- Смеяться станут над нами. Поверили, скажут, старые ослы.

- Да-а, - горько вздохнул старый барин. - Но что же нам делать? Если все мужики поймут, что они, как Трофим, вовсе не дураки, тогда худо нам придется, граф.

- Худо, - согласился Суходольский.

- Значит, что ж? - сказал Тринклер.

- Значит, давай сделаем так...

И в скором времени Трофим был побрит в солдаты, угнан служить царю и отечеству.

ЗОЛОТОЙ СЛЕД

История эта давняя. Жил в Поповом конце (так в Забаре называется часть села, где раньше стоял дом попа) знаменитый весельчак Савелий - гармонист и первый на селе красавец. Старики вроде его ещё до сих пор помнят. На всех свадьбах званым гостем он был. Человек холостой, добрый, веселого нрава, лихо играл на гармошке. Только один грешок водился за ним - с ленцой был парень, работать не любил. Да и зачем ему было работать, когда гармонь кормила. По лености своей и жениться он не хотел. "Зачем это мне, - говорил Савелий, - и так от девок отбоя нету".

И вот однажды какая необыкновенная история приключилась с этим парнем.

Пошел он как-то в Лобановку (за лесом, на берегу Непути деревушка такая есть). Пошел на свадьбу с гармошкой. А на другой день вернулся не один - жеребенка с собой привел, гнедого, с белым пятном на лбу. Сколотил для жеребенка сарайчик и стал кормить да холить нового дружка своего.

Дивились соседи, до чего заботливым и хлопотливым стал Савелий.

Жеребенок рос, силы набирался не по дням, а по часам. Назвал его Савелий Хозяином, уважительно.

Скоро Савелий начал выгонять жеребенка на луг за огороды. И не привязывал его, не спутывал, а полную волю давал.

Когда жеребенок в красавца коня превратился, стал Савелий целыми днями пропадать со своим другом на Дальних лугах, возле леса, на сочном пастбище, близ реки Нептуни. Конь пасется, а Савелий лежит себе в высокой траве на хромке играет или поет. Мужики на деревне посмеиваться стали. Укорять начали Савелия:

- Сам лодырь и лодыря растишь. К телеге приучать твоего Хозяина пора. Ишь бока себе нажрал!

Но Савелий отмахивался:

- Успеем ещё в упряжке походить.

По деревне между тем прошел слух, будто подарила коня Савелию одна богатая вдова, к которой одно время хаживал гармонист, и будто вдова та обладала колдовской силой. Но другие утверждали, что это - вздор сущий.

Сам Савелий никакой выгоды от Хозяина иметь не собирался, был конь ему просто молчаливым другом.

Но нежданно-негаданно выгода пришла, да ещё какая!

Как-то под вечер, после теплого дождика, прибившего пыль на дороге, гнал Савелий коня домой. Привычно, не спеша вытопывал впереди сытый, напоенный жеребчик, а за ним - Савелий с гармошкой за плечом. И вдруг заблестели на дороге подковки. Нагнулся Савелий, притронулся, а это пластинки, да вроде золотые. Так и ахнул! А конь идет, и новые золотые подковки на дороге остаются. Тогда Савелий снял с себя рубаху, узлом стянул рукава и ворот и стал собирать золото.

А на другой день запер в сарае коня и на попутной телеге в город махнул с сундучком.

Вернулся Савелий из города в резной бричке с кучером. Только никто в деревне не видел: ночью бричка подкатила, и тут же обратно он её отправил.

Чего только не привез Савелий из города! Три мешка и три ящика! В ящиках - вино, в мешках - обновка. И, конечно, новую хромку купил себе. А коню - серебряную сбрую с бубенцами, не пожалел денег.

Зажил Савелий по-барски, слаще самых богатых людей в округе. Но коня не обижал. По-прежнему гонял его на Дальние луга и пас там. Всегда после теплого тихого дождичка гнедой красавец оставлял на дороге подковки, и были они из чистого золота.

Как ни хранил в тайне свое богатство Савелий, озорники-мальчишки однажды подглядели, когда гармонист, идя следом за конем, собирал в мешок золотые подковки, и на другой день о чуде знала вся Забара.

Стали Савелия донимать расспросами, но он упорно отмалчивался. Тогда его спросили:

- А новая гармонь откуда у тебя, а рубаха, расшитая золотом, а хромовые сапоги - откуда это все?

- Не вашего ума дело, - отвечал Савелий и на некоторое время перестал ездить в город и привозить обнову да вино.

Но за коня начал с той поры все-таки побаиваться, чтобы не увели ночью. Стал он спать на сеновале, двустволку у старика на пасеке купил. И ко времени, надо сказать. В первую же безлунную ночь пожаловали конокрады. Два заряда пришлось выпустить по непрошеным гостям. После этого случая Савелий пса ещё завел, на цепь возле сарая посадил.

Этим псом он окончательно себя и выдал. Все поняли, что разговор о золотых подковках - сущая правда.

Тягостная жизнь началась для Савелия. Днем - расспросы, допросы, никуда не спрячешься от людей, а ночью - бессонница, тревога, чтобы коня не увели. Не мог долго переносить такое страдание гармонист, привыкший к вольной жизни. Запил он с горя. В это самое время к нему и пожаловали гости - два богатых купца из Стародуб-города. Стали они предлагать Савелию:

- Послушай, Савелий, не печалься ты и не майся. Даем мы тебе верное слово, а хочешь - на бумаге, за подписями и печатями, оформим все по закону, что обязуемся мы до самой смерти твоей обувать, одевать и кормить тебя, на гулянку деньги давать тебе; и чего бы ты ни пожелал сверх того хоть дворец построить, хоть в заморское путешествие отправиться, - всякое такое желание твое исполнять обязуемся также. С тебя же мы ничего не требуем, только отдай нам коня своего по кличке Хозяин.

Зачесал затылок Савелий. Уж очень заманчиво было предложение, да коня жалко. Думал он, думал и согласился.

- Пусть будет по-вашему, - сказал. - Нет у меня такого умения, чтоб золотом владеть. Не уродился на то.

Увели купцы Хозяина. А Савелий с того дня и хромку свою на сеновал забросил.

Через несколько дней пошел он в Стародуб коня проведать. Но купцы не пустили Савелия в конюшню, побоялись почему-то.

- Уговору такого у нас не было, - сказали они. - Иди обратно.

Савелий начал было спорить с купцами, но те пригрозили ему:

- Имей в виду, парень, мы можем доказать, что жеребца ты украл, и тогда вообще ничего от нас не получишь. Заруби себе это на носу.

Так и ушел Савелий, не повидав коня.

У купцов между тем дело не очень-то клеилось. Оградили они двор высоким частоколом, выровняли дорожку, песком её посыпали и вывели из конюшни жеребца. Провели его по краю дорожки так, чтобы обратный след можно было проложить и ещё два раза провести из конца в конец. В первый проход конь оставил золотые подковки, а когда снова его повели - серебряные. В третий же раз отпечатались копыта на земле, и все.

Заволновались купцы, отвели жеребца в конюшню и стали совещаться: в чем дело? Решили, что конь пока не обжился на новом месте. Однако на второй день и вовсе золотых подковок не получили, серебряные собрали только с одного прохода. Стали они кричать на коня, подхлестывать его кнутом. Но не помогло это. Тогда купцы придумали: наняли мужиков и оградили крепкой изгородью весь луг возле речки. Выпустили Хозяина. Но и на лугу не оставлял он золотых следов. Рассвирепел тут один из купцов, привязал коня к дереву и стал хлестать его мокрым кнутом. А второй пустил в ход палку.

С этого дня Хозяин и вовсе захирел: припадать стал на переднюю ногу.

Купцам ничего не оставалось, как отвести к Савелию коня и потребовать обратно свою расписку. Так они и сделали.

Стал Савелий отхаживать друга своего, но коня словно подменили.

- Жилка у него лопнула, - сказал сосед. - Есть такая у коня жилка жизненная. - И посоветовал: - Сходил бы ты, Савелий, в лес к Шмелю, лесному мудрецу и волшебнику. Может, он тебе советом поможет.

Пошел Савелий в лес. Шмель, как услыхал, в чем дело, замахал в гневе руками.

- Сгинь, сгинь! Убил ты свою душу. Корыстью своей. Не в твоей конюшне, а на дороге золотые подковки лежали. Не для тебя, значит, одного, а для всех людей. Запомни, несчастный бражник, поделом тебе. Не заиграет больше твоя хромка. И не быть в неволе золотому следу! Сгинь...

Вернулся Савелий от Шмеля ночью, в грозу. Сосед видел в окно, как он шел по дороге понурив голову.

Рано утром Савелий вывел коня из сарая и огородами повел к лесу. На Дальнем лугу остановился, снял с коня уздечку. Прижался Савелий лицом к горячим лошадиным ноздрям и сказал:

- Прости меня, друг, если можешь. Поганый я человек. Возвращаю я тебе твою волю. Живи, как знаешь, - и отпустил коня на все четыре стороны.

С той поры Савелий как в воду канул. Никто не знает, куда человек делся.

А конь прижился у лесника. И не один год он верно служил своему новому хозяину, но золотых следов на земле уже не оставлял.

МАРФИНЫ РУКИ

Много раз слыхал я от земляков о золотых Марфиных руках, что жила, мол, в Забаре при наших прадедах первая по всем временам ткачиха, кружевница, вышивальщица и многих других дел мастерица по имени Марфа, по прозвищу Кольчуга, и что с той поры, как Марфа, по прозвищу Кольчуга, и что с той поры, как Марфа померла, и по сей день повелось в Забаре говорить про каждую лучшую рукодельницу, что у неё золотые Марфины руки.

Признаться, я так бы никогда и не узнал доподлинно всю необыкновенную историю жизни и смерти Марфы Кольчуги, если б однажды не заинтересовался сказочной красоты узорами на самотканых рушниках Дарьи Васильевны. Вопрос за вопросом, и рассказала мне моя хозяйка, почему в Забаре так много хороших рукодельниц, откуда все пошло. Оказалось - от Марфы Кольчуги. Потом я с другими забарскими женщинами разговаривал, и когда все узнал и все понял, сам стал людям рассказывать эту простую и прекрасную, как песня, историю.

Дед у Марфы был мастером на все руки и наладил для внучки такой станок, что и поныне похожего в деревнях не сыщешь. А прясть да ткать и всякому рукоделию научила Марфу её бабка - тоже, говорят, великая мастерица. Отец же у Марфы был кузнецом и прославился тем, что лучше всех в округе ковал кольчуги, с заказами к нему приезжали военачальники из самой столицы. Оттого будто и прозвище у Марфы - Кольчуга. Так ли, нет - доказать нынче трудно, но, по всей видимости - похоже все на правду.

Марфа рано овдовела: забрали мужа на войну, и там в каких-то горах он сорвался будто в пропасть. Потом Марфа часто вышивала на рушниках летящего в пропасть солдата. Дарья Васильевна в детстве сама видала эти Марфины рушники.

Жила Марфа первое время небогато, козу имела, поросенка и малость кур. Растила дочку и рукодельничала. Постепенно от села к селу пошла слава про золотые Марфины руки. И, конечно, сразу объявились заказчики. Именитые купцы с женами стали появляться в Забаре.

В скором времени стряслась беда. Дочка у Марфы захворала грудной жабой, и сколько забарские знахари и климовские лекари ни старались вылечить девчонку - болезнь не отступала. Тогда Марфа по совету стариков решила обратиться к самому царю.

Неделю, а может, и две, а может, и того больше - кто теперь уж знает и днями, и ночами сидела Марфа за станком, ткала в подарок царю полотно неслыханной красоты. Цветы - как лазурь небесная. Золотые нити на нем - что лучи майского солнца, и свет от них будто сквозь облако проходит, будто колышется. А по краям цветы, прямо-таки не сотканы они, не разрисованы, а живые, и ветерок по ним гуляет - глаз не оторвешь.

В ту пору один добрый человек собрался в столицу ехать по своим делам и вызвался Марфин подарок с письмом отвезти и передать, по возможности, самому царю.

В письме Марфа просила разрешения больную дочь царскому лекарю показать да заодно сообщить - ежели царю подарок понравится, то она ещё такое полотно соткет в благодарность за великую милость.

Месяца не прошло, вернулся добрый человек из столицы, царский ответ привез.

Поблагодарил государь Марфу за подарок и велел второе такое полотно соткать по просьбе самой царицы, а лекаря дал слово к концу лета в Забару прислать. Приписал еще, чтобы за дочку свою не тревожилась, к зиме, дескать, будет здорова.

Обрадовалась Марфа. Стала она для царицы подарок готовить и лекаря ждать.

Но вот и лето прошло, и подарок неслыханной красоты был готов, а там и зима наступила, - лекарь все не приезжал.

Истерзала грудная жаба девчонку до того, что слегла бедняжка в постель. Но Марфа все крепилась, все ждала царского исцелителя.

Тут снова добрый человек собрался в столицу по своим торговым делам, и пообещал он Марфе при содействии своих знакомых напомнить государю про лекаря.

Уехал человек. На сей раз долго в столице не был, но вернулся с печальными новостями. Государь - в заморском путешествии. Разъезжает по разным странам, визиты наносит, подарки раздаривает. И, говорят, подарил он Марфино полотно самому грозному королю в Европе - Прусскому, и что тот король не может наглядеться на подарок, будто бы даже не поверил, что сие творение рук человеческих.

Ну, а про лекаря, сказал добрый человек, никакого распоряжения в столице не имеется, и никто Марфиному горю не поможет, пока царь не возвратится.

Проводила Марфа гостя, опустилась на колени перед иконой. Всю ночь взывала к господу внять её молитве.

Наутро дочь померла. Прибежали соседки. Печальная весть разнеслась по селу. Все забарцы пришли к Марфиному дому и стояли долго с молчаливым сочувствием.

Марфино сердце было и в горе великом и в гневе. Приказала она соседкам покрыть тело дочери в гробу тем самым платком необыкновенной красоты, который соткан для царицы.

Так и схоронили девочку. Три дня Марфа сидела одна, запершись в избе, свет белый был ей не мил. А на четвертый день забарцы увидели, что Марфина изба стоит заколоченная, а хозяйки нет нигде.

Ушла Марфа. С легкой котомкой за плечами, в лаптях, оставив все свое добро в Забаре. Она не знала, куда приведет её дорога. Может, туда, где суждено ей умереть, а может, в белокаменную столицу, в Кремль. Плюнет она тогда царю-батюшке в лицо, коли он выйдет к ней.

Под вечер, увидев вдали лес, Марфа вспомнила про Шмеля. Надо, мол, на прощанье зайти к старцу. Дурного ничего он не сделает, а мудрый совет дать может.

Марфа не знала пути к лесному домику. Но говорили ей бабки: "В лесу завсегда иди, куда ноги ведут, коли смысл в твоем деле есть, нужная тропинка отыщется".

Шмель, встретив Марфу, не стал с ней разговаривать. Видя измученный вид забарской рукодельницы, накормил её и отправил на сеновал спать. А рано утром разбудил и позвал в избу. Усадил за стол чай с ним пить и велел рассказывать.

Но Марфа больше плакала, чем рассказывала. А мудрец слез не любил. Он встал из-за стола и сказал:

- Помоги, Марфа, мне дрова пилить. На зиму запасаюсь.

И они пошли в сарай и пилили там дрова до обеда. В обед Шмель вновь попросил Марфу рассказывать.

На этот раз Марфа, сдержав слезы, о всех своих бедах поведала старцу.

- Ну вот, видишь, - ответил Шмель, выслушав Марфу. - Что как ни работа возвращает нам силы и умение владеть собой? Тебе ли, труженице, пояснять это?

Марфа молчала, ждала - что ещё скажет ей добрый лесной отшельник.

- Руки у тебя, Марфа, золотые, - продолжал Шмель. - Сердцем ты добрая, а разуменья у тебя, как у дитя малого.

- Что мне делать? - спросила Марфа. - Как жить?

- Трудись для тех, кто золотом тебя не осыпет, на похвалу особенно не расщедрится, но зато в беде тебя одну не оставит, с голоду умереть не даст и от своих радостей не отстранит. Ты меня поняла?

Марфа кивнула головой.

- Что ещё тебе сказать?.. Не стремись наживать добро. Страдать будешь, живя, а умрешь - проклянут те, кого невзначай обделишь. Заведи учеников. Людям принадлежит навечно лишь то, что они отдают другим.

Шмель умолк и долго сидел задумчивый. Потом встал из-за стола.

- Будь здорова, Марфа, - попрощался он. - Путь тебе добрый.

Он проводил гостью до порога, но ни слова больше не произнес. Отойдя немного, едва домик скрылся за деревьями, Марфа остановилась. Куда идти? Не знала теперь этого она, растревоженная словами Шмеля. Думала и решила дать волю ногам.

Ноги вывели её на забарскую тропинку.

Марфа вернулась. Но, однако, совсем в других заботах проходило теперь её время.

Стала она себе подбирать учениц из забарских девок и заказов уже никаких от купцов не принимала, для души рукодельничала. Да ежели кому из земляков что надо - сделает: мужикам - самотканые рубахи с золотыми кистями, рукавицы, невестам - свадебные платья, шали - и все за малую плату, лишь бы прокормиться ей.

Так вот в новых заботах, в труде потекла Марфина жизнь, день за днем, год за годом. Тяжкие думы о дочерней смерти с возрастом перешли в тихую грусть воспоминаний, а душу согревали певучие да ласковые ученицы.

Одно лишь со временем начало тревожить Марфу - не больно уж ловкие руки оказались у её девиц. Сколько ни учила их Марфа, никак они постичь науку не могли. У одной терпенья не хватает, другая узора нового не придумает, а у третьей - пальцы не гнутся как надо. Ни похвала, ни ругань делу не помогли.

А годы-то Марфины шли. Как-то сидела она за рукодельем одна, - девиц отправила по домам, - вдруг почуяла - руки устали, вроде бы чужие ей, не слушаются. И поняла тогда Марфа - старость на пороге. Рукам срок пришел. Выходило, значит, что ничему уж она скоро обучать не сможет, в праздной тоске жить придется.