Belles, belles, telles des raisins ?gr?n?s, et je vous Jure qu'elles ?taient br?lantes, et qu'en la vojant pleurer - on riait de plaisir! C'est peut-?tre cela qu'on appelle ?pleurer ? chaudes larmes?? Alors j'en ai vu, moi, une humaine qui les avait vraiment chaudes. Toutes les autres, les miennes, comme celles des autres, sont froides ou ti?des, les siennes ?taient br?lantes, et tant le feu de ses joues ?tait puissant qu'on les voyait tomber roses. Chaudes comme le sang, rondes comme les perles, sal?es comme la mer.

...On aurait dit qu'elle pleurait du Mozart4.

========

А вот, что о Сонечкиных глазах говорит Edmond About в своем чудесном ?Roi des Montagnes?:

- Quels yeux elle avait, mon cher Monsieur! Je souhaite pour votre repos que vous n'en renc?ntriez jamais de pareils. Ils n'etaient ni bleus ni noirs, mais d'une couleur sp?ciale et personnelle faite expr?s pour eux. C'?tait un brun ardent et velout? qui ne se rencontre que dans le grenat de Sib?rie et dans certaines fleurs des jardins. Je vous montrerai une scabieuse et une vari?t? de rose tr?mier? presque noire qui rappellent, sans la rendre, la nuance merveilleuse de ses yeux. Si vous avez jamais visit? les forges ? minuit, vous avez du remarquer la lueur ?trange que projette une plaque d'acier chauf?e au rouge brun: voil? tout justement la couleur de ses r?gards. Toute la schience de la femme et toute l'innocence de l'enfant s'y lisaient comrne dans un livre; mais ce livre, on serait devenu aveugle ? le lire longtemps. Son regard br?lait, aussi vrai que je m'appelle Hermann. Il aurait fait m?rir les p?ches de votre espalier5. Понятен теперь возглас Павлика?

Знай, что готов я на любой костер взойти, Лишь только бы мне знать, что будут на меня глядеть Твои глаза...

Мое же, скромное:

Глаза карие, цвета конского каштана, с чем-то золотым на дне, темно-карие с - на дне янтарем: не балтийским: восточным: красным. Почти черные, с - на дне - красным золотом, которое временами всплывало: янтарь - растапливался: глаза с - на дне - топленым, потопленным янтарем.

Еще скажу: глаза немножко жмурые: слишком много было ресниц, казалось - они ей мешали глядеть, но так же мало мешали нам их, глаза, видеть, как лучи мешают видеть звезду. И еще одно: даже когда они плакали - эти глаза смеялись. Поэтому их слезам не верили. Москва слезам не верит. Та Москва - тем слезам - не поверила. Поверила я одна.

Ей, вообще, не доверяли. О ней, вообще, на мои бьющие по всем площадям восторги, отзывались... сдержанно, да и сдержанно-то - из почтения ко мне, сдерживая явный суд и осуждение.

- Да, очень талантливая... Да, но знаете, актриса только на свои роли: на самое себя. Ведь она себя играет, значит - не играет вовсе. Она - просто живет. Ведь Сонечка в комнате - и Сонечка на сцене...

========

Сонечка на сцене:

Выходит маленькая, в белом платьице, с двумя черными косами, берется за спинку стула и рассказывает: - Жили мы с бабушкой... Квартирку снимали... Жилец... Книжки... Бабушка булавкой к платью пришпиливала... А мне - сты-ыдно...

Свою жизнь, свою бабушку, свое детство, свою ?глупость?... Свои белые ночи.

Сонечку знал весь город. На Сонечку - ходили. Ходили - на Сонечку. - ?А вы видали? такая маленькая, в белом платьице, с косами... Ну, прелесть!? Имени ее никто не знал: ?такая маленькая...?

?Белые Ночи? были - событие.

Спектакль был составной, трехгранный. Первое: Тургенев, ?История Лейтенанта Ергунова?: молодая чертовка, морока, где-то в слободской трущобе завораживающая, обморачивающая молодого лейтенанта. После всех обещаний и обольщений исчезающая - как дым. С его кошельком. Помню, в самом начале она его ждет, наводит красоту - на себя и жилище. Посреди огромного сарая - туфля. Одинокая, стоптанная. И вот - размахом ноги - через всю сцену. Навела красоту!

Но это - не Сонечка. Это к Сонечке - введение.

Второе? Мне кажется - что-то морское, что-то портовое, матросское, - может быть Мопассан: брат и сестра? Исчезло.

А третье - занавес раздвигается: стул. И за стулом, держась за спинку - Сонечка. И вот рассказывает, робея и улыбаясь, про бабушку, про жильца, про бедную их жизнь, про девичью свою любовь. Так же робея и улыбаясь и сверкая глазами и слезами, как у меня в Борисоглебском рассказывая об Юрочке - или об Евгении Багратионовиче - так же не играя, или так же всерьез, насмерть играя, а больше всего играя - концами кос, кстати никогда не перевязанных лентами, самоперевязанных, самоперекрученных природно, или прядями у висков играя, отстраняя их от ресниц, забавляя ими руки, когда те скучали от стула. Вот эти концы кос и пряди у висков - вся и Сонечкина игра.

Думаю, что даже платьице на ней было не театральное, не нарочное, а собственное, летнее, шестнадцатилетнее, может быть?

- Ходил на спектакль Второй студии. Видал Вашу Сонечку...

Так она для всех сразу и стала моей Сонечкой, - такая же моя, как мои серебряные кольца и браслеты - или передник с монистами - которых никому в голову не могло прийти у меня оспаривать - за никому, кроме меня, не-нужностью.

Здесь уместно будет сказать, потому что потом это встанет вживе, что я к Сонечке сразу отнеслась еще и как к любимой вещи, подарку, с тем чувством радостной собственности, которого у меня ни до, ни после к человеку не было - никогда, к любимым вещам - всегда. Даже не как к любимой книге, а именно - как кольцу, наконец, попавшему на нужную руку, вопиюще моему, еще в том кургане - моему, у того цыгана - моему, кольцу так же мне радующемуся, как я - ему, так же за меня держащемуся, как я за него - самодержащемуся, неотъемлемому. Или уж - вместе с пальцем! Отношения этим не исчерпываю: плюс вся любовь, только мыслимая, еще и это.

Еще одно: меня почему-то задевало, раздражало, оскорбляло, когда о ней говорили Софья Евгеньевна (точно она взрослая!), или просто Голлидэй (точно она мужчина!), или даже Соня точно на Сонечку не могут разориться! - я в этом видела равнодушие и даже бездушие. И даже бездарность. Неужели они (они и оне) не понимают, что она - именно Сонечка, что иначе о ней - грубость, что ее нельзя - не ласкательно. Из-за того, что Павлик о ней говорил Голлидэй (начав с Инфанты!), я к нему охладела. Ибо не только Сонечку, а вообще любую женщину (которая не общественный деятель) звать за глаза по фамилии - фамильярность, злоупотребление отсутствием, снижение, обращение ее в мужчину, звать же за глаза - ее детским именем признак близости и нежности, не могущий задеть материнского чувства - даже императрицы. (Смешно? Я была на два, на три года старше Сонечки, а обижалась за нее - как мать.)

Нет, все любившие меня: читавшие во мне называли ее мне - Сонечка. С почтительным добавлением - ваша.

Но пока она еще стоит перед нами, взявшись за спинку стула, настоим здесь на ее внешности во избежание недоразумений:

На поверхностный взгляд она, со своими ресницами и косами, со всем своим алым и каштановым, могла показаться хохлушкой, малороссияночкой. Но - только на поверхностный: ничего типичного, национального в этом личике не было - слишком тонка была работа лица: работа мастера. Еще скажу: в этом лице было что-то от раковины - так раковину работает океан - от раковинного завитка: и загиб ноздрей, и выгиб губ, и общий завиток ресниц - и ушко! - все было резное, точеное - и одновременно льющееся - точно эту вещь работали и ею же - играли. не только Океан работал, но и волна - играла. Je n'ai jamais vu de perle rose, mais je soutiens que son visage ?tait plus perle et plus rose6.

========

Как она пришла? Когда? Зимой ее в моей жизни не было. Значит - весной. Весной 1919 г., и не самой ранней, а вернее - апрельской, потому что с нею у меня связаны уже оперенные тополя перед домом. В пору первых зеленых листиков.

Первое ее видение у меня - на диване, поджав ноги, еще без света, с еще-зарей в окне, и первое ее слово в моих ушах - жалоба: - Как я вас тогда испугалась! Как я боялась, что вы его у меня отымете! Потому что не полюбить - вас, Марина, не полюбить вас - на коленях немыслимо, несбыточно, просто (удивленные глаза) - глупо? Потому я к вам так долго и не шла, потому что знала, что вас так полюблю, вас, которую любит он, из-за которой он меня не любит, и не знала, что мне делать с этой своей любовью, потому что я вас уже любила, с первой минуты тогда, на сцене, когда вы только опустили глаза - читать. А потом - о, какой нож в сердце! какой нож! - когда он к вам последний подошел, и вы с ним рядом стояли на краю сцены, отгородившись от всего, одни, и он вам что-то тихонько говорил, а вы так и не подняли глаз, - так что он совсем в вас говорил... Я, Марина, правда не хотела вас любить! А теперь - мне все равно, потому что теперь для меня его нет, есть вы, Марина, и теперь я сама вижу, что он не мог вас любить, потому что - если бы мог вас любить - он бы не репетировал без конца ?Святого Антония?, а Святым Антонием бы - был, или не Антонием, а вообще святым...

- Юрием.

- Да, да, и вообще бы никогда бы не обедал и не завтракал. И ушел бы в Армию.

- Святым Георгием.

- Да. О, Марина! Именно Святым Георгием, с копьем, как на кремлевских воротах! Или просто бы умер от любви.

И по тому, как она произнесла это умер от любви, видно было, что она сама - от любви к нему - и ко мне - и ко всему - умирает; революция - не революция, пайки - не пайки, большевики не большевики - все равно умрет от любви, потому что это ее призвание - и назначение.

- Марина, вы меня всегда будете любить? Марина, вы меня всегда будете любить, потому что я скоро умру, я совсем не знаю отчего, я так люблю жизнь, но я знаю, что скоро умру, и потому, потому все так безумно, безнадежно люблю... Когда я говорю: Юра - вы не верьте. Потому что я знаю, что в других городах... - Только вас, Марина, нет в других городах, а - их!.. Марина, вы когда-нибудь думали, что вот сейчас, в эту самую минуту, в эту самую сию-минуточку, где-то, в портовом городе, может быть на каком-нибудь острове, всходит на корабль - тот, кого вы могли бы любить? А может быть - сходит с корабля - у меня это почему-то всегда матрос, вообще моряк, офицер или матрос - все равно... сходит с корабля и бродит по городу и ищет вас, которая здесь, в Борисоглебском переулке. А может быть, просто проходит по Третьей Мещанской (сейчас в Москве ужасно много матросов, вы заметили? За пять минут - все глаза растеряешь!), но Третья Мещанская, это так же далеко от Борисоглебского переулка, как Сингапур... (Пауза.) Я в школе любила только географию - конечно, не все эти широты и долготы и градусы (меридианы - любила), - имена любила, названия... И самое ужасное, Марина, что городов и островов много, полный земной шар! - и что на каждой точке этого земного шара - потому что шар только на вид такой маленький и точка только на вид точка - тысячи, тысячи тех, кого я могла бы любить... (И я это всегда говорю Юре, в ту самую минуту, когда говорю ему, что кроме него не люблю никого, говорю, Марина, как бы сказать, тем самым ртом, тем самым полным ртом, тем самым полным им ртом! потому что и это правда, потому что оба - правда, потому что это одно и то же, я это знаю, но когда я хочу это доказать - у меня чего-то не хватает, ну - как не можешь дотянуться до верхней ветки, потому что вершка не хватает! И мне тогда кажется, что я схожу с ума...)

Марина, кто изобрел глобус? Не знаете? Я тоже ничего не знаю - ни кто глобус, ни кто карты, ни кто часы. - Чему нас в школе учат??! - Благословляю того, кто изобрел глобус (наверное какой-нибудь старик с длинной белой бородой...) - за то, что я могу сразу этими двумя руками обнять весь земной шар - со всеми моими любимыми!

========

?...Ни кто - часы...?

Однажды она у меня на столе играла песочными часами, детскими пятиминутными: стеклянная стопочка в деревянных жердочках с перехватом-талией - и вот, сквозь эту ?талию? - тончайшей струечкой - песок - в пятиминутный срок.

- Вот еще пять минуточек прошло... (Потом безмолвие, точно никакой Сонечки в комнате нет, и уже совсем неожиданно, нежданно:) - сейчас будет последняя, после-едняя песчиночка! Все!

Так она играла - долго, нахмурив бровки, вся уйдя в эту струечку. (Я - в нее.) И вдруг отчаянный вопль:

- О, Марина! Я пропустила! Я - вдруг - глубоко - задумалась и не перевернула вовремя, и теперь я никогда не буду знать, который час. Потому что - представьте себе, что мы на острове, кто нам скажет, откуда нам знать?!

- А корабль, Сонечка, приезжающий к нам за кораллами? За коралловым ломом? - Пиратский корабль, где у каждого матроса по трое часов и по шести цепей! Или - проще: с нами после кораблекрушения спасся - кот. А я еще с детства-и-отрочества знаю, что ?Les Chinois voient l'heure dans l'oeil des chats?7. У одного миссионера стали часы, тогда он спросил у китайского мальчика на улице, который час. Мальчик быстро куда-то сбегал, вернулся с огромным котом на руках, поглядел ему в глаза и ответил: - Полдень.

- Да, но я про эту струечку, которая одна знала срок и ждала, чтобы я ее - перевернула. О, Марина, у меня чувство, что я кого-то убила!

- Вы время убили, Сонечка:

Который час? его спросили здесь, А он ответил любопытным: ?Вечность?.

- О, как это чудесно! Что это? Кто этот он и это правда - было?

- Он, это с ума сшедший поэт Батюшков, и это, правда, было.

- Глупо у поэта спрашивать время. Без-дарно. Потому он и сошел с ума - от таких глупых вопросов. Нашли себе часы! Ему нужно говорить время, а не у него - спрашивать.

- Не то: он уже был на подозрении безумия и хотели проверить.

- И опозорились, потому что это ответ - гения, чистого духа. А вопрос - студента-медика. Дурака. (Поглаживая указательным пальчиком круглые бока стопочки.) Но, Марина, представьте себе, что я была бы - Бог... нет, не так: что вместо меня Бог бы держал часы и забыл бы перевернуть. Ну, задумался на секундочку - и - кончено время.

...Какая страшная, какая чудная игрушка, Марина. Я бы хотела с ней спать...

========

Струечка... Секундочка... Все у нее было уменьшительное (умалительное, утолительное, умилительное...), вся речь. Точно ее маленькость передалась ее речи. Были слова, словца в ее словаре - может быть и актерские, актрисинские, но, Боже, до чего это иначе звучало из ее уст! например - манерочка. ?Как я люблю вашу Алю: у нее такие особенные манерочки...?

Манерочка (ведь шаг, знак до ?машерочка?!) - нет, не актрисинское, а институтское, и недаром мне все время чудится, ушами слышится: ?Когда я училась в институте...? Не могла гимназия не только дать ей, но не взять у нее этой - старинности, старомодности, этого старинного, век назад, какого-то осьмнадцатого века, девичества, этой насущности обожания и коленопреклонения, этой страсти к несчастной любви.

Институтка, потом - актриса. А может быть институтка, гувернантка и потом - актриса. (Смутно помнятся какие-то чужие дети...)

- Когда Аля вчера просила еще посидеть, сразу не идти спать, у нее была такая трогательная гримасочка...

Манерочка... гримасочка... секундочка... струечка... а сама была... девочка, которая ведь тоже - уменьшительное.

========

- Мой отец был скрипач, Марина. Бедный скрипач. Он умер в больнице, и я каждый день к нему ходила, ни минуточки от него не отходила, - он только мне одной радовался. Я вообще была его любимицей. (Обманывает меня или нет - память, когда я слышу: придворный скрипач? Но какого двора - придворный? Английского? Русского? Потому что - я забыла сказать - Голлидэй есть английское Holiday - воскресенье, праздник.

Сонечка Голлидэй: это имя было к ней привязано - как бубенец!)

- Мои сестры, Марина, красавицы. У меня две сестры, и обе красавицы. Высокие, белокурые, голубоглазые - настоящие леди. Это я - такая дурнушка, чернушка...

Почему они не жили вместе? Не знаю. Знаю только, что она непрерывно была озабочена их судьбою - и делом заботилась. - Нужно много денег, Марина, нужно, чтобы у них были хорошие платья и обувь, потому что они (с глубоким придыханием восторга) - красавицы. Они высокие, Марина, стройные - это я одна такая маленькая.

- И вы, такая маленькая, младшая, должны...

- Именно потому, что такая маленькая. Мне, не-красавице, мало нужно, а красавицам - всегда во всех сказках - много нужно. Не могут же они одеваться - как я!

(Белая блузка, черная юбка или белое платьице - в другом ее не помню.)

Однажды в какой-то столовой (воблиный суп с перловой крупой, второе сама вобла, хлеба не было, Сонечка отдала Але свой) она мне их показала - сидели за столиком, ей с высоты английских шей кивнули (потом она к ним побежала) - голубоглазые, фарфоровые, златоволосые, в белых, с выгибом, великокняжнинских шляпах...

- Гляди, Алечка, видишь - эти две дамы. Это мои сестры. Правда, они - красавицы?

- Вы - лучше.

- Ах ты, дитя мое дорогое! Это тебе лучше, потому что ты меня любишь.

- Я потому вас люблю, что вы лучше всех.

Ребенок, обезоруженный ребенком, смолк.

========

Повинуясь, очевидно, закону сказки - иначе этого, с моей страстью к именам, не объяснишь - я так и не спросила у нее их имен. Так они у меня и остались - сестры. Сестры - Золушки.

========

Мать помню как Сонечкину заботу. Написать маме. Послать маме. Должно быть, осталась в Петербурге, откуда родом была сама Сонечка. Недаром ее ?Белые Ночи?. - Я же знаю, Марина, я сама так ходила, сама так любила... Когда я в первый раз их прочла... Я никогда не читала их в первый раз! Только я в ?Белых ночах?, не только она, но еще и он, тот самый мечтатель, так никогда и не выбравшийся из белой ночи... Я ведь всегда двоюсь, Марина, не я - двоюсь, а меня - два, двое: даже в любви к Юре: я - я, и я - еще и он, Юра: все его мысли думаю, еще не сказал - знаю (оттого и не жду ничего!) - мне смешно сказать: когда я - он, мне самой лень меня любить... Только с Вами, Марина, я - я, и - еще я. А верней всего, Марина, я все, кто белой ночью так любят, и ходят, и бродят... Я сама - белая ночь...

Обнаружила я ее Петербург сразу, по ее ?худо? вместо московского ?плохо?.

- А это очень худо?

- Что?

- Говорить ?худо?, - и сама смеется.

- Для вашего худа, Сонечка, одна рифма - чудо.

Кто и откуда, Милое чудо?

Так возникла Розанэтта из моей ?Фортуны? (Лозэна), так возникла вся последняя сцена ?Фортуны?, ибо в этом: ?Кто и откуда?? - уже весь приказ Розанэтте (Сонечке) быть, Розанэтте, дочке привратника, которая:

...Я за последней волею прислана. Может, письмо Вам угодно оставить родным, Может быть, локон угодно отрезать на память. Все, что хотите - просите! Такой уж день: ВсJ Вам позволено нынче!

О, какая это была живая Сонечка, в этом - все, говоримом за час перед казнью, в этом часе, даримом и творимом, в этом последнем любовном и последнем жизненном часе, в предсмертном часе, вмещающем всю любовь.

В этом - Розанэтта - имени.

========

(Сонечка! Я бы хотела, чтобы после моей повести в тебя влюбились - все мужчины, изревновались к тебе - все жены, исстрадались по тебе - все поэты...)

========

Началась Сонечка в моих тетрадях с ее жалобного, в первый приход ко мне, возгласа:

- О, Марина! (Эта умница ни разу не назвала меня ?Ивановна?, как с ?Белыми Ночами?, сразу второй (тысячный) раз. - Как я бы вашу Даму в ?Метели? - сыграла. Как я знаю каждое движение, каждую интонацию, каждый перерыв голоса, каждую паузу - каждое дыхание... Так, Марина, как я бы - ее никто не сыграет. Но я не могу - я такая маленькая...

Не ростом - не только ростом - мало ли маленьких! - и маленькость ее была самая обыкновенная - четырнадцатилетней девочки - ее беда и прелесть были в том, что она этой четырнадцатилетней девочкой - была. А год был - Девятнадцатый. Сколько раз - и не стыжусь этого сказать - я за наш с ней короткий век жалела, что у нее нет старого любящего просвещенного покровителя, который бы ее в своих старых руках держал, как в серебряной оправе... И одновременно бы ею, как опытный штурман, правил... Моей маленькой лодочкой большого плаванья... Но таких в Москве Девятнадцатого года - не было.

(Знаю, знаю, что своей любовью ?эффект? ?ослабляю?, что читатель хочет сам любить, но я тоже, как читатель, хочу сама любить, я, как Сонечка, хочу ?сама любить?, как собака - хочу сама любить... Да разве вы еще не поняли, что мой хозяин - умер и что я за тридевять земель и двудевять лет - просто - вою?!)

...Ни малейшего женского кокетства. Задор - мальчишки (при предельно-женственной, девической, девчонческой внешности), лукавство - lutin8. Вся что немцы называют ?Einfall?9. (Сонечка, я для тебя три словаря граблю! Жаль, английского не знаю - там бы я много для тебя нашла. А - в испанском!..)

Ряд видений: Наташа Ростова на цветочной кадке: ?Поцелуйте куклу!?... Наташа Ростова, охватив колена, как индус, как пес, поющая на луну, пением уносимая с подоконника... Огаревская Консуэла, прощающаяся с герценовской Наташей у дилижанса... Козэтта с куклой и Фантина с Козэттой... Все девические видения Диккенса... Джульетта... Мирэй... Миньона, наконец, нет, даже он: Mignon, - тот мальчик арфист, потом ставший Миньоной, которого с какой-то своей Wanderung10 привел домой к матери юноша, ставший - ГJте.

(Знаю, что опять ничего не даю (и много - беру), однажды даже вычеркнула это место из рукописи, но они меня так теснят, обступают, так хотят через Сонечку еще раз - быть...)

Но главное имя - утаиваю. И прозвучит оно только в стихах - или нигде.