Пока продрались через овраги и заросли, умаялись, как черти. Морда у меня лично ободрана кустами, одежду тоже ободрал, дыхание как у астматика, голова болит, ноги убиты, но таки дошел! И все остальные тоже! Никто ногу-руку не сломал, все умученные, грязные и ободранные, но живые и идти могут!

Но лучше отдохнуть немного. Мы сейчас лежим в конце зарослей, и горки вроде все пройдены. Значит, пока лежим, отдыхаем. Минут десять-пятнадцать. Часы барахлят, но интервал они кое-как покажут. А так на них полвторого, но неясно, какого времени, местного или австралийского… Фиг их знает.

Пока лежали, я мучился лихорадочными расчетами – как идти, успеем ли до рассвета и прочими. Попытался про другое подумать – подумал про то, что повязка на голове со вчерашнего утра. Или позавчерашнего? Но все та же и не смененная. Портянки я перематывал, а вот про рану и забыл. Значит, нужны мне ноги, а голова – сойдет и такая. Ладно уже. Дойду до своих и сменю. Или не понадобится.

Так, пора вставать и принимать вид готовых к бою. Я оглядел свое войско, заставил всех, у кого были, снять бескозырки, а надеть что-то другое. С танкиста забрали танковый шлем, и я ему отдал свою ушанку. Во тьме (а еще достаточно темно) ушанка выглядит не сильно понятно, это она или что-то другое. Каски тоже сильно не разберешь, какие. Все, кто мог, надели немецкие плащ-палатки. Танкист взял пулемет на плечо, как его обычно таскают румыны. Автоматы повесили под правой рукой, чтоб их плохо было видно. Знатоков немецкого у нас не было, так что на случай чего и не отболтаемся. Правда, румыны вряд ли хорошо по-немецки говорят, а немцы не лучше понимают румынов. С учетом того, что и в Румынии могут быть всякие там другие народы, которые и сами по-румынски не очень знают… Ну надо же на что-то надеяться!

…Мимо немецкой батареи прошли тихо, не обращая внимания, и на нас тоже не обратили внимания. Потом, услышав мерный топот, быстро смылись с дороги и пропустили большую группу немцев. Но они шли от Станички, так что дальше с ними не столкнемся.

Да, местность понижалась, впереди были уже видны вспышки орудийных залпов на другой стороне бухты, разрывы на этой, треск пулеметов и прочая музыка боя. Я шагал впереди, стараясь печатать шаг (ну, чтоб выглядеть не крадущимся, а спокойно марширующим, куда послали), и размышлял, как быть дальше. Особенно меня интересовала дилемма – идти до упора вперед, или, может, затаиться до света, а дальше уже прорываться засветло. И нас свои увидят, но и немцы тоже.

И вот тут нас окликнул немецкий часовой:

– Хальт!

И еще что-то, мне не понятное.

– Руманешты! Герр официр, руманешты!

И дальше влепил адскую смесь из английских и латинских слов – что смог, то и выдал. Что это означало бы в итоге – не спрашивайте, сам не знаю. Впрочем, если бы это не сработало, то в правой руке уже давно был наготове парабеллум. Последний довод короля для тех, кто не лингвист.

Немец раздраженно отозвался длинной тирадой, из которой я разобрал только слово «задница». Такие у меня познания немецкого. Ладно, пусть раздражается на непутевых союзников, а мы пойдем дальше. Скомандовал: «Рушь!» – и двинул дальше.

На это случай мы так и договорились, что после этого слова все идут дальше и не стреляют. Когда надо бить – другое слово.

В итоге немцы нам не помешали. А вот момент соединения как-то целиком не запомнился. Наверное, потому, что шел уже как автомат, на одних рефлексах. Голова – она не железная и на контузию с маршем не рассчитана. Помню, что контакт налаживали с помощью «большого морского загиба» с обеих сторон, после слов высокого давления он и наладился, так как загибали одинаково.

…Документы проверили, своим признали, здоровых ребят моих распределили по группам, а раненых отправили в подвалы рыбзавода. Добрел туда я и свалился. Повязку мне начали менять уже полуотключенному. А как рванули присохший к ране бинт, то от боли и совсем…

Не то проснулся, не то очнулся уже днем. За ночь рана не кровоточила, на ногах стою – значит, без меня большевики не обойдутся, поскольку канонада такая, что и в подвале слышно. И новые раненые прибывают. Попить мне дали, а вот на умывание воды не предусмотрено. Ладно, сам найду.

Сестричка как раз перевязала очередного раненого и устало присела у стены. Чувствуется, что упала бы и поспала, но нельзя. Подошел к ней, тронул за плечо. Она вскинулась, глянула на меня покрасневшими от бессонницы глазами.

– Не вскидывайся так, сестренка, ты мне документы и оружие отдай, а я пойду опять в бой. Полежал – и хватит.

– Сейчас…

Боеприпасов у меня сильно поменьшало, и гранат уже нет. Ну, это понятно, люди воюют, а мне в подвале лежать столько не надо.

А тут как раз морячок приволок раненного в бок и лицо. Будет мне поводырь, потому как куда идти, я не знаю. На выстрелы, конечно, выйду, но лучше с поводырем. Сунул сестричке трофейных леденцов, пакетик которых у меня завалялся, и пошел вслед за связным, а по дороге мы поговорили.

Моряка звали Алексеем, и был он из группы Жернового. Он меня и просветил, что командира группы (здесь в отряде рот и батальонов нет) зовут Иван Васильевич, звание – старший лейтенант, и как командир он на пять. Пожаловался, что второй день с патронами туго, больше стреляют из трофейного оружия, которого много набрали после высадки, потому как фрицы драпанули без задних ног, а часть и без штанов. Даже пару пушек оставили. Насчет пожевать – то же самое. Экономить надо. Часть поели, а когда еще будет…

Я в ответ сказал, что я из береговой артиллерии, а потом служил в бригаде Гордеева. Высадили нас в Озерейке, только я от бригады оторвался и с теми, кого нашел, вышел к ним.

– А, я думал, что ты с той стороны бухты прорвался…

– Я не настолько везучий. Хотя дошли и в пути никого не потеряли…

Старший лейтенант оторвался от бинокля, глянул на меня, выслушал мой доклад. Остановил взор на бинте, что торчал из-под шапки.

– А ты, старшина, не переоценил свои силы?

– Никак нет, товарищ старший лейтенант! А если даже и свалюсь, то отлежусь и продолжу воевать!

– А ты сам откуда, из катерников?

– Бригада полковника Потапова, сто сорок второй отдельный батальон.

– А как сюда попал, вас же сюда к нам не высаживали?

– С боем прорвались от Озерейки. Мы там десантировались.

– Хорошо вышло. А где остальные? Нам бы твой батальон пригодился.

– Со мной вышло меньше десятка человек. Где остальные – не знаю, наверное, в Глебовке или около. Пляж и поселок румыны снова захватили.

– Ладно, старшина, с этим потом разберемся. Тебе Алексей рассказал, что у нас тут с патронами негусто?

– Так точно. Стрелять одиночными, гранаты – только по группам, а больше трофеями пользоваться.

– Тогда пошли за мной, сейчас пойдем брать тот домишко, когда возьмем его, гадам будет куда хуже, чем сейчас…

Куда попали не раненные мои спутники – не знаю. Больше никого из них я не видел. Наверное, их взяли в другие боевые группы Куникова, ибо было их восемь, а плацдарм был хоть и небольшой, но не пятачок размером с окоп на отделение, где ты всех видишь и даже в гости сходить сможешь…

Воевать было тяжело. Не только потому, что немцы очень старались сбросить нас в море, а для того и атаковали, и бомбили, и обстреливали. Тяжело было и в иные часы, когда можно было бы отдохнуть, да и обязательно нужно, а не мог. Терзали мысли о своей роли в произошедшем. Уже не о том, что будет, а о том, что было и что конкретно я сделал.

Не как боец бригады, а как некто вроде командира, хотя командиром я был слегка самозваным, ибо никем не был уполномочен на командование.

Голова не отдыхала, а подбрасывала размышлений, каков я был в качестве командира в Озерейке, и что из этого вышло. Конечно, меня извиняет то, что и на действительной я был только ефрейтором, а здесь старшиной второй статьи, то есть еще только на ступеньку выше. А значит, могу командовать расчетом, группой, максимум отделением. Уровень не слишком высокий, а вот выдержал ли я его? Наверное, да. Командовал я в основном не более как десятком людей, некоторое время оборонял «опорный пункт», потом с ними же прошел десятка полтора километров и вывел подчиненных из окружения (можно и так сказать).

А вот с обязанностями коменданта Озерейки? Скорее нет, чем да. Ведь я не смог организовать связь как с командиром ушедших на Глебовку товарищей, так и с командованием операцией, не смог и создать прочную оборону поселка. Да и связь внутри поселка, между всеми тремя опорными пунктами – тоже не смог.

Теоретически я все это мог. А практически? Как бы я это делал лично сам, с плохо работающей головой после раны и контузии? Смогли бы салажата мои пойти в контратаку и сокрушить румын? С трудом в это верится.

Связь – ну не было у меня ни одного радиста, так что перерывать танки и битые корабли в поисках рации смысла не было. Даже и нашел бы и нажал на какие-то кнопки или тумблеры повернул – а всякие там позывные, волны, коды и прочее? Кто бы мне поверил, что некий старшина с ними разговаривает, а не забавляющийся немец? И даже та же связь внутри поселка – ну, сам я много бы не побегал. А салажата еще и стрелять должны, ибо если будут бегать с приказами, тогда и стрелять-то и особо больше некому. Вот и раздвоись, чтоб один и тот же и стрелял и носил донесения!

От таких мыслей не спалось и не отдыхалось. Не мог я понять, лучше я сделал или нет. А спросить кого-то из бывших подчиненных я не мог. Возможно, меня бы и высоко оценили, ибо еще шесть человек не легли бы на озерейский пляж, но все же, все же…

Особо тяжело было следующие два дня, но тут на плацдарм пришло подкрепление. Начали высаживаться те части, которые не попали в Озерейку.

Парашютно-десантный полк, часть моей бригады, бригада Красникова.

Из моей бригады пока было немного. Мой батальон остался где-то там, один батальон был увезен в Туапсе, а потому запаздывал, так что комбриг Потапов остался с одним батальоном и бригадными ротами автоматчиков и разведчиков.

Пока мы отбивали атаки, две оставшиеся в строю после Озерейки канлодки высаживали подкрепление на пристань рыбозавода и изощрялись, как высадить туда же артиллерию и стодвадцатимиллиметровые минометы. Так просто это не получалось. Больно жидкая была пристань, да и никаких грузоподъемных устройств на ней. Потому на тяжеленный миномет заводили оттяжки, а попросту говоря, тросы, корабельная стрела сгружала «самовар» за борт, а дальше «Эх, дубинушка, ухнем», и вручную миномет вытягивался на берег. Так мне потом рассказали участники этой операции. Эх, царские инженеры не рассчитали, что потребуется от их корабля через четверть века…

Подошедшие батальоны морпехоты переменили ситуацию. Если до этого десант с трудом удерживал плацдарм, за счет стойкости и мощного артогня с другого берега, то сейчас было уже чем ударить. И ударили, как в сторону города, практически продвинувшись до него самого, так и в сторону Колдуна. Чертова многоглавая гора еще попила из нас кровушки, ибо взять ее удалось полностью через несколько месяцев, но плацдарм уже получил порядочные размеры, и уже батальонный миномет его насквозь не простреливал. Наш комбриг тогда, как передавали, высказался, что было бы у него еще батальона три, то он бы взял город. Может, это и было так, ведь резервы врага кажутся неисчислимыми, а потом может выясниться, что последний батальон мог его сломать. Такое бывало и раньше, бывает и сейчас.

Я узнал о том, что на плацдарме уже наша бригада, не сразу, а только когда столкнулся с Василием Нежиловым из соседнего батальона. Мы с ним вместе госпиталь украшали, только у него рана зажила быстрее моей. Конечно, долго нам говорить не дали, поэтому Вася наскоро сказал, что их батальон и комбриг тут, а о нашем батальоне и комбате Кузьмине они не знают. И побежал дальше. Я же, как смог, пошел к Жерновому и стал проситься обратно, в родную бригаду. Старший лейтенант моей просьбой оказался не очень доволен, потому как людей было мало, а бои еще не закончились, но пообещал, что как только будет возможность, меня отпустят и сопроводительную бумагу дадут, что был тут такой и с… и по… не просто груши с елки околачивал, а воевал и при деле был.

Можно было бы и в самоволку рвануть, мне о подобных случаях народ рассказывал, и обычно таким шли навстречу, но меня останавливало то, что я, хоть и не один побывал не то в окружении, не то на оккупированной территории, да еще и действовал без команды, самостоятельно. Вот и могут возникнуть вопросы в стиле известной песни: «Скажи, а почему ты вместе с танком не сгорел?» В принципе, у меня есть возможность так и сгореть в следующей атаке, причем эта возможность прямо неотъемлема. А я еще и просил у кого-то нами управляющего полжизни или полцарства за Станичку. Высшие силы выполнили просьбу, причем сразу и практически без потерь. Поэтому и готов платит, сколько запросят. А что они захотят, сколько этой полжизни – десять лет или будущая неделя – мне не дано угадать.

Десятого числа отряд Куникова вывели из первой линии и поставили на охрану берега и комендантскую службу. Потом сам майор при обстреле получил ранение осколком и убыл в Геленджик. Мы еще не знали, что оттуда он не вернется. А я напомнил о себе, и меня отпустили. Обещали ведь, да и формально уже не в бою, как-то обойдутся. Вручили мне листок с рассказом, что я воевал в составе отряда, зарекомендовал себя хорошо, воевал, даже будучи раненым, и прочие такие положенные слова.

Рана почти зажила, в голове к вечеру шумело, иногда и боль была, как резко встанешь – в глазах могло помутиться, но жить жил и воевать мог. Нескольким немцам жизни укоротил, освоил трофейное оружие, потому как у Куникова этому справедливо много внимания уделяли. Так что теперь я умел и из немецкого автомата стрелять, и из МГ-34 тоже.

Вроде между моим появлением тут и уходом прошло всего несколько дней. Пришел шестого, а ушел тринадцатого. Но время длится по-разному. Когда лежишь, прижатый немецким пулеметом, то минуты тянутся годами, но когда тебе скажут, что уже прошло три дня с того момента, как мы брали этот вот дом, так и не поверишь. Ведь это точно произошло еще утром, ну самое позднее – вчера!

В штабе бригады мне удивились. И замполит Видов, и начштаба, и капитан из особого отдела меня всё спрашивали, что, где и как. Ну, я и рассказывал, что знал, только по времени сориентировать точно не смог. Пока из состава батальона вышли две группы, общим числом человек двадцать, причем ни одного командира. У Видова и начштаба бригады на меня времени много не нашлось, а вот капитан сидел-допрашивал часа четыре, вымотав до изрядной степени. Нет, он меня ни в чем не обвинял, хотя я ждал этого, но пока он все подробности вытянул, то семь потов сошло, да и морально тяжело было не только ожидать подвоха, но просто вспоминать горелые танки на пляже, выброшенные на берег десантные суда и черный прибой из наших полегших ребят. А убитая семья – и позже щемило сердце, когда о них вспоминалось. Вроде, так рано молодое сердце болеть не должно, но ведь не зря говорят, что день войны старит не на день, а на год. Тогда получается, что Андрей уже меня годами опередил, хоть и в документах ему только двадцать первый идет. Точнее, еще пяток дней идти осталось двадцать первому его году.

Дальше было совсем рутинно. Оправили уже не в свой батальон, а в другой, я пришел, доложился, дальше приказ: в первую роту. В первой роте – во второй взвод, там – в третье отделение. Все буднично и обыденно. Пришел – и хорошо. «Уходишь – счастливо, приходишь – привет», как пелось в песенке.

Это уже в отделении узнали, что я из озерейского десанта, и ахнули: да как в живых остался? «Матросское радио» уже рассказало, что батальон погиб и вернулись единицы. Маленькую группу подобрали катера с берега где-то за Абрау, и на Малую землю тоже немногие вырвались. В итоге из батальона вернулся взвод. Танкисты, наверное, практически все погибли. Из штурмового отряда вышли тоже единицы. Команды кораблей и судов, что погибли на пляже – та же история… Еще говорили полушепотом, что под Озерейку пошли десантники-парашютисты, но про них никто точно не знал и не мог знать. Они уходят и приходят молча, и никто не знает, куда и сколько, ушли и когда и сколько вернулись. Немного повезло Михаилу Негребе с товарищами, о которых рассказал писатель Соболев, а о других, ушедших и не вернувшихся, расскажут только архивные документы.

А дальше были долгие месяцы обороны плацдарма.

Глава девятая

Как мы там жили на плацдарме в бытовом смысле? Тяжело. Выдача горячей пищи наладилась не сразу, и сухой паек успел осточертеть. Да и потом горячее выдавали только два раза в день. В большинстве случаев, когда форс-мажора не было и с подвозом на плацдарм было все нормально. Ребята из 8-й гвардейской бригады позже хвастались, что у них горячая еда аж три раза в день. Не у всех в бригадах интенданты такие шустрые, как в 8-й бригаде. Так что у нас – один-два раза.

С водой было напряженно. Так что попить-то в основном хватало, но, правда, не везде. Были такие поганые места, где своего колодца и ручейка нет, а поднести туда воду мешали немцы. Вот там бывало и совсем весело.

Почему были перебои со всем? Чтобы суп-пюре гороховый сварить, нам нужно, чтобы мешок с гороховым концентратом погрузили на суденышко, которое пройдет короткий, но яркий путь от Геленджика до пристани у Малой земли, и при этом не нарвется на немецкий катер, немецкую мину или снаряд артиллерии, которая била и по подходящим судам, и по причалам. Сколько их, тех пристаней, да и ходить они не умеют, потому к ним пристрелялся и лупи. Ах да, еще весной случаются шторма. Мотобот из Геленджикской бухты в шторм может и не выйти, до нас не дойти, а уже в виду Малой земли может и на берег быть выкинутым. Содержимое трюма при этом равномерно перемешивается с Черным морем.

А что делаем мы? Правильно, сухари грызем, если их вчера доставили. Если и вчера шторм был – постимся. Привезенный мешок горохового концентрата кто-то должен взять на спину и снести с палубы или из трюма. Потом его выдадут на наш тыл. На ишаке или вручную дотащат до батальонного тыла, где кок должен отыскать дров и водички, чтобы сварить супчик. После чего суп-пюре разливают в термос, и подносчик пищи и боеприпасов, в шутку именуемый «ботик», идет, ползет или бежит к месту доставки. А уже там нам разольют, что он принес. Бывало, и ничего, потому как в боевом охранении немцы могли и не дать до следующий темноты что-то доставить. Забросали минами, и всё. И «ботик» – он тоже не бессмертный. Помню, было и так, что подносчику осколок пробил термос за плечами. Где-то половина супа вытекла, да и спину обожгло. Мы вздохнули, разлили что есть и съели что досталось. «Неизбежная на море случайность», как выражался Коля Иванников: «ботик» потерпел аварию, оттого груз пострадал.

Дополнительно же раздобыть что-то поесть – с этим было сложно. В брошенных домах первое время иногда находились старые запасы овощей. Обычно небольшие, к весне они сильно истощаются. Мы ждали теплых дней – вдруг что-то вырастет. Вырастало, если при очередном налете снаряд не перепашет грядку. Ходил такой рассказ, что где-то в Мысхако или Алексино уцелел крохотный участок, засеянный пшеницей. Так его берегли, и все ждали, когда созреет. Чтобы был хлеб Малой Земли – хоть пару буханок, как символ. Можно было рассчитывать на трофеи, когда бывали. Еще при разгрузке на берегу иногда разживались глушеной рыбой.

Но со временем ситуация улучшалась. Уже на первое мая дали нам дополнительно праздничный паек – бочку повидла на всех, да и дополнительно по банке сгущенки и тушенки на троих. Летом уже голодных дней не было.

Про продукты я рассказал, с табаком тоже частые перебои. А остальное мелкое, но нужное – ну, военторг нас и ранее не баловал, а на плацдарме тем более. Поэтому, если чего-то не хватает навести флотский шик – либо сделай сам, либо добудь у фрицев. Естественно, добывшие делились с другими. Поднял я в немецкой траншее неполную пачку сигарет – найдется кому покурить, кроме меня, некурящего. И гуталином мы тоже поделимся.

Насчет ишаков я не шутил, это так и было. Поскольку плацдарм был хоть и небольшой, но пять-шесть километров пути находилось. Чтобы меньше отвлекать личный состав на переноску, и завезли этих ишаков, целых две вьючных роты. И таскали они нам от пристаней то, чем интенданты оделили. Но было у них неприятное свойство – скотина не любила бомбежки и обстрелы, потому и вопила на разные голоса, жалуясь небесам на то, что им некомфортно под огнем. Конечно, и сам бы иногда так взвыл, но слушать ишачий рев вперемешку с ревом орудий вдвойне тяжко. Кстати, вой немецких шестиствольных минометов был похож на ишачий. Только после ишака тебе на голову не падали реактивные мины.

Вот помыться – это было совсем сложно, пока море еще холодное. А весь день в земле роешься, пыль на тебя летит, так хочется помыться… Мы, конечно, импровизированную баню устраивали, но и условия в ней были не очень, и раздобыть воды и дров было тоже тяжело. Деревья все больше и больше ломались снарядами, да и разбитые дома тоже постепенно отдавали запас дерева. Мы терпели, ожидая, что придет времечко, и тогда отмоемся. Да и время еще было такое – без телерекламы о том, как некий тип забирается на высокую скалу и с трогательной экспрессией сообщает, что благодаря дезодоранту от него потом не пахнет! Что взять с людей, что это снимают, смотрят и следуют этому… А мы не жаловались на отсутствие дезодорантов. Немцы тоже на нас в этом не жаловались. Ничего, наступит лето… Правда, в морской воде мылится только специальное мыло «Кил», но и это ничего.

И много времени занимала работа. Каменистые грунты города и окрестностей брали только кирка и лом. Вот и рыли ячейки, траншеи, котлованы под блиндажи, ходы для сообщения. Как на передке, так и в тылу, где построили еще два рубежа обороны. Поскольку немцы регулярно обстреливали наши позиции, то, значит, надо было восстанавливать разбитое обстрелом. И закапываться глубже. От минометного обстрела делали «лисьи норы», чтоб даже попавшая в саму траншею мина не достала нас.

А если пошли в атаку и отобрали домик или участок траншеи у немцев – значит, надо после этого копать туда ходы сообщения. И строить оборону в сторону немцев, потому как у них бруствер в нашу сторону направлен, и стрелковые ячейки не в ту сторону, и пулеметные площадки не на тот пулемет рассчитаны. И вход в блиндаж под их обстрелом оказывается. Вот мы новый бруствер насыпаем, исправляем пулеметные площадки, и прочее делаем, в том числе и вход в блиндаж переносим на другую сторону. Неохота же, чтоб немцы прямо в дверь стреляли. Говорил мне когда-то один ветеран: «На войне, Андрюша, было вдоволь только маршей и работы. И копали, и снова копали. Только оборудовали – вперед, на запад! Дошли до чего смогли – опять копаем. Мне первое время после войны на огороде муторно было. Думаешь: сколько я за три года накопал, а теперь и картошку надо».

Вот и сейчас моя очередь это осознать. Не копать здесь было нельзя – плацдарм насквозь простреливался. В самые лучшие времена он был от двадцати четырех до тридцати квадратных километров, то бишь шесть на четыре километра или чуть более. То есть глубина плацдарма с трудом защищала от немецкой полковой артиллерии, которая не добивала только до самых дальних мест, и то всего ничего. Немецкие же дивизионные гаубицы доставали всюду. Они не могли попасть только в отдельные места под береговым обрывом. И все. На любое другое место мог свалиться снаряд, а на переднем крае и мина. Не зароешься – не выживешь.

Находились и системы помощнее, что вываливали свои снаряды на наши головы, а мы потом гадали, что это по нам дало, и почему от каменного дома остались одни ошметки. В мое время я видел монумент «Взрыв», сваренный из старых снарядов, бомб и прочего. Страшный ржавый цветок. Это вес немецкого боекомплекта, выпущенного по каждому из нас. Тысяча двести пятьдесят килограммов в среднем на христианскую или атеистическую душу десантника.

Это составляет половину боекомплекта шестидюймовой гаубицы, или полный комплект для шести наших дивизионных пушек. На одного много, но и на многих тоже немало. А так все время ждали следующего налета и были готовы нырнуть в щель, «лисью нору» или блиндаж – куда удастся. Правда, немного помогали ватник и ватные штаны, которые могли уберечь от мелкого осколка и разбросанных взрывом камней.

Сколько раз меня так задевало: много, не считал. Потом поглядишь, ран нет, одни синяки, или даже их нету, выругался и продолжил делать, что нужно.

Позиции иногда сходились на одном подворье, потому и постоянно гранаты летели в обе стороны. Где-то между нами и немцами было довольно далеко. Про это говорили, что так на высоте с кладбищем. Но большая часть плацдарма наблюдалась с Колдуна, и немецкие артнаблюдатели при малейших подозрениях вызывали своих артиллеристов. Снарядов они, как я уже говорил, не жалели. А мы врастали в землю. Позже на Малой земле появилась даже своя дивизионная артиллерия. Бедные артиллеристы – это же сколько они запасных позиций нарыли на просматриваемом и простреливаемом пятачке! Появились и зенитчики. Вот уж каково им было копать котлованы под платформы их зениток…

С другого берега бухты им на подмогу приходили морские и сухопутные артиллеристы. С нашей части Маркхотского хребта немецкие позиции тоже было хорошо видно, поэтому немцам, если они недостаточно хорошо укрылись в какую-то балочку, приходилось солоно.

Береговую батарею Зубкова даже называли «регулировщик движения в городе», ибо она с помощью корпостов реагировала на движения немцев в городе. Но, к сожалению, не на все. Да и как будешь стрелять по каждому мелькнувшему гитлеровцу – живучесть-то морских орудий ограничена. По автоколонне – пожалуйста. На пушки Зубкова тоже шла охота, их подбивали, иногда действовало только два орудия из четырех, но батарея не молчала. Ну, а раз немцы занялись борьбой с нашими батареями, то им не до нас, или не всем им до нас. Значит, опять копаем, пока не мешают. Долбежка земли киркой не столь героична? Что же поделаешь. «Война не фейерверк, а просто трудная работа», – так сказал человек, погибший 19 января этого года где-то на Луганщине.

Проводилась ли ротация рот или взводов на отдых? Проводилась. Иногда, когда можно. В боевом охранении – регулярно, с передовой – нечасто. Да и тыл на Малой земле был понятием относительным. Просто ты менял свое положение в списке немецких целей, но никто не обещал тебе, что по цели с этим номером будут реже стрелять. С плацдарма наша бригада ушла летом, воюя с февраля. Но уход с плацдарма означал только то, что нас готовят к десанту в Новороссийск. Восемьдесят третья бригада осталась и атаковала с плацдарма. Ей смены не было.

Немцы все же немного оттеснили нас с мыса Любви, но не очень далеко, на пару кварталов. Тут они стояли насмерть, ибо еще немного – и мы ворвемся в город. Это немцы понимали и держались изо всех сил. Но плацдарм ширился. Мы дошли до кладбища на Солнечной, заняли аэродром, Мысхако, часть горы Колдун. Как я уже говорил, взять ее сразу не удалось, но и последняя сопка оказалась в наших руках. На этой горе и был на середину сорок третьего года самый левый фланг советско-германского фронта. Корреспонденты это вызнали, сфотали пулеметчика из 107-й бригады за его максимом и выдали, что это самый левофланговый пулемет фронта. Наверное, тот же редактор послал и других корреспондентов на Кольский полуостров, чтоб они там засняли и самый правофланговвй пулемет. Только фото его я не видел, а вот левофлангового – да.

Против нас танки применялись, хотя и не так часто. Я видел их раз пять. Может, частично были и штурмовые орудия. Сложно разобрать иногда, кто лупит по твоему подвалу и вгоняет снаряды совсем рядом с окошками.

Высунешься, увидишь вспышку выстрела – и обратно. Снаряд ударяет в кирпичи, гарь взрывчатки, визг осколков, пыль столбом, как кирпичная, так и обычная. Где тут разобрать, танк ли это или самоходка, да и какой точно модификации. Наши танки тоже были на плацдарме, но они были самые легкие из тех, что имелись в наличии. Их с огромным трудом дотащили сюда и выгрузили. Это легкий шеститонный танк Т-60, со слабой броней и пушкой. Но даже его притащить на Малую землю – требуется два мотобота, которые соединяются общим настилом, на него кое-как вползает танк в относительно безопасной Геленджикской бухте. Далее эта конструкция плывет по неспокойному морю, среди мин и обстрелов. А дальше нужно эти тонны стали как-то стянуть с настила и вывезти на берег. Как – я не знаю. Наверное, опять «Дубинушкой», потому как кранов на плацдарме не было. Поэтому столь сложно доставленные танки поставили в глубине обороны как доты. В атаку их бросить было сложно и по другой причине – возить сюда бензин тоже тяжело.

…Были и штрафники, знаменитая 613-я рота Черноморского флота. Она побывала в самых жарких местах, в том числе и в первых бросках десантов. И в Озерейке, и в Новороссийске, и на Эльтигене, да и позднее. А сейчас еще был штрафной взвод начальствующего состава флота. Штрафбат со штатом несколько сот человек для Черноморского флота был слишком велик, но на взвод набралось. Как говорили вполголоса, несколько командиров, прошедших через взвод на Малой земле, служили в нашем штабе бригады. Ну, и на здоровье. Надеюсь, они попали в этот взвод не за озерейкскую неудачу.

Апрель на плацдарме отметился немецкой попыткой ликвидировать Малую землю. К усилиям немцев приложила руку и погода, штормами нарушая подвоз.

У нас болтали, что немцы хотели сделать подарок фюреру, сбросив нас в море ко дню его рождения. Когда он родился, никто точно не знал, но, коль немцы ударили семнадцатого, то, значит, где-то двадцать второго – двадцать третьего апреля. Так считали бригадные стратеги, по недоразумению пребывавшие в категории рядового и младшего командного состава.

Удар нацелился в стык между пятьдесят первой и восьмой гвардейской бригадами. Не знаю, как немцы это рассчитывали, куда ударять, но я бы лично (как стратег из младшего комсостава) избрал бы его подальше от восьмой гвардейской. Не те это были ребята, чтобы через них прорываться. Наступлению предшествовал мощнейший удар авиации. Небо было буквально заполнено немецкими самолетами, вновь и вновь роняющими бомбы на этот стык. Наблюдатели за воздухом тихо мучились, подсчитывая число немецких самолетов. Получилось что-то около сотни. Улетали одни, их сменяли другие. Далеко ли тут до Анапы? Вернулся туда, наземные службы подвесили новые бомбы, и уже снова над Колдуном, включает сирену и пикирует. Грохот бомб даже у нас, в нескольких километрах оттуда, вызывал неприятные ощущения, и невольно приходила мысль: «А как выдержал бы это сам?» Мне лично было бы сложно сказать, до сих пор я такого удара авиации по себе не ощущал.

Что творилось на позициях обеих бригад – не знаю, но я лично думал, что такая плотная бомбежка просто смела бы все окопы в нужном месте. Минные поля тоже бомбежкой и обстрелом губятся, а проволочные заграждения сметает начисто. Вслед за авиацией ударила артиллерия, снова перемешивая с землей живых в изуродованных бомбежкой траншеях. А позже начались атаки. Все новые и новые.

Восьмая гвардейская удержалась, загнув фланг. Где немцы прошли через ее ряды – там просто уже не было никого в живых.

Пятьдесят первой пришлось хуже. Вклинение немцев произошло и нарастало.

Второй день ознаменовался столь же мощным ударом. На нашем участке немцы только слегка демонстрировали активность. А там ревело и стонало. Когда через нашу позицию проходил комбат, я вызвался на помощь туда. И был я не один. Нас записали, но в итоге туда не перебросили. Хотя, наверное, подкрепления были. Не одна же пятьдесят первая бригада задержала немцев? Явно не одна, но не знаю, кто ей помогал. За три дня немцы прошли половину расстояния до моря. Собственно, это была всего лишь пара километров. Это называется «прогрызать оборону», буквально зубами вынимая обороняющихся из каждой щели.

Настроение было нехорошее. Прорвутся немцы к морю – и до нас дойдет черед, ибо по нам тогда ударят и сзади, и спереди.

Но так не вышло. А случилось даже неожиданное. Не кончились бомбы и бензин у люфтваффе, не сдали нервы у командующего немцами – на стол лег наш козырь. Десятки и сотни самолетов с красными звездами, которые смели немцев с неба, а потом пришла очередь и немцев на земле. И по ним прошлась бомбежка, а после пяти дней боев, начиная с семнадцатого, попытке сделать «рус буль-буль» пришел настоящий конец.

Бесноватый Адольф своего подарка не получил, хоть я не знаю, ждал ли он его. На большее немцев не хватило. Резервы потребовались им и в других местах. Наступлений немцев больше не было. Начались позиционные бои. Позднее была окончательно взята гора Колдун, но я уже говорил об этом.

Впрочем, и бои местного значения – это тоже не так просто.

Малая земля была невелика, но частей на ней было очень много. Отчего это было так: я думаю, потому, что небольшие организационные структуры вроде бригад проще было перевезти на плацдарм и снабжать там. Возможно, я неправ. Возможно, всех частей, что здесь воевали, я и не знал. Начнем с правого фланга. Мы, 83-я бригада Красникова, бригада Горпищенко, бывшая для Озерейки вторым эшелоном, дальше была стрелковая дивизия – самое большое наше соединение на плацдарме, за ней 8-я гвардейская, те самые бывшие воздушные десантники, после них 51-я бригада, а самая левофланговая 107-я бригада. Может, кто-то еще и был тут, но остальных я не знал. Ребята, ходившие на разгрузку, как-то видели горных стрелков, но мы не знали, сколько их было, и как быстро они закончились. Потери все-таки были большие, и в среднем у нас в ротах было по полсотни «активных штыков», а когда и ниже. Пополнение приходило, но не так быстро, как хотелось. Тылы бригады тоже несли потери, но, наверное, не так густо, как мы. Вот и ответ, почему город еще был у немцев. Не хватало сил.

Поэтому шла малая война, но продвижение было не быстрое, а скорее черепашье. Гранатные бои, работа пулеметов, ротные минометы, противотанковые ружья, снайперы. Снайперов было больше у нас, а эффект – ну когда как. Немецкий снайпер убил у нас замполита бригады Видова, но потери в пехоте от снайперов были, пожалуй, больше у немцев. А с немецкими снайперами мы боролись как могли. Потому как хороший снайпер способен испортить всю жизнь в обороне. И связные не пройдут, и «ботики» не донесут пищу и воду, да и самим тяжело жить будет. Несладко весь день сидеть скрюченным, опасаясь разогнуться и потянуться. Да и за противником наблюдать надо. Перископы и стереотрубы – это для начальства повыше, а наблюдать надо и нам. А как тут глядеть за врагом, если приподнимешься над бруствером – и всё, хана. Ну, вот потому снайпер в обороне – это зло, с которым нужно бороться всем, чем можно. Лучше всего, конечно, свой снайпер, но коли его нет – и мы с усами. Как это было на улице, что шла чуть выше улицы Леваневского. Кажется, она называлась Предкладбищенской, но не просто такой, а с номером. Вообще в городе было целых восемь Предкладбищенских улиц, каждая с номером, пока перед войной городские власти переименовали большинство из них.

Правда, чудом уцелевшие местные сами путались в этих номерных улицах и в новых названиях. Там перед нашей позицией у немцев был довольно крепенький еще дом в два этажа. Нижний – каменный, а верхний в основном деревянный. Внизу у немцев был пулемет, который периодически нам мешал жить. Почему периодически – потому как в нижнем этаже в стенах были большие дырки, когда-то вынесенные снарядами. Поэтому пулемет больше пользовался окнами и бойницам в западном торце. В фасадных окнах и с восточного торца пулеметчику было не усидеть из-за этих дырок. С верхнего этажа немцы стреляли редко. И вот в апреле в доме завелся снайпер. Предыдущий немецкий Вильгельм Телль на участке роты только неделю как отдал богу душу в поединке с нашим, поэтому мы уже дышали свободно, но всё же сначала приподнимали головной убор на прикладе. Если никто «чепчик» не сшибал, братишка уже смотрел без помех. А вот этим утром Борис Каминский, по привычке подняв над бруствером каску, с удивлением обнаружил, что ее сбило, да и еще и пробило. Был бы в ней Борис – так больше бы его и не было. Он забил тревогу. Все стали поосторожнее, но тем не менее Васе Коробкину отстрелили кончик уха. Он, конечно, заявил, что на его крейсере «Молотов» такая мелочь не считалась за ранение, но взводный его отправил на перевязку. Вася перевязался и вернулся, но раз зараза завелась, то ее надо было окунуть в карболку. Когда пострадал Вася, то другой наблюдатель засек выстрел из верхнего этажа домика. Ах ты, свинья не нашего бога! На следующий день он был там снова и испортил нам еще одну каску. «Если шкура тебе дорога, не бери пирога на рога» – как говорил товарищ Киплинг. Враг найден. Теперь его надо было обязательно ущучить. А чем? Снайпера нам обещали прислать, но когда?

За нашей позицией были два противотанковых ружья, но без патронов. Расчеты вышли из строя еще раньше. Надо было дождаться – или доблестный «тюлькин флот», то бишь наши вспомогательные суда, их еще привезет, или начальство пришлет снайпера. Ждали, кто явится быстрее, а немец глумился над нашими головными уборами. Но тут Вильгельма Телля с улицы Предкладбищенской подвели его камрады из артиллерии. Тяжелый снаряд ухнул чуть далее в траншею и вывернул из земли патронную сумку. А в ней восемь патронов к ПТР. Бронебойщик, видно, ее обронил, а потом сумку засыпало. Теперь пусть бережется и молится святому Губерту, покровителю охотников. Правда, сей святой нам не указ, ибо атеисты с ним имеют дело. Взялись за это дело я и Вася Коробкин, который жаждал мести, да и говорил, что на крейсере он был первым номером ДШК. Мы стали пытаться зарядить ружья. Я взялся за однозарядное, а мститель с пострадавшим ухом за пятизарядное ружье. Миша по прозвищу Котенок сказал, что при стрельбе надо не заваливать назад сошки, а то ружье больно бьет в плечо. Это он слышал от бронебойщиков. Ладно, спасибо, воспользуемся. С Васей мы договорились, что я стреляю под подоконник, чтобы пробить стенку и достать гада. А он, коль ружье у него самозарядное, выстрелит и по винтовке снайпера, а потом еще пару выстрелов даст пониже, сквозь стенку тоже. Я, ежели успею перезарядить, и ружье не заклинит, тоже добавлю пониже. Ну, или если что-то еще немец покажет, то туда стрельну. Прицел установил на четыреста метров – все равно до домика меньше. На всякий случай смазал пару патронов погуще. Чтобы патрон или гильза хорошо извлекались. И трехлинейка иногда не хочет патрон выбросить, а такое ружье тоже может закапризничать. Как самый молодой, Иван Коломиец был назначен в мишени. То есть он должен был соблазнить немецкого снайпера своей бескозыркой.

И вот наступил день гнева и момент истины. Взводный наблюдал за этим в бинокль. Ваня медленно подымал бескозырку на обломке приклада, а мы выцеливали гада. А он в это утро не явился. Про него, подождав без толку, сказали грубые, но верные слова, и решили свершить кровавую месть завтра. На сей раз снайпер явился и испортил «чепчик» Ване. Коломиец, как самый молодой, рассчитывал, что успеет убрать его до попадания пули. Ага, пусть держит карман шире! «Чепчик» слетел с приклада, насмерть пораженный в ленточку, а мы с Васей узрели ствол немецкой винтовки в оконном проеме. Немец стрелял, сидя слева от окна. Ага, и мы ударили. Винтовка вывалилась из проема на землю. Ура, и еще три пули туда, где его организм за досками скрывается. После чего мы схватили свои ружья, галопом смылись с позиции и влетели в ход сообщения. Ваня должен был еще раньше, как только его бескозырку убьют, сразу спрятаться в «лисью нору». Мы тоже не мешкали и оказались в укрытиях. Ответом на наш выпад был минометный налет. Мы только довольно ухмылялись, слушая, как рвутся мины сверху. В этом месяце немецких снайперов на нашем участке больше не нашлось. «Выжили супостата», как писал Алексей Толстой.

В начале мая я узнал, что вновь сформирован наш 142-й батальон, и он уже здесь, на плацдарме. Естественно, я начал хлопотать о переводе меня туда. Ребята в отделении и взводе это расценили нормально, а начальству не понравилось, и я почувствовал недовольство и взводного, и ротного. Ну да, людей мало, а тут уходит человек с опытом, и никто такого же не вернет. Вот они и отказали. Я обратился выше по команде. Комбат тоже отказал и, как потом дошли слухи из штаба, об мне резко выразился. Я написал рапорт комбригу, и он сработал. Мне еще раз высказали недовольство моим решением, а также моей упертостью. Как потом сболтнули писари, от этого наградной лист на меня и похерили, но мало ли что там писари болтают…