— Я знаю, — сказал Джим. — Нас этому учили...

— Жизненная искра Рауля Пенара, подталкиваемая его абсолютной решимостью попасть домой, перешла от него к живой ткани полуодушевленного контрольного центра, — продолжала Мэри, будто Джим и не открывал рта. — А там она путем некой нейробиологической реакции вошла в поток импульсов внутри элементов твердого тела. После этого уже ничто не мешало ей перейти во все взаимосвязанные твердые тела корабля.

Мэри обвела движением руки разрушенную кабину пилота.

— Вот это, — сказала она, — Рауль Пенар! И это! — Она еще раз стукнула в переборку над черным ящиком. — Человеческое тело умерло. Ткани в контрольном центре умерли. Но Рауль все-таки попал туда, куда он так долго стремился!

Мэри замолчала. Ее голос постепенно угас в тишине кабины.

— И таким образом, — продолжила она уже спокойнее, — он подсказал разгадку проблемы, над которой мы в Бюро уже давно бились. Мы открыли путь потоку накопившихся теорий и исследований. Мы давно пытались выяснить, может ли жизненная сущность человека существовать вне зависимости от обычного биохимического человеческого организма; теперь мы это знаем. Нам потребуется время, но рано или поздно ни одна искра жизни не будет погашена, если только живое существо само этого не захочет.

Джим слушал ее вполуха. У него появилась мысль настолько горькая, что отнес в горле возник комок.

— А Пенар знает? — спросил он наконец. — Вы сказали, что он не в своем уме. Но он знает, что добрался? Он знает, что уже дома?

— Да, — сказала Мэри. — Мы думаем, что знает. Послушайте...

Она отвернулась от Джима и заговорила так, как будто Рауль был где-то за углом, внутри кабины.

— Рауль? — позвала она.

...И голос Рауля Пенара тихо зазвучал из корпуса корабля со всех сторон от них, так, как будто он говорил сам с собой, но тише, спокойнее, чем раньше. Рауль снова читал стихи Уильяма Генри Драммонда. Но на этот раз стихи были на чистом английском, и тени акцента не слышалось в словах...

Дух гор сегодня с нами говорит,Хоть грустен глас его, он память воскрешает,Видения охоты средь древних Лорентид,Когда летели мы, оленей догонял.И дальше мчится память, как сладкий сон маня,Мы слышим весел плеск...

Он продолжал, почти шепча себе под нос блаженным тоном. Джим поднял глаза и увидел странный жесткий взгляд Мэри, какого он прежде у нее не замечал.

— Похоже, вы меня не совсем поняли, — сказала она, — не уловили, что я имела в виду. Вы один из лучших наших людей, настоящий рыцарь. Все мы рано или поздно мечтаем стать подобными, но лишь один из миллионов рождается таким.

Джим взглянул на нее в упор.

— Я же сказал вам, меня уже не переделаешь.

— Я не об этом, — отозвалась Мэри. — Вы хотели сражаться с драконами, но жизнь для этого слишком коротка. А что теперь?

— Теперь? — повторил Джим, уставившись на нее. — Вы имеете в виду меня?

— Да, вас. — Выражение ее лица было странным и напряженным, а голос, казалось, плыл поверх потока слов из черного ящика. — Что вы собираетесь делать через тысячу лет?

Глава пятая

У Джима накопилось больше месяца отпускного времени, и он решил воспользоваться этим: отправиться куда-нибудь, где под ногами горячий песок, а в воздухе пахнет морем. Он хотел забыть о космосе, о Рауле Пенаре и «Охотнике на бабочек»; он хотел забыть о старых канадских песнях и стихах и о Мэри Гэллегер. Больше всего он хотел забыть об их последнем разговоре. Он убеждал себя, что хочет думать о женщинах, песнях и вине. Но он лгал сам себе. Надеясь, что песок, соленый бриз и женские ласки выжгут из его памяти все, что он хочет забыть, Джим отправился в маленькое местечко в Нижней Калифорнии под названием Баррес де Ихо и остановился в гостинице. Там он нашел все, что хотел, даже рыбачью лодку напрокат, чтобы ловить рыбу-парус и тарпона. А еще в гостинице был бассейн, где он встретил туристку по имени Барби Новак. Она вполне отвечала его идеалам красоты и была в восторге, узнав, что он, пограничный пилот, в отпуске.

Дни и ночи слились в нечто приятно туманное. Барби была рядом с ним, пока ей не пришла пора возвращаться домой. А потом Джим встретил девушку по имени Джоан Такари. Однако утром, когда она ушла, а он очнулся на пляже, надеясь, что она благополучно добралась домой, он вдруг обнаружил, что не помнит, как она выглядела.

Тогда он перестал искать женщин и стал проводить время в одиночестве. Лежал на пляже и слушал шум волн или сидел на скалах и смотрел вниз на ту часть берега, где не было пляжа, наблюдая, как прибой белой пеной разбивается об иссиня-черные валуны.

Не то чтобы он хотел жить вечно, но слова Мэри не выходили у него из головы. Каким-то образом они проникли в пустоту внутри него, и в эту темную пещеру пробился лучик света.

Он мечтал о космосе и рвался туда с тех пор, как осознал его существование, а случилось это раньше, чем он мог вспомнить. Вся его жизнь была устремлена в космос. Это было его место, здесь он мог чего-то добиться, сделать что-то, что останется на века. Что он хотел сделать и как, он не знал, но чувствовал себя как человек, который стремится к вершине горы, такой далекой, что в детстве она казалась ему лишь облачком на горизонте. Но эта гора была все там же, день за днем, и однажды он двинулся к ней.

Джим не знал, что ждет его на пути. Но он был полон решимости идти вперед и найти именно ту вершину, о которой мечтал. Просто надо было все время идти вперед. Так он никогда не заблудится, потому что все дороги ведут туда. В конце концов он понял, что все дороги — это части одной и той же дороги — Вечной Дороги, как он ее назвал.

Так что однажды утром он уехал из гостиницы и вернулся на базу, на место своей службы, в горах неподалеку от Денвера. В офицерском общежитии ему передали сообщение от генерала Моллена: «Как только вернешься, позвони мне».

Он так и сделал, и его соединили с генералом.

— Ну, как рыбалка? — спросил Моллен.

— В порядке, сэр, — ответил Джим. — Я думал остаться подольше, но отпуск надоел мне раньше, чем я думал. Хочу приступить к работе.

— Рад слышать, — сказал Моллен. — Мне надо с тобой об этом поговорить. Давай-ка поужинаем сегодня в офицерском клубе.

Что должен ответить майор, когда генерал приглашает его на ужин?

— Спасибо, сэр, с удовольствием поужинаю с вами. В котором часу, сэр?

— В девятнадцать ноль-ноль. Встретимся в баре.

— Да, сэр. Спасибо.

Джим готов был спорить на что угодно, что генерал опоздает как минимум на четверть часа, а то и на час. Но сам он на всякий случай пришел в клуб на пятнадцать минут раньше назначенного времени. Для бара это было горячее время, и небольшой зал, в котором он находился, был полон народу. Джиму повезло, и он нашел место у изгиба подковообразной стойки как раз напротив входа, так что ему был виден не только вход в бар, но и дверь клуба.

— Рад снова видеть вас, майор, — сказал сержант за стойкой.

— И я тебя, Ли, — отозвался Джим. Они были знакомы, но такой обмен приветствиями был традицией между барменом и пограничными пилотами — никто из них не был уверен, увидит ли он еще когда-нибудь клуб.

— Имбирное пиво, — сказал Джим. — Со льдом.

— Сию секунду, сэр.

Джим сел у стойки, потягивая имбирное пиво и поглядывая на вход в ожидании Моллена. Подошел Джереми Тиклер, который тоже командовал эскадрильей на границе и проходил вместе с Джимом офицерскую подготовку. Они заговорили о службе, и Джим рассказал ему об обеде с генералом.

Ровно в 19.00 входная дверь открылась и вошел Моллен.

— Извини, Тик, он уже пришел, — прервал Джим своего собеседника. — Увидимся позже.

— Будем надеяться, — протянул не вполне трезвый Тик и отсалютовал уходящему Джиму бокалом.

— О, ты уже здесь, отлично, — сказал Моллен, меняя направление. — Тогда пойдем прямо в столовую.

Джим последовал за ним к столовой, где их встретил дежурный и провел в тихую часть зала, к столику, который конечно же уже ждал генерала и его гостя.

— Мне простой бурбон. Без льда, воды, содовой, без ничего, — сказал генерал.

— Есть, сэр, — ответил дежурный и через пару минут сам принес заказанный напиток. За ним шел официант.

— Мы еще не хотим обедать, — сказал Моллен официанту. — Подойдите минут через двадцать.

Дежурный и официант ушли.

— Ну, за успешную рыбалку, — Моллен поднял бокал. Джим из вежливости составил ему компанию.

Они говорили о рыбалке до тех пор, пока генерал не выпил половину второго бурбона, но Джим уже к концу первого понял, что Моллен тянет время. Он не мог изменить ситуацию и ждал, пока его начальник не доберется до сути.

— А вон Мэри Гэллегер, — генерал перебил сам себя посредине второго бокала. Он показал на танцевальную площадку, вокруг которой располагались столики.

Джим оглянулся — это и вправду была Мэри, с незнакомым ему майором. На плечах у майора красовались эполеты со шнуром, а это значило, что он состоял в адъютантах у какого-то высокопоставленного офицера. Пара как раз садилась за столик на виду у всех, на краю танцплощадки.

— У нее теперь на базе своя собственная рабочая территория, там стоит «Охотник на бабочек», и своя команда, — сказал Моллен.

— Да, сэр, — отозвался Джим. Они отвлеклись от Мэри и ее спутника и через стол посмотрели друг на друга.

— В этом замешана политика, — сказал Моллен и глотнул из бокала. — Тебе приходилось сталкиваться с политиками, Джим?

— К счастью, сэр, мне это не по чину, — ответил Джим.

— Ты зря так уверен, — произнес Моллен. Его бульдожья физиономия, обрамленная шапкой все еще темных волос, была очень серьезна. — Считается, что мне это тоже не по чину. Но то, что они делают с армией вообще, касается всех и каждого из нас. Вот и тот факт, что Мэри и ее лаборатория, как они это называют, сидят у нас на базе, — это тоже вопрос политики.

— Неужели, сэр? — Джим ничего не знал о Мэри и лаборатории, он просто проявлял вежливость. Похоже, генерал все еще вел светский разговор.

— Именно. И это касается и меня, и тебя, — сказал Моллен. — Они устроили ужасный скандал, когда узнали, что я разрешил тебе уйти в отпуск. К счастью, они ко мне прислушались и поняли, что если внезапно отозвать тебя, это привлечет больше внимания, чем если позволить тебе вернуться, когда захочется. Да я тебя знаю, вряд ли бы ты там долго просидел.

— Да, сэр, — сказал Джим, совсем уж ничего не понимая.

— И я был прав. Ты здесь, и ничего не случилось; но больше, боюсь, тебе уже никуда вырваться не удастся. Теперь, если ты куда-нибудь отправишься с базы, с тобой поедет пара ребят из Секретной службы.

Джим изумленно уставился на него.

— С чего это, сэр?

— Я же сказал, — политика. Так уж вышло, что «Охотник на бабочек» вернулся домой через североамериканский сектор границы. Это значит, что Рауль Пенар и весь научно-исследовательский потенциал, заключенный в его разуме, что продолжает жить внутри металла корабля, принадлежат этому континенту. Но это также значит, что Пенар, корабль, Мэри Гэллегер и ты имеют огромную ценность для наших партнеров, которые охраняют другие секторы границы. Если, конечно, они о нем знают. Но общее мнение таково, что если они и не знают пока, то скоро узнают. Кроме того, все, кто в курсе дела, считают, что слишком многое на кону и нельзя полагаться на случай. Может, Мэри намекнула тебе — существует возможность бессмертия или, по крайней мере, жизни, продолжительность которой не связана с тем, сколько выдержит тело. Но кроме того открываются неограниченные возможности строительства кораблей и другой техники, если не надо учитывать необходимость защиты жизни экипажа при высоких ускорениях.

Генерал сделал еще глоток из бокала.

— Может, война с лаагами и превратила все народы Земли в союзников, — продолжил он, — но межнациональное соперничество все еще существует, и многие только и ждут дня, когда смогут возобновить прежнюю гонку между странами. Так что все вы теперь под особой охраной.

— Но я всего лишь слушал Пенара, пока мы вели его обратно!

— И видел его корабль. И слышал его опять уже на Земле. И Мэри Гэллегер летела с тобой, а значит, ты мог подхватить у нее кое-какие догадки и идеи насчет Пенара. Нет, Джим, если ребята наверху — политики, которые принимают такие решения, — решили, что ты теперь под охраной, — значит, ты будешь под охраной.

— Но уходить с базы мне можно, если со мной секретные агенты?

— Я этого не говорил, — ответил Моллен. — Вообще-то я не уверен, что тебя куда-нибудь выпустят, разве что в Вашингтон, доложить начальству или что-нибудь в этом роде.

— Понятно, сэр, — мрачно ответил Джим.

— Крепись, — продолжил генерал, — это еще только начало. Тебе не только не дадут покидать базу, тебе еще и на базе не позволят ходить куда попало и общаться с кем попало. Ты переедешь в особое жилое помещение при этой лаборатории, о которой я говорил; Мэри и ее команда живут там же. А в рабочее время ты будешь при мне — я лично за тебя отвечаю.

— Сэр, но вы же не можете выводить эскадрилью на границу вместе со мной! — возмутился Джим. — Стрелок-генерал, разве такое бывает? Эти шишки, о которых вы говорите, не могут такого требовать!

— А они и не требуют, — буркнул Моллен. — Не я буду с тобой, а ты со мной.

Джим сначала не понял, что генерал имеет в виду. Наконец он в изумлении уставился на своего собеседника.

— Сэр, не может же... Вы что, хотите сказать, что меня отстраняют от полетов?

— Именно, — ответил Моллен. — С завтрашнего дня ты въезжаешь в офис в моем штабе и занимаешь пост начальника секции.

— Но, сэр, — сказал Джим, — должен же быть какой-то другой способ! Я пилот, я ничего не знаю о штабной работе. Разве нельзя...

Но Моллен уже не слушал. Он скользил взглядом по комнате явно в поисках официанта. Официанта не было, но уже через минуту дежурный покинул свой обычный пост у входа и поспешил к ним.

— А, Свен, — сказал ему Моллен, — не хотел тебя беспокоить, но не мог бы ты подойти к Мэри Гэллегер — ты ведь ее знаешь? Отлично! Спроси ее, не присоединится ли она к нам на пару минут? Долго мы ее не задержим, так ей и скажи.

— Конечно, генерал.

Дежурный отправился исполнять поручение. Они увидели, как он наклонился к Мэри Гэллегер, и через минуту она и ее спутник отодвинули стулья и встали из-за стола.

— Черт побери, а верный пес ее мне зачем? — проворчал Моллен.

Но майор со шнуром просто проявлял вежливость. Мэри направилась к ним через площадку, а он снова сел за стол. Джим и Моллен в свою очередь поднялись на ноги. Мэри подошла к ним, и они все вместе сели за стол.

— Джим только что из отпуска, — сказал Моллен Мэри. — Я как раз ему объяснял, что он поселится у вас и будет командовать секцией в штабе. Конечно, Джим, мы заодно сделаем тебя полковником.

— Да я бы лучше остался майором, сэр, — отозвался Джим.

— Все еще надеешься вернуться к своей эскадрилье? Не беспокойся, если уж представится возможность, мы тебя и так пошлем, даже если ты будешь первым подполковником, когда-либо командовавшим пограничной эскадрильей из пяти кораблей.

— Спасибо, сэр, — ответил Джим, не особенно вслушиваясь в то, что говорит генерал. Он смотрел на Мэри. На ней было светло-голубое коктейльное платье, из-под рыжеватых волос виднелись серьги в виде неровных обломков камня наподобие аквамарина.

Ей это шло, у нее была хорошая фигура. И Джим снова подумал, что это женщина абсолютно не его типа. Ее лицо с правильными чертами и голубовато-зеленые глаза постоянно бросали вызов всему миру, в том числе и ему, хотя для этого не было причин.

Сейчас, правда, она выглядела усталой.

— Вы, похоже, зря времени не теряли, — сказал он ей, не придумав ничего лучшего. Моллен наконец поймал официанта и послал его за бокалом того же белого вина, что Мэри пила за своим столиком.

— Верно, — ответила Мэри, — но зато теперь мы все наладили, и дела сдвинулись с места. Я вас часто дергать не стану, но время от времени будут возникать проблемы, и нам понадобится ваша помощь, если вы не против.

— Он не будет против, — сказал Моллен. — Он будет счастлив вырваться из-за конторского стола.

— А как Рауль? — поинтересовался Джим.

— Все еще счастлив, что попал домой, по-моему, — ответила Мэри. — Он уже не так много говорит, но это, я думаю, потому, что та часть рассудка, что сохранилась от него в корабле, целыми днями мечтает. У нас ведь он не весь, то есть даже разум его не весь, а только та его доля, которая так рвалась домой. Это мы как раз выяснили. Вовсе не обязательно, чтобы весь разум перемещался в неодушевленный объект...

Она замолчала. Подошел официант с вином.

— Спасибо.