приезжали, то уезжали. Война кончилась, и все же казалось, что кругом еще больше солдат. Не наших -- немецких. Это было выше моего понимания.

-- Куда комендант нас повезет? -- спросил я мать.

-- Какое это имеет значение, -- уклончиво ответила она. -- Лишь бы уехать из Руффано. Комендант о нас позаботится.

Я был уверен, что Марта очень расстроится, когда вернется домой. Она вовсе не хотела уезжать. Коменданта она ненавидела.

-- Ты уверена, что Марта поедет за нами?

-- Да, да, конечно.

Итак, вперед -- высовываться из штабной машины, отдавать честь, смотреть на пробегающие за окнами места, с каждым днем все меньше думать о Марте, месяц за месяцем выслушивать все больше лжи, видеть все больше уловок. И наконец, забыть, забыть... До третьего дня...

Я перешел через площадь и остановился у церкви Сан Чиприано. Она была закрыта. В полдень все церкви закрыты... В мои обязанности групповода, помимо прочего, входило примирять туристов с этим фактом. Теперь и мне нужно было чем-то занять время до часа открытия.

И вдруг я увидел человека, которого знал. Он с группой приятелей стоял на площади -- косоглазый малый с длинным, узким лицом. Он почти не изменился и в старости выглядел так же, как в сорок пять. Это был сапожник с виа Россини, время от времени он чинил нам обувь. Его сестра Мария служила у нас кухаркой и дружила с Мартой. Он и его сестра, если она еще жива, наверняка поддерживают с ней отношения. Вопрос был в том, как подойти к нему, не выдав себя. Не сводя с него глаз, я закурил еще одну сигарету.

Но вот беседа закончилась, и он двинулся с места. Но не вверх по виа Россини, а влево от площади, по виа деи Мартири и затем свернул в боковую улочку. Чувствуя себя детективом из полицейского романа, я пошел за ним. Идти приходилось медленно -- он то и дело останавливался, чтобы перемолвиться со знакомыми; и мне из опасения привлечь к себе внимание приходилось наклоняться, делая вид, будто я завязываю шнурок ботинка, или озираться вокруг, словно заблудившийся турист.

Он пошел дальше и в дальнем конце узкой улочки свернул налево. Когда я с ним поравнялся, он стоял на верхней ступени крутой лестницы у небольшой часовни Оньиссанти. Ступени почти вертикально спускались на расположенную внизу виа деи Мартири. Он посторонился, давая мне пройти.