Профессор Грайм лежит в постели и, судя по всему, чувствует себя вполне хорошо; но он упорно питается, и смотреть на него неприятно. Есть у него хоть капля сочувствия к страданиям ближних? Если есть. то по какому такому принципу он может теперь заказывать бараньи котлеты и притом еще смеяться?

«Черный слуга и Колики», Олдкасл, пятница, в полдень

Вы будете рады услышать, что я в конце концов благополучно сюда прибыл. Город переполнен сверх всякой меры, и все частные дома и гостиницы заняты savants[10] обоего пола. Небывалое сосредоточение интеллектуальной мощи, какое можно увидеть на любой улице, просто ошеломляет.

Несмотря на великое стечение народа, мне, по счастью, удалось устроиться весьма удобно и на весьма приемлемых условиях: я получил диван в коридоре первого этажа за одну гинею в ночь, что включает для меня право столоваться в буфете, с тем, однако, чтобы я во все остальное время гулял по улицам, освобождая тем самым место для других джентльменов, которые находятся в таком же положении. Я побывал во всех тех помещениях гостиниц, где будут работать различные секции, здесь и в «Мозоли и Выдержке», и был совершенно восхищен их благоустройством. Что может сравниться в свежести с опилками, которыми посыпаны здесь полы! Скамьи сколочены из нетесаных досок, и общий вид, как вы легко себе представляете, чрезвычайно привлекателен.

Половина десятого

Гости съезжаются в совершенно ошеломляющем темпе и количестве. Десять минут назад к дверям подъехала почтовая карета, переполненная внутри и снаружи и доставившая таких выдающихся лиц, как м-р Мадлбрэйнс, м-р Дроли, профессор Мэфф, м-р Кс. Мисти, м-р Кс. Кс. Мисти, м-р Пэрблайнд, профессор Рэмман, досточтимый и преподобный м-р Лонг Ирс, профессор Джон Кеч, сэр) Уильям Джолтеред, д-р Баффер, м-р Смит (из Лондона), м-р Браун (из Эдинбурга), сэр Хукхем Снайви и профессор Пампкинскалл. Последние десять джентльменов в дороге насквозь промокли и вид имели чрезвычайно вдумчивый.

Воскресенье, два часа пополудни

Досточтимый и преподобный м-р Лонг Ирс, в сопровождении сэра Уильяма Джолтереда, предпринял сегодня утром прогулку пешком и на лошадях. Первый из этих подвигов они совершили в обыкновенных сапогах, а второй в наемном экипаже. Это, естественно, вызвало много споров.

Я только что узнал, что в «Мозоли и Выдержке» состоялось свидание между Саустером, энергичным и рассудительным надзирателем здешнего прихода, и профессором Пампкинскаллом, который, как ваши читатели, без сомнения, знают, является одним из влиятельных членов Совета. Воздержусь от изложения тех слухов, которые породило это совершенно необычайное событие, до того, как увижусь с Саустером и постараюсь узнать всю правду от него самого.

Половина седьмого

Вскоре после того как было написано вышеизложенное, я нанял тележку, запряженную осликом, и отправился быстрым аллюром по направлению к резиденции Саустера; миновал живописную местность с красными кирпичными домами по обе стороны и сделал остановку на рыночной площади, чтобы осмотреть то место, где у м-ра Куокли вчера слетела шляпа. Мостовая здесь, правда, неровная, но все же у вас не создается впечатления, что здесь могло недавно произойти такого рода событие. Из этого пункта я отправился — минуя газовый и салотопенный заводы — к тому переулку, который мне указали как местожительство приходского надзирателя; не успел я проехать по этому переулку десяти ярдов, как мне посчастливилось увидеть самого Саустера, идущего мне навстречу.

Саустер тучный мужчина; то особое образование на лице, которое именуется в просторечии двойным подбородком, получило у него такое мощное развитие, какого я, сколько помню, еще никогда не видел. У него также очень красный нос, — он объясняет это привычкой рано вставать, — настолько красный, что если бы не такое объяснение, я был бы вынужден предположить, что временами он бывает не вполне трезв. Он сообщил мне, что не считает себя вправе изложить все то, что произошло между ним и профессором Пампкинскаллом, но может сказать, что это было связано с вопросами полицейского порядка, и добавил многозначительно: «Ну и времечко настало!»

Вы легко поймете, что эти слова вызвали у меня некоторое удивление, отчасти смешанное даже с тревогой, и что я, не теряя времени, отправился к профессору Пампкинскаллу и изложил ему цель своего визита. После нескольких минут раздумья профессор, который, нужно сказать, держал себя чрезвычайно вежливо, открыто признался (я выделяю это место курсивом), что он просил Саустера присутствовать в понедельник утром в «Мозоли и Выдержке», чтобы отгонять мальчишек, и что он, кроме того, распорядился, чтобы помощник надзирателя в тех же целях находился в «Черном слуге и Коликах».

Я предоставляю на ваше суждение и на рассмотрение ваших читателей этот неконституционный образ действий. Что до меня, то я еще не слыхал, чтобы приходский надзиратель — за пределами церкви, кладбища или работного дома и без специального на то приказа церковных старост и попечителей, действующих в качестве приходского совета в полном составе и применяющих законы, установленные в отношении людей, обращающихся к приходу за помощью, или других правонарушителей, — имел также какие-нибудь законные полномочия в отношении подрастающего поколения нашей страны. Я еще не слыхал, чтобы приходский надзиратель мог быть призван гражданским лицом к осуществлению мер подавления и деспотизма в отношении юношей Британии. Я еще не слыхал, чтобы уполномоченные по осуществлению закона о бедных разрешали приходскому надзирателю сбивать каблуки и подметки только для того, чтобы нарушать законные права людей, которые не изобличены в бедности или других каких-либо преступлениях. Я еще не слыхал, чтобы приходский надзиратель имел право по своему произволу или своей прихоти закрыть королевскую дорогу общего пользования и чтобы улица по всей своей ширине не была свободна и открыта для каждого живущего в нашей стране мужчины, мальчика или женщины, до самых стен домов — будь то даже стены «Черного слуги и Колик». или «Мозоли и Выдержки» (это мне безразлично).

Девать часов

Я заказал местному художнику карандашный портрет тирана Саустера, поскольку он приобрел уже позорную известность, — и вы, я не сомневаюсь, распорядитесь сделать с него гравюру, чтобы поместить в каждом экземпляре ближайшего номера. Портрет прилагаю. Помощник надзирателя согласился написать биографию Саустера, но имя биографа должно остаться неизвестным.

Портрет сделан с натуры, и сходство полное во всех отношениях. Даже если б я совсем не знал подлинной сущности этого человека и если 6 рисунок был предъявлен без каких-либо пояснений, я бы при виде его невольно содрогнулся. Есть неистовая злобность во всем выражении этого лица, есть злорадная свирепость в глазах этого разбойника, которая и поражает и отталкивает. Весь его вид говорит о наглой и откровенной жестокости, и живот его не менее ярко свидетельствует о его демонических склонностях.

Понедельник

И вот наступил, наконец, великий день. Мои глаза, уши, перья, чернила, бумага отданы теперь безраздельно тем замечательным событиям, которые так потрясли меня всего. Надо, однако, собраться с силами и приступить к составлению Отчета!

СЕКЦИЯ А. — ЗООЛОГИЯ И БОТАНИКА.

«Черный слуга и Колики». Парадная зала.

Председатель-сэр Уильям Джолтеред. Вице-председатели — м-р Мадлбрэйнс и м-р Дроли.

М-р Кс. Кс. Мисти сделал краткое сообщение об исчезновении ученых медведей с улиц Лондона, дополнив его своими наблюдениями касательно обезьян с точки зрения их связи с шарманками. Докладчик отметил, с чувством огромной боли и горечи, что несколько лет тому назад произошли какие-то неожиданные и необъяснимые перемены во вкусах общества в отношении бродячих медведей, и эти последние, не встречая сочувствия у черни, постепенно, один за другим, покинули улицы столицы, так что не осталось ни одного, который мог бы возродить влечение к естествознанию в сердцах людей бедных и непросвещенных. Правда, один медведь, бурый и ободранный, еще долго скитался, усталый и угнетенный, едва влача свои слабые члены, по местам, где жили призраки его былых триумфов, и пытался размахивать палкой на потеху толпе; но голод и полнейшее отсутствие какого-либо вознаграждения за проявленные им таланты заставили и его вставить поле боя, и более чем вероятно, что он стал жертвой все возрастающего увлечения медвежьим жиром. Докладчик с прискорбием добавил, что подобная и не менее печальная перемена совершилась и в отношении обезьян. Эти очаровательные животные встречались ранее так же часто, как и шарманки, на которых они привыкли сидеть; в году тысяча восемьсот двадцать девятом (как явствовало из парламентского отчета) соотношение равнялось одной обезьяне на три шарманки. Однако вследствие преобразившихся вкусов в отношении музыкальных инструментов и замены, в большой мере, шарманок узкими музыкальными ящиками, так что обезьянам не на чем и сидеть, иссяк и этот источник развлечения для народа. Считая это делом величайшей важности, в связи с общими вопросами народного образования, автор предлагал безотлагательно принять меры к возрождению этих приятных и поистине поучительных развлечений, с тем чтобы народ не лишился столь широких возможностей к познанию нравов и обычаев двух интереснейших разновидностей животного мира.

Председатель спросил, какими средствами предполагает досточтимый коллега добиться осуществления этой весьма желанной для всех цели?

Автор ответил, что она может быть наиболее полно и удовлетворительно осуществлена правительством ее величества, если оно прикажет доставить в Англию и содержать на общественные средства, для общественного развлечения, такое количество медведей, которое позволило бы по крайней мере трем медведям еженедельно посещать каждый квартал города. Не встретится трудностей и при подыскании подходящего местожительства для этих животных, поскольку благоустроенный медвежатник может быть воздвигнут в непосредственной близости от обеих палат парламента; вполне понятно, что это наиболее подходящее место для такого учреждения.

Профессор Мэлл выразил сомнение в том, насколько точны знания по естественной истории, распространявшиеся при помощи тех средств, к которым досточтимый джентльмен с таким искусством привлек наше внимание. Он, наоборот, полагает, что то были средства к распространению весьма неверных и неполноценных представлений. Он основывается на личных наблюдениях и личном опыте, когда говорит, что многие очень способные дети, на основании того, что они видели на улицах в тот период, о котором упоминал досточтимый джентльмен, и ранее, приучались к мысли, что обезьяны рождаются в красных платьях с блестками и что их шляпы и перья также даны им самой природой. Кроме того, он хотел бы уточнить, объясняет ли досточтимый джентльмен утрату медведями их былой популярности вырождением общественных вкусов в этом отношении или упадком мастерства самих медведей?

М-р Кс. Кс. Мисти ответил, что он отвергает это последнее предположение: у обезьян и медведей безусловно есть большие скрытые таланты, которые, однако, без надлежащего поощрения расточаются сейчас на другие дела.

Профессор Пампкинскилл пожелал воспользоваться этим случаем, чтобы привлечь внимание секции к другому чрезвычайно важному и серьезному вопросу. Автор прочитанного только что трактата упомянул о повсеместном увлечении медвежьим жиром как средством для ращения волос, каковое увлечение, несомненно, приняло в последнее время очень большие и (на его взгляд) тревожные размеры. Ни один из присутствующих на этом заседании джентльменов не мог не отметить для себя тот факт, что в поведении современной молодежи, будь то на улицах или в других общественных местах, отсутствует галантность и джентльменство, которые в минувшие, более невежественные времена считались единственно приличествующими порядочным людям. Он хотел бы уяснить, не имеем ли мы здесь дело с тем фактом, что постоянное наружное употребление светскими молодыми джентльменами медвежьего жира незаметно привило этим несчастным кое-какие природные свойства и качества медведя. Он с содроганием выдвигает эту гипотезу; но если его теория при проверке окажется обоснованной, она сразу же и в большой мере объяснит ту досадную эксцентричность поведения, которая без такого предположения кажется совершенно необъяснимой.

Председатель, поздравил ученого джентльмена, очень высоко оценил его соображения, которые произвели огромное впечатление на всех собравшихся, и заметил, что не далее как на прошлой неделе он видел в театре, как несколько молодых джентльменов с грубейшей настойчивостью разглядывали дам в ложе, что можно удовлетворительно объяснить только действием какой-то звериной жадности. Страшно подумать, что наша молодежь так быстро перерождается в медведей.

После волнующей сцены всеобщего научного энтузиазма было решено немедленно представить этот важный вопрос на рассмотрение Совета.

Председатель спросил затем, не может ли кто-нибудь из джентльменов сообщить секции, что сталось с учеными собаками?

Один из членов, после некоторого колебания, ответил, что в тот день, когда три уличных певца были отправлены в тюрьму как преступники некиим сверхусердным столичным полицейским чиновником, ныне уже покойным, — собаки оставили свои обычные профессиональные занятия и разбрелись по разным кварталам города, чтобы добывать себе там пропитание менее опасным способом. Как ему дали понять, с тех пор они поддерживают свое существование тем, что подстерегают пуделей, которые сопровождают слепых нищих, и отбирают у них выручку.

М-р Фламмери продемонстрировал ветку, которая, по его утверждению, есть отросток благородного дерева, известного естествоиспытателям как Шекспир, того дерева, которое привилось во всех странах и во всех климатах и объединило под сенью своих широких зеленых ветвей всю великую семью человечества. Ученый джентльмен заметил, что в свое время эта ветвь имела, без сомнения, и другие наименования; но одна старая дама из Уорикшира, где произросло это великое дерево, указала ему, что ветвь эта — отпрыск подлинного Шекспира, под каковым названием он и позволяет себе предъявить его своим соотечественникам.

Председатель пожелал узнать, какое специальное ботаническое определение может досточтимый джентльмен предложить для этой редкости.

М-р Флэммери высказался в том смысле, что это, бесспорно, растение.

СЕКЦИЯ Б. — ВЫСТАВКА МОДЕЛЕЙ И МЕХАНИКИ.

Большая комната в гостинице «Мозоль и Выдержка».

Председатель — м-р Мэллет. Вице-председатели — м-р Ливер и м-р Скру.

М-р Кринклз продемонстрировал очень красивый и изящный прибор, размером не больше обычной табакерки, изготовленный им собственноручно, целиком из стали. С помощью этого прибора может. быть очищено в течение. одного часа больше карманов, чем при нынешней медленной и утомительной методе — в двадцать четыре часа. Изобретатель отметил, что этот прибор был испробован на Флит-стрит, Стрэнде и других людных улицах, и, насколько ему известно, ни разу не отказал.

После небольшого перерыва, вызванного тем, что все члены секции принялись застегивать свои карманы.

Председатель внимательно рассмотрел это изобретение и заявил, что он еще не видел прибора более интересной и изысканной конструкции. Не будет ли изобретатель любезен сказать, принимал ли он меры, и какие именно, к тому, чтобы ввести этот прибор в общее употребление.

М-р Кринклз заявил, что по преодолении некоторых предварительных трудностей ему удалось установить связь с м-ром Фоглом Хантером и другими джентльменами, имеющими отношение к карманникам высшего ранга, и они очень горячо и безоговорочно одобрили его изобретение. Он должен, к сожалению, сказать, что эти выдающиеся практики своего дела, — а также некий джентльмен по имени Томми-Острый-Глаз и другие второразрядные деятели той же профессии, представителем которых он является, — дружно воспротивились введению прибора во всеобщее употребление на том основании, что это неизбежно будет иметь своим следствием почти полное вытеснение ручного труда и лишит работы большое число весьма заслуженных деятелей.

Председатель выразил надежду, что не будет допущено, чтобы такие надуманные возражения закрыли дорогу столь значительному усовершенствованию.

М-р Кринклз тоже выразил надежду, что это не случится; все же он опасается, что, если джентльмены из высших сфер карманничества будут упорствовать в своих возражениях, ничего нельзя будет сделать.

Профессор Грайм заметил, что в этом случае, возможно, удастся убедить правительство ее величества взять дело в свои руки.

М-р Кринклз сказал, что, если сопротивление окажется неодолимым, он обратится к парламенту, который, по его мнению, не сможет не признать полезности этого изобретения.

Председатель отметил, что вплоть до сего времени парламент прекрасно обходился без этого прибора; но, поскольку они там, в парламенте, ведут свои дела в очень большом масштабе, то, без сомнения, охотно примут и это усовершенствование. Он только опасается, как бы машина не износилась в результате постоянного ее применения.

М-р Копперноз привлек внимание секции к весьма значительному и интересному предложению, которое он наглядно проиллюстрировал на большом числе моделей, а изложил с большой ясностью и проникновенностью в трактате, озаглавленном «Практические соображения о необходимости предоставления невинного и здорового отдыха молодым дворянам Англии». Мысль его заключалась в том, чтобы новая компания, должным образом зарегистрированная актом парламента, приобрела участок земли — не менее чем десять миль в длину и четыре в ширину — и обнесла его кирпичной стеной не менее чем в двенадцать футов вышины. Он предлагал далее, чтобы там были проложены хорошие дороги, построены заставы, мосты, миниатюрные деревни и всякое другое, чем только можно соблазнить благородную молодежь из клубов «Выезд четверкой» — так, чтобы члены этих клубов не имели оснований искать каких-либо прогулок за пределами своего участка. Прелестное это убежище должно также вмещать удобные и обширные конюшни, в угоду тем молодым людям из аристократии и мелкого дворянства, которые любят ухаживать за лошадьми, и увеселительные заведения, обставленные возможно более красиво и роскошно. Предусмотрены и целые улицы домов с дверными молотками и колокольчиками огромных размеров и сконструированных таким образом, чтобы их можно было с легкостью обрывать по ночам, а днем опять привинчивать силами специальных служителей. Там должны быть газовые фонари из настоящего стекла, которые можно разбивать дюжинами за сравнительно небольшую плату, и широкий, красивый тротуар, на который джентльмены смогут въезжать в своих кабриолетах, когда им вздумается пошутить, — а для того чтобы они могли полностью насладиться этими подвигами, им будут по сходной цене доставлять из работных домов живых пешеходов.

Поскольку участок обнесен непроницаемой оградой и возможность вторжения посторонней публики исключается, не будет препятствий и к тому, чтобы джентльмены сбрасывали с себя те предметы одежды, которые, по их рассуждению, могут им помешать при осуществлении той или иной любезной им шалости, или, наконец, чтобы они гуляли совсем без одежды, если им так больше нравится. Короче говоря, им должны быть предоставлены любые возможности для наслаждений, каких только может пожелать истый джентльмен. Но поскольку даже всех этих удобств будет недостаточно, если не обеспечить молодым аристократам и дворянам полную возможность для проявления послеобеденной лихости, и поскольку, если им не останется ничего, как только тузить друг друга, это может повести к некоторым неудобствам, — изобретатель озаботился созданием полиции совершенно нового типа, состоящей исключительно из автоматов; при содействии опытного мастера — синьора Гальярди с Уиндмилл-стрит, в Хэймаркет — ему удалось сработать эти фигуры так тонко, что полисмен, кучер кэба или старуха, изготовленные по принципу предлагаемых моделей, будут свободно передвигаться, пока их кто-нибудь не собьет с ног, — как любой настоящий человек; более того, когда на такую фигуру нападут шесть или восемь благородных джентльменов и повалят ее наземь, она начнет испускать разнообразные стоны и мольбы о пощаде, так что иллюзия будет полной и получаемое наслаждение безоблачным. Но и это еще не все, что может дать предлагаемое изобретение; будут построены полицейские участки с хорошими постелями для ночлега благородных джентльменов, а наутро их будут доставлять в благоустроенное помещение суда, где будет проводиться пантомимическое разбирательство перед лицом судей-автоматов — совершенно таких, как в жизни, — и эти последние будут присуждать их к штрафам на столько-то фишек, которые будут им заблаговременно выдаваться нарочно для этой цели. В этих участках будет устроена наклонная плоскость, то есть будут обеспечены специальные удобства для любого благородного джентльмена, который пожелал бы привести сюда свою лошадь в качестве свидетеля; и заключенные будут иметь полное право, как и сейчас, перебивать жалобщиков сколько им заблагорассудится и делать любые замечания, какие они сочтут уместными. Плата за эти развлечения будет не намного больше того, что они стоят уже сейчас, а все наше общество, как полагает изобретатель, извлечет из предлагаемого устройства большую пользу и утешение.

Профессор Ного попросил сообщить, какова численность того отряда автоматической полиции, который предполагается навербовать для начала.

М-р Копперноз ответил, что предполагается начать с шести подразделений по двадцать человек в каждом, обозначаемых буквами от А до Е включительно. К действительной службе намечено привлечь не более чем половину, а остальные будут сохраняться на полках в полицейском управлении, в постоянной готовности немедленно вступить в строй.

Председатель, признавая огромные заслуги остроумного джентльмена, создавшего этот проект, усомнился в том, будет ли автоматическая полиция вполне соответствовать своему назначению. Он подозревает, что благородные джентльмены едва ли откажутся от того особого удовольствия, какое может дать только избиение живых субъектов.

М-р Копперноз сообщил, что поскольку обычное в таких случаях соотношение равно десяти благородным джентльменам к одному полисмену или кэбмену, то едва ли степень удовольствия существенно изменится от того, будет ли полисмен или кэбмен человеком или чурбаном. А преимущество, и большое, состоит в том, что если у такого полисмена будут совсем отбиты конечности, он уже на следующий день будет опять способен выполнять свой долг. Он сможет уже назавтра утром давать показания, держа собственную голову в руке, и делать это с обычным в таких случаях успехом.

Профессор Мэфф. Позвольте спросить вас, сэр, из какого материала предполагается сделать головы судей?

М-р Копперноз. Головы у судей будут, разумеется, деревянные, и они будут изготовлены из самых твердых и плотных пород, какие только можно будет достать.

Профессор Мэфф. Я вполне удовлетворен. Это — великое изобретение.

Профессор Ного. У меня только одно возражение. Мне кажется, что судьи должны уметь говорить.

М-р Копперноз, едва он услышал это замечание, тронул пальцем пружинку в каждой из двух моделей мировых судей, которые лежали на столе; и сразу же одна из фигурок начала раз за разом восклицать, что ей весьма грустно видеть джентльменов в таком состоянии, а другая — выражать опасение, что полисмен был пьян.

Секция в один голос заявила под гром аплодисментов, что изобретение вполне готово к употреблению, а Председатель в большом волнении удалился вместе с м-ром Коппернозом, чтобы передать его Совету.

По его возвращении, М-р Тикл представил изобретенные им очки, которые позволяют человеку различать предметы на большом отдалении, и притом в самых ярких красках, и делают его же совершенно слепым к тем предметам, которые находятся у него под носом. Это, сказал он, весьма ценное и полезное приспособление, изготовленное в строгом соответствии с законами человеческого зрения.

Председатель попросил дать некоторые разъяснения по этому поводу. Он до сих пор не знал, что человеческий глаз обладает свойствами, о которых только что говорил досточтимый джентльмен.

М-р Тикл сказал, что это его очень удивляет, так как Председатель не может не знать, что многие замечательные личности и великие государственные деятели видят невооруженным глазом самые чудовищные ужасы на плантациях Вест-Индии, но не могут решительно ничего разглядеть на хлопчатобумажных фабриках Манчестера. Он должен бы также знать, как быстро большинство людей распознают ошибки своего ближнего и как они слепы к своим собственным. Если Председатель отличается в этом отношении от большинства людей, значит зрение у него с изъяном, и эти очки как раз и изобретены для того, чтобы помочь ему.

М-р Бланк продемонстрировал модель изящного альманаха, состоящего из медных пластинок, золотого листа и шелковых крышек и работающего исключительно на молоке, разбавленном водой.

М-р Прози после осмотра машины заявил, что она построена настолько остроумно, что он совершенно неспособен понять, почему она вообще работает.

М-р Бланк. И никто не может; в этом-то вся ее прелесть.

СЕКЦИЯ В. — АНАТОМИЯ И МЕДИЦИНА.

«Черный слуга и Колики». Буфет.

Председатель — д-р Сумз п. Вице-председатели — м-р Песселл и м-р Мортэр.

Д-р Грэммидж представил секции весьма любопытный случай мономании и описал курс лечения, который он провел в этом случае с полным успехом. Пациентка, замужняя дама среднего достатка, будучи в гостях, увидела на другой даме большое жемчужное ожерелье, и ее вдруг охватило страстное желание обладать таким же украшением, хотя средства ее мужа никак не позволяли ему пойти на такой расход. Поняв, что ее желание не осуществится, она заболела, и симптомы заболевания скоро стали настолько тревожными, что за помощью обратились к нему (д-ру Грэммиджу). В тот период важнейшими признаками расстройства были угрюмость, полное нежелание выполнять свои обязанности по дому, большая раздражительность и совершенная апатия, пока не упоминались так или иначе жемчуга; а в эти минуты пульс ускорялся, появлялся блеск в глазах, расширялись зрачки, и пациентка, после различных бессвязных восклицаний, разрешалась потоком слез и при этом кричала, что никто ее не любит и лучше бы ей умереть. Установив, что в присутствии посторонних пациентка теряет аппетит, он начал с того, что велел ей воздерживаться от каких-либо возбуждающих средств и запретил принимать что-либо, кроме жиденькой каши; он взял у нее затем двадцать унций крови, прилепил по мушке под обоими ее ушами, одну на грудь и одну на спину; сделав все это и прописав ей пять граммов каломеля, он оставил пациентку. На другой день она была несколько грустна, но чувствовала себя несомненно лучше, и все признаки раздраженности уже отсутствовали. На следующий день она еще более поправилась, и так же — на третий день. На четвертый день появились некоторые признаки возвращения прежних симптомов, но раньше чем они получили развитие, он прописал еще одну дозу каломеля и строго-настрого приказал, чтобы, если не наступит решительное улучшение в ближайшие два часа, пациентке немедленно обрили голову вплоть до последнего локона. С этого момента она начала поправляться и менее чем через двадцать четыре часа была уже вполне здорова. Сейчас она не выказывает ни малейшего возбуждения при виде жемчугов и других украшений или когда о них при ней упоминают. Она весела и благодушна, и в общем ее состоянии и темпераменте совершились самые благоприятные перемены.

М-р Пипкин (Королевское общество хирургов) прочитал короткое, но весьма замечательное сообщение, в котором пытался доказать, что сэр Уильям Куртенэ, иначе Том, недавно застреленный в Кентербери, свято верил и гомеопатические методы. Секция, конечно, помнит, что, согласно одной из гомеопатических доктрин, те же бесконечно малые дозы любого лекарства, которые вызывают у здорового человека ощущение болезненного расстройства, могут его излечить в случае настоящей болезни. Так вот, надо учесть то замечательное обстоятельство, — подтвержденное показаниями свидетелей, — что покойный Том имел в своем услужении женщину, которая должна была ходить за ним весь день с ведром воды, и он уверял ее, что одна капля (чисто гомеопатическая доза, как, конечно, согласится секция), помещенная на его язык после его смерти, воскресит его. Какой напрашивается из этого вывод? Том, который непрерывно слонялся взад и вперед по ивовым зарослям и другим топким местам, имел предчувствие, что он когда-нибудь утонет; в этом случае, если бы поступили по его указаниям, он непременно и немедленно был бы возвращен к жизни, по своему же собственному рецепту. Вот почему, если 6 эта женщина или какая-нибудь другая особа ввела в него ничтожную дозу свинца или пороха сразу же после того, как его подстрелили, он сейчас же оправился бы. Но, к сожалению, упомянутая женщина не обладала способностью делать выводы по аналогии или последовательно применять какой-нибудь общий принцип, и этот несчастный джентльмен был принесен в жертву крестьянскому невежеству.

СЕКЦИЯ Г. — СТАТИСТИКА.

Пристройка в «Черном слуге и Коликах».

Председатель — м-р Слэг. Вице-председатели — м-р Ноукс и м-р Стайлс.

М-р Куокли доложил результаты своих весьма остроумных статистических исследований относительно расхождений между теми оценками личной собственности некоторых членов парламента, которые объявляются всему миру, и подлинными размерами и достоинствами их имущества. Напомнив секции, что по закону каждый член парламента от какого-нибудь города или местечка обязан иметь свободное от долгов недвижимое имущество, приносящее ежегодно не менее трехсот фунтов дохода, досточтимый джентльмен вызвал большое оживление и смех, когда доложил о подлинных размерах недвижимого имущества целой группы законодателей, в которую он включил и себя самого. Из этой таблицы явствовало, что общая сумма такого дохода, получаемого каждым из них, составляет ноль фунтов, ноль шиллингов и ноль пенсов, что дает в среднем столько же. (Общий смех.) Хорошо известно, что существуют весьма обязательные джентльмены, которые всегда готовы снабдить новых членов парламента временными свидетельствами о владении имуществом, в чем и дают торжественную присягу — в качестве простой только формальности. Докладчик заключил, на основе этих данных, что вовсе не обязательно для членов парламента иметь какую бы то ни было собственность, тем более что, если у них совсем нет таковой, публика может купить их по гораздо более дешевой цене.

ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ СЕКЦИЯ Д.

ВЗДОРОЛОГИЯ И ПОМОИСТИКА.

Председатель — м-р Грэб. Вице-председатели — м-р Далл и м-р Дамми.

Секретарь прочитал сообщение о гнедом одноглазом пони, которого автор увидел запряженным в тележку мясника на углу Ньюгетского рынка. Из сообщения явствовало, что прошлым летом автор, в связи с одним своим коммерческим делом, отправился как-то в субботнее утро из Сомерс-Тауна на Чипсайд; во время этой экспедиции он и увидел вышеописанное необычайное явление. У пони был только один ясно выраженный глаз, и, как указал докладчику его друг капитан Блэндербор из Морской Кавалерии, сопутствовавший ему в его странствиях, когда этот пони подмигивал своим единственным глазом, он также помахивал хвостом (для того, возможно, чтобы отогнать мух), но всегда подмигивал и помахивал в одно и то же время. Пени был тощий, хромой и нетвердо держался на ногах; и автор предлагал отнести его к семейству «собакамвпищукус». Конечно, он отметил для себя сразу же, что в научной литературе еще никогда не был описан случай, чтобы пони с одним ясно выраженным и отчетливым органом зрения одновременно подмигивал бы и помахивал хвостом.

М-р К. Дж. Смафлтофл слышал о пони, подмигивающем одним глазом, равно как и о пони, помахивающем хвостом, но были ли это два пони или один и тот же пони, он не берется сказать положительно. Во всяком случае, он не помнит ни одного достоверного факта одновременного подмигивания и помахивания, и он, поистине, не может не усомниться в самом существовании столь необыкновенного пони, которое совершенно опровергало бы все естественные законы, управляющие этими животными. Обращаясь, однако, к самой проблеме одного органа зрения, он позволил бы себе высказать предположение, что этот пони, когда его увидел автор, возможно, наполовину спал в прямом смысле слова — и потому закрыл один глаз.

Председатель отметил, что наполовину ли спал пони или полностью — члены Ассоциации несомненно бодрствуют, а поэтому им лучше всего покончить с делами и отправиться обедать. Он-то, конечно, никогда не видел ничего аналогичного этому пони, но он не склонен сомневаться в его существовании, поскольку он видывал в свое время еще более странных пони; а вот видел ли он когда-либо более удивительных ослов, чем те джентльмены, которые сейчас его окружают, — этого он не решится утверждать.

Затем профессору Джону Кечу было предложено продемонстрировать череп покойного м-ра Гринакра, который он и вытащил из синего мешка и, когда его попросили высказать свои соображения по этому поводу, заметил, что провалиться ему на месте, если уважаемое собрание видело когда-нибудь такого ловкого мошенника, каким был покойный.

Воспоследовала весьма оживленная дискуссия по поводу этой интересной реликвии; и поскольку мнения о подлинном характере покойного джентльмена несколько разошлись, м-р Блэбб прочитал лекцию о черепе, который находился перед ним, и ясно показал, что м-р Гринакр обладал самым необычайным по размеру органом разрушения при весьма замечательном также развитии органа потрошения. Сэр Хукхем Снайви собирался оспорить это мнение, когда профессор Кеч вдруг прервал работу собрания, воскликнув чрезвычайно запальчивым тоном: «Враки!»

Председатель позволил себе призвать ученого джентльмена к порядку.

Профессор Кеч. К черту порядок! Это не тот череп, вот какое дело. Это совсем не голова; это кокосовый орех, мой зять его вырезал, чтобы украсить ларек для продажи печеной картошки, который он привез сюда на то время, пока будет работать съезд Ассоциации. Дайте мне его сюда, слышите?

С этими словами профессор Кеч схватил кокосовый орех и достал череп, вместо которого он выставил было свой орех. Воспоследовал весьма интересный разговор; но так как в конце концов возникли некоторые сомнения, был ли это череп м-ра Гринакра, или какого-нибудь пациента из больницы, или какого-нибудь бедняка, или еще какого-нибудь мужчины, женщины или обезьяны — прийти к определенному выводу не удалось взыграть высокие умы, если представляется случаи передать истину внимательному слушателю в привлекательной и игривой форме. Я был подле Вуденсконса, когда, после педели банкетов, этот ученый джентльмен, в сопровождении целой группы замечательных людей, входил вчера в залу, где был приготовлен роскошный обед, где искрились на столе редкие вина и где жирные косули — искупительные жертвы на алтарь науки — источали свои пленительные запахи.

— Да! — сказал профессор Вуденсконс, потирая руки, — вот для чего мы собрались; вот что нас вдохновляет; вот что нас спаивает воедино и манит вперед; это пир ученой мысли, и пир, я бы сказал, хоть куда.

Не могу, пишет наш талантливый корреспондент в заключение, не могу закончить мой Отчет об этих гигантских исследованиях и величественных и возвышенных триумфах без того, чтобы не повторить здесь mot[11] профессора Вуденсконса, которое показывает, как могут.

Пантомима жизни

Прежде чем очертя голову броситься в предлагаемые читателю рассуждения, мы должны сознаться в пристрастии к пантомимам, в нежной симпатии к клоунам и Панталоне, в неизъяснимом восхищении арлекинами и коломбинами, в наивном восторге перед любыми поступками, которые они совершают в течение своей короткой жизни, как бы ни были эти поступки неожиданны и оригинальны, а иной раз даже несовместимы с суровыми и жесткими правилами приличия, коими руководствуются в своих действиях более мелочные и менее разносторонние умы. Мы упиваемся пантомимой — не потому, что она ослепляет глаз мишурой и позолотой, не потому, что она воскрешает перед нами с детских дней милые сердцу размалеванные рожи и выпученные глаза, и даже не потому, что, подобно сочельнику, крещению и нашему собственному дню рожденья, она бывает лишь один раз в год, — нет, для привязанности нашей есть иные, гораздо более веские основания. Пантомима для нас — зеркало жизни; более того, мы считаем, что не только для нас, а для всех зрителей вообще, хотя они этого и не сознают, и что именно здесь и кроется тайная причина доставляемого ею удовольствия и радости.

Приведем маленький пример. Место действия — улица; появляется пожилой джентльмен с крупными, резкими чертами лица. Физиономия его сияет лучезарной улыбкой, на толстой румяной щеке красуется вечная ямочка. По-видимому, это богатый пожилой джентльмен, обладающий солидными средствами и занимающий видное положение в свете. Нельзя сказать, чтобы он пренебрегал своей наружностью, ибо одет он нарядно, чтоб не сказать щеголевато; а то обстоятельство, что он в пределах благоразумия предается гастрономическим утехам, явствует из игривой и елейной манеры, с какой он поглаживает свое брюшко, давая тем понять публике, что идет домой обедать. В полноте чувств всецело полагаясь на то, что богатство защитит его от всех возможных бед, упоенный всеми жизненными благами, наш пожилой джентльмен внезапно оступается и падает. Какой вопль вырывается у зрителей! На него набрасывается шумная назойливая толпа, его немилосердно толкают и пинают ногами. Все визжат от восторга! Всякий раз, как пожилой джентльмен делает попытку подняться, безжалостные преследователи снова сбивают его с ног. Публика корчится от хохота! А когда пожилой джентльмен, наконец, поднимается и, шатаясь, уходит прочь, лишившись шляпы, парика, часов и денег, в растерзанной одежде, избитый и изувеченный, публика помирает со смеху и выражает свое веселье и радость взрывом аплодисментов.

Разве это не похоже на жизнь? Замените сцену любой лондонской улицей, фондовой биржей, конторой банкира или коммерсанта в Сити, или даже мастерской ремесленника. Представьте себе падение любого из них — чем более неожиданное и чем ближе к зениту его славы и богатства, тем лучше. Какой дикий вой поднимается над его распростертым телом, как вопит и улюлюкает толпа при виде его унижения. Заметьте, с каким остервенением толпа набрасывается на поверженного, как издевается и насмехается над ним, когда он сторонкой крадется прочь. Да ведь это же самая настоящая пантомима!

Из всех dramatis personae[12] пантомимы самым негодным и распутным мы считаем Панталоне. Независимо от неприязни, какую, естественно, внушает джентльмен его лет, занятый в высшей степени неподобающими для его почтенного возраста делами, мы не можем скрыть от себя то обстоятельство, что это суетный, коварный старый негодяй, который постоянно толкает своего младшего партнера — клоуна — на мелкие мошенничества и воровские проделки, а сам всегда остается в стороне, выжидая, что из этого получится. Если дело сойдет успешно, он никогда не забудет вернуться за своей долей добычи; однако в случае неудачи он непременно ускользнет, выказав при этом поразительную ловкость и проворство, и будет скрываться до тех пор, покуда все не затихнет. Его амурные наклонности тоже в высшей степени отвратительны, а его манера среди бела дня приставать на улице к дамам совершенно неприлична, ибо он не более не менее как щекочет вышеуказанных дам за талию, после чего отскакивает назад, очевидно устыдившись (что вполне естественно!) своего собственного нахальства и дерзости, но продолжает, однако, подмигивать и строить им глазки самым отталкивающим и непристойным образом.

Кто не мог бы насчитать в своем кругу по крайней мере с десяток таких Панталоне? Кому не приходилось видеть, как они толкутся на улицах западных кварталов Лондона в солнечный день или в летний вечер, выделывая все вышеназванные пантомимные фокусы с такою пьяной энергией и полнейшим отсутствием сдержанности, как если бы они и в самом деле находились на сцене? Мы так можем, не сходя с места, перечислить десяток знакомых нам Панталоне — превосходнейших Панталоне, которые, к великому удовольствию своих друзей и знакомых, уже много лет подряд откалывают всевозможные странные штуки и по сей день до такой степени упорствуют в своих смехотворных и жалких потугах казаться юными и легкомысленными, что все зрители помирают со смеху.

Возьмем, например, того старого джентльмена, что как раз вышел из Cafe de l'Europe на Хэймаркет, где он пообедал на счет некоего юного лондонца, которому теперь пожимает руку у дверей. Притворная сердечность этого рукопожатия, учтивый кивок, довольная усмешка при воспоминании об обеде, приятный вкус которого еще сохранился у него на губах, — все это характерно для его великого прототипа. Прихрамывая, он уходит прочь, напевая какую-то арию и с притворной небрежностью помахивая тростью. Внезапно он останавливается возле магазина дамских шляп. Он заглядывает в витрину, но так как индийские шали мешают ему рассмотреть находящихся внутри дам, направляет свое внимание на молодую девушку с картонкой в руках, которая тоже глядит в витрину. Смотрите! Он подбирается к ней. Он кашляет; она отворачивается от него. Он подбирается поближе; она не обращает на него внимания. Он игриво треплет ее по подбородку и, отступив на несколько шагов, кивает и подмигивает, строя фантастические гримасы, тогда как девушка бросает презрительный и высокомерный взгляд на его морщинистую физиономию. Она с досадой поворачивается, чтобы уйти, а старый джентльмен ковыляет за нею следом, ухмыляясь беззубым ртом. Точная копия Панталоне!