но современный взгляд куда ни кинь,

не модно из огня таскать каштаны.

Военное училище. Окрест

два садоводства, маленький поселок.

К концу сезона женам надоест

пейзаж, застиранный за лето, невеселый.

Курсантики шныряют по садам,

цыганят яблоки у жадных садоводов.

Хозяйка крикнет из окна: - Не дам!

а после загорюет отчего-то.

В натопленной каморке не уснуть,

перед глазами стриженый затылок.

Ах, если бы курсантика вернуть,

да покормить, покуда не остыла

еда ли, бабья жалость или боль

по молодости без огня, азарта.

Забывшись в третий раз насыплет соль

в кастрюлю с супом, сваренным назавтра.

ОСЕНЬ  НА  ДАЧЕ

Сырой нетопленый домишко,

на вид картонный. В нем ли жить,

когда с дождливою одышкой

октябрь на яблонях лежит?

Когда единственным досугом

окно заплаканное в сад,

когда холодная посуда

остудит чай, и будешь рад

сухим поленьям, словно другу,

нагрянувшему в стылый дом

с вином, и мигом всю округу,

уснувшую с таким трудом

в промозглых сумерках текучих,

вы перебудите смеясь,

и, опьянения попутчик,

презрев проселочную грязь,

к вам вольный дух в речах и жестах

спускается из темноты,

и искажаются блаженством

его нетрезвые черты.

Но кончилось вино... Остыла

печурка через три часа.

Как партизан, похмелье с тыла

ползет на ваши голоса.

И нет ни друга, ни веселья,

и стало вдвое холодней.

И каждый вечер новоселье

луны в небесном полотне.

* * *

Он просто кочует из дома в дом

и сеет вокруг тоску.

Покурит, кофе попьет, потом

уходит, как по песку,

увязнув в прощании и пальто,

глядит безнадежным псом.

И стыдно становится мне за то,

что дар его невесом.

Он нищ, и его не прокормит жена,

поскольку нет таковой.

Он будет писать во все времена

о небе над головой,

которое знает по слухам, боюсь.

Он пресен, как хлеб, и тих,

считая, что с миром случайный союз

сам должен к нему придти.

Я после его посещений больна,

но кто ему даст вина?

* * *

Мой друг пока что жив,

но он уже не здесь

там, где иначе время отмеряют.

И голоса друзей,

как голоса чужих,

всего лишь голоса снаружи, за дверями.

Он знает больше нас,

то страшное ничто,

которое для нас, для всех едва лишь нечто.

Он мне подаст пальто,

пока не пряча глаз,

так буднично, так не по-человечьи.

Еще хватает сил

и отторженью чужд,

но нам-то сил и не хватает, нам-то.

Я бодренькую чушь

несу, чтоб ни спросил,

и чую, что не так, и правил нет, как надо.

* * *

Мы под дождем стояли на холме,

внизу в долине спали брошенные дачки.

Печаль, громоздко привалясь ко мне,

твои слова кидала, как подачки.

Нам было ночевать сегодня где,

и ждали нас собака, дом и печка,

но в капельках дождя, в скупой воде

дрожало обручальное колечко,

напоминая - время истечет,

и вы расстаться будете так рады,

а облака играли в чет-нечет,

оборотясь непрошеною правдой.

Кто смертен - перед вечностью не прав,

но есть же вне, я не скажу, что выше,