— Я поеду завтра в Караолос и поговорю с парнем. Заодно осмотрю лагерь.

Мандрия чувствовал себя окрыленным. Ари Бен Канаан — вот уж воистину человек действия! Дай ему корабль, дай ему мастера по документам! Да еще форму и шофера! С тех пор как Моссад и Пальмах пробрались на Кипр, жизнь стала такой увлекательной. Ему все больше нравилось играть с англичанами в кошки-мышки. Он вскочил и принялся трясти руку Ари.

— Мы, киприоты, — с вами. Ваша борьба — наша борьба!

Бен Канаан посмотрел на него с отвращением.

— Господин Мандрия, — сказал он, — вам хорошо платят за ваше время и ваше усердие.

В комнате воцарилось неловкое молчание. Грек побелел как простыня.

— Вы полагаете, вы смеете думать, сэр, что я, Мандрия, делаю это ради денег? Вы думаете, я ради денег стал бы рисковать десятью годами заключения и высылкой? С тех пор как я начал работать с вашим Пальмахом, это мне влетело уже в пять тысяч фунтов.

Давид поспешно вмешался:

— Я считаю, тебе нужно извиниться перед господином Мандрией, Ари. Он, его шоферы и рабочие в порту идут на немалый риск. Без помощи греков наша работа здесь была бы просто невозможной.

Мандрия, глубоко уязвленный, опустился в кресло.

— Да, господин Бен Канаан, мы восхищаемся вами. Мы чувствуем, что если вам удастся выгнать англичан из Палестины, то, может быть, и мы сумеем сделать когда-нибудь то же самое здесь, на Кипре.

— Простите, господин Мандрия, — сказал Ари. — Должно быть, я просто перенервничал. — Он произнес это чисто механически.

Раздался резкий вой сирен. Мандрия открыл дверь и вышел с Давидом на балкон. Бен Канаан стоял позади. Они увидели бронемашину с пулеметами, сопровождающую колонну, которая поднималась со стороны порта. В колонне было двадцать пять грузовиков, по обе стороны двигались джипы, тоже с пулеметами.

Грузовики были до отказа набиты беженцами с корабля «Врата надежды», который, выйдя из Италии, сделал попытку прорвать блокаду англичан и добраться до Палестины. Английский эсминец протаранил «Врата надежды», судно оттащили в Хайфу, а беженцев переправили на Кипр. По мере приближения к дому Мандрии сирены выли все пронзительнее. Перед балконом один за другим проехали все грузовики. Трое мужчин смотрели сверху на это нагромождение человеческого горя. Оборванные, вконец измученные, растерянные, доведенные до последней степени изнеможения люди. Сирены выли не переставая. У ворот Старого города колонна повернула на саламидское шоссе, в сторону караолосских лагерей. Она скрылась из виду, но вой сирен раздавался еще долго.

Давид Бен Ами стоял, сжав кулаки и стиснув зубы, бледный от бессильного гнева Мандрия не таясь плакал. Один Ари Бен Канаан не выражал никаких эмоций. Они вернулись в комнату.

— Я знаю, вам нужно поговорить о многом, — сказал Мандрия; в его голосе чувствовалась обида. — Надеюсь, комната вам понравится, господин Бен Канаан. Мундир, бумаги и такси к утру мы достанем. Доброй ночи!

Как только Давид и Ари остались, одни, они обнялись. Могучий Ари поднял Давида, как ребенка, а затем бережно опустил на пол. Они долго разглядывали друг друга, потом снова крепко обнялись.

— Как там Иордана? — нетерпеливо спросил Давид. — Ты ее видел перед отъездом? Она что-нибудь передавала?

Ари почесал подбородок, словно что-то обдумывая.

— Подожди…

— Не тяни, Ари! Я уже несколько месяцев без писем…

Ари вздохнул и достал конверт, который Давид тут же выхватил у него из рук.

— Я его спрятал в прорезиненном пакете. Когда плыл сегодня ночью, только о том и думал, что ты свернешь мне шею, если оно промокнет.

Давид уже ничего не слушал. Он поднес листок к самым глазам и при тусклом свете читал слова женщины, тоскующей без него, своего возлюбленного. Затем сложил листок и осторожно спрятал в нагрудный карман, чтобы читать его еще и еще, потому что пройдут, может быть, месяцы, прежде чем она сможет отправить ему новое письмо.

— Как она там? — спросил Давид.

— Иордана? Иордана — это Иордана. Такая же дикая и красивая, так же тебя любит. Не пойму, чего моя сестра нашла в тебе такого?

— А как отец, мать, братья, как ребята из Пальмаха, как…

— Постой, погоди минутку. Я ведь не убегаю. Давай по порядку.

Давид вновь достал письмо и перечитал его. Оба молчали. Они смотрели в окно на крепостную стену через дорогу.

— Как дела дома? — тихо спросил Давид.

— Дела дома? Как всегда. Бросают бомбы, стреляют. Никаких изменений. Такие же дела, как всегда, с той поры, когда мы были детьми. Это никогда не меняется. Каждый год мы оказываемся в положении, из которого, кажется, уже не выбраться. Затем наступает новый кризис, еще хуже прежнего. Дома все, как было, — сказал Ари, — только на этот раз будет война. — Он положил руку на плечо друга. — Мы все ужасно гордимся тем, что ты тут сделал в Караолосе.

— Я сделал все, что в моих силах. Но метлы — это все-таки не оружие, с ними солдат не обучишь. Палестина для этих людей — что Луна. Они ни на что уже не надеются. Ари, не хочу, чтобы ты ссорился с Мандрией. Он хороший товарищ.

— Не могу переносить этот покровительственный тон.

— У нас без него и его греков ничего не получится.

— Смотри не поддавайся на удочку этим мандриям всех стран. Они проливают крокодиловые слезы над миллионами наших жертв, но, когда настанет решительный момент, мы окажемся в одиночестве. Мандрия предаст нас, как и все остальные. Нас и впредь будут предавать и продавать, как было до сих пор. Нам не на кого положиться, кроме как на самих себя. Помни об этом.

— И все-таки ты не прав, — возразил Давид.

— Давид, Давид! Я так давно в Моссаде и в Пальмахе, что уже не помню, когда все это началось. Ты еще молод. Это твое первое серьезное задание. Берегись, чтобы чувства не затмили твой разум.

— А я и хочу, чтобы они затмили разум, — ответил Давид. — Во мне все горит, когда я вижу такие колонны. Наши люди, мой народ — в клетках, как звери!

— При любых обстоятельствах мы должны сохранять трезвость, — сказал Ари. — Бывают успехи, бывают неудачи. Главное — всегда ясная голова.

Ветер все еще доносил до них вой сирен. Давид закурил и постоял с минуту в задумчивости.

— Я никогда не перестану верить, — сказал он торжественно, — что продолжаю дело, начатое четыре тысячи лет назад. — Давид круто обернулся и взволнованно посмотрел снизу вверх на Ари. — Взять хотя бы то место, где ты сегодня высадился. Когда-то здесь стоял город Саламида. Именно в Саламиде началось восстание Бар-Кохбы в первом веке. Он выгнал римлян из нашей страны и восстановил Иудейское царство. Недалеко от лагерей стоит мост, его до сих пор называют Еврейским. Так его звали в течение двух тысяч лет. Можно ли забыть обо всем этом? Как раз на том месте, где мы сражались против Римской империи, мы деремся сегодня, две тысячи лет спустя, с Британской.

Великан Ари улыбнулся ему, как отец чересчур разгорячившемуся сыну:

— Давай, давай! Уж коли начал, так рассказывай до конца. Как после восстания Бар-Кохбы легионы вернулись, чтобы вырезать наш народ город за городом. Как в последнем бою под Бейтаром кровь убитых детей и женщин на милю окрасила реку в багровый цвет. Как с Акивы заживо содрали кожу, а сам Бар-Кохба был увезен в цепях в Рим и брошен на растерзание львам. Или это Бар-Гиора был растерзан львами после какого-то другого восстания? Я их вечно путаю. Да, Библия и наша история полны удивительных сказок и спасительных чудес. Сегодня, однако, с нами нет Иисуса Навина, который бы остановил Солнце или обрушил стены. Английские танки не завязнут в болоте, как завязли канаанские колесницы, и море не сомкнется над британским флотом, как сомкнулось оно над воинством фараона. Век чудес прошел безвозвратно, Давид.

— Нет, не прошел! Само наше существование — чудо. Мы пережили Александра Македонского, римлян и даже Гитлера. Переживем и Британскую империю. Это ли не чудо, Ари?

— Ладно, одного у нас не отнимешь — спорить мы мастера. Пойдем-ка лучше спать.

Глава 7

— Ваш ход, сэр, — повторил Фред Колдуэлл.

— Да, да, простите, пожалуйста! — Генерал Сазерленд долго смотрел на доску, потом пошел пешкой.

Колдуэлл сделал ход конем, и Сазерленд двинул своего коня.

— Вот черт! — выругался генерал, заметив, что трубка у него потухла.

Он вновь зажег ее.

Оба подняли головы, когда до них донесся слабый, но непрерывный вой сирен. Сазерленд посмотрел на стенные часы: это, вероятно, беженцы с перехваченного судна.

— «Врата надежды», «Башня Сиона», «Земля Обетованная», «Звезда Давида», — произнес Колдуэлл с издевкой. — Цветистые они придумывают названия для своих лоханок, ничего не скажешь.

Сазерленд наморщил лоб. Он пытался сосредоточиться на следующем ходе, однако в ушах не утихал вой сирен. Генерал смотрел на фигуры из слоновой кости, но видел перед собой не шахматную доску, а колонну грузовиков, битком набитых измученными страхом людьми, пулеметы, бронемашины.

— Если не возражаете, Колдуэлл, я пойду спать.

— Что-нибудь случилось?

— Нет. Спокойной ночи.

Генерал быстро вышел из комнаты, запер за собой дверь спальни и расстегнул куртку. Ему показалось, что сирены воют невыносимо громко. Он закрыл окна, чтобы оборвать этот навязчивый звук, но все равно слышал его.

Брюс Сазерленд стоял перед зеркалом и спрашивал себя, что же с ним случилось. С ним, Сазерлендом из Сазерленд Хайтс. Вся его жизнь была еще одной блестящей карьерой в череде блестящих карьер, которая тянется с тех самых пор, как на свете появилась Англия.

Но в последние недели на Кипре с ним что-то происходит. Он стоял перед зеркалом, вглядывался в свои воспаленные глаза и спрашивал себя, когда же все это началось.

«Сазерленд — отличный парень для любой команды», — говорится о нем в итонском ежегоднике. В самом деле, очень приличный парень этот Сазерленд. Приличная семья, приличное образование, приличная карьера.

Армия? Правильный выбор, старина Брюс! Мы, Сазерленды, столетия на военной службе.

Приличный брак. Недди Эштон. Дочь полковника Эштона. Тоже неплохой выбор. Добрая порода. Недди Эштон — хорошая хозяйка. Держит ухо востро, всегда нос по ветру. Большое подспорье в карьере. В общем, великолепная пара!

«Где же ошибка?» — спрашивал себя Сазерленд. Недди родила ему двух чудесных детей. Альберт стал истинным Сазерлендом, уже дослужился до капитана в бывшем отцовском полку, а Марта прекрасно вышла замуж.

Брюс Сазерленд открыл шкаф, надел пижаму. Он дотронулся до чуть заметной складки жира у талии. Не так уж плохо для пятидесяти пяти лет. Есть еще порох…

Во время Второй мировой войны он продвигался по службе куда быстрее, чем в мирное время: Индия, Гонконг, Сингапур, Ближний Восток… Чтобы показать все, на что он способен, нужна была война. Сазерленд оказался незаурядным пехотным командиром. Конец войны застал его в чине бригадного генерала.

Он надел шлепанцы, медленно опустился в глубокое кресло, убавил свет и погрузился в воспоминания.

Недди была хорошей женой, хорошей матерью, великолепной хозяйкой, словно созданной для гарнизонной жизни в колониях. Ему здорово повезло с ней. Когда же все-таки между ними возникла трещина? Да, он помнит. Много лет назад, в Сингапуре…

Он был майором, когда встретил Марину, полукровку со смуглым лицом, женщину, сотворенную для любви. У каждого мужчины живет в глубине сердца образ такой вот Марины. Но его Марина была реальной женщиной, она у него действительно была. Смех и огонь, слезы и страсть. Любить Марину — это все равно что постоянно находиться внутри вулкана, готового к извержению. Он устраивал ей страшные сцены ревности, только для того, чтобы потом валяться в ее ногах, рыдая и моля о прощении. Марина… Марина… Глаза, как уголь, волосы — что воронье крыло. Она умела мучить его. Она умела доставлять невыразимое наслаждение. Она умела возносить его на такие высоты, о существовании которых он до нее даже не подозревал. Эти драгоценные, неповторимые свидания…

Он наматывал ее волосы на руку, откидывал ей голову и, глядя на ярко-красные чувственные губы, рычал:

— Я люблю тебя, сука… я люблю тебя.

— Я люблю тебя, Брюс! — шептала она.

Брюс Сазерленд помнил оскорбленное лицо Недди, когда она наконец сказала, что ей все известно.

— Не стану утверждать, что это не причиняет мне боль, — сказала Недди, слишком гордая, чтобы плакать, — но я готова простить и забыть… Нам нужно думать о детях, о твоей карьере, о наших родных. Я попытаюсь найти выход из положения, Брюс, но ты должен поклясться, что никогда больше не увидишь эту женщину. Попроси, чтобы тебя перевели из Сингапура.

«„Эта женщина“, как ты ее называешь, — думал Брюс, — моя любовь. Она дала мне то, чего тысячи таких, как ты, никогда не смогут дать и не дадут. Она дала мне то, на что не может рассчитывать ни один мужчина на свете».

— Я жду ответа, Брюс.

Какой тут может быть ответ? Женщиной, подобной Марине, можно обладать час, ночь, но не вечность. Такая Марина бывает у мужчины только раз, единственный раз в жизни. Ответ? Отказаться от карьеры ради полукровки? Смешать с грязью доброе имя Сазерлендов?

— Я ее никогда больше не увижу, Недди, — пообещал Брюс Сазерленд.

Он в самом деле никогда больше ее не видел, но никогда не переставал думать о ней. Может быть, именно с этого все и началось.

Вой сирены был еще чуть слышен. Видимо, колонна уже подъезжает к Караолосу. Еще немного, и звук затихнет, тогда можно заснуть. Сазерленд подумал об отставке, предстоящей ему через четыре-пять лет. Дом в Сазерленд Хайтс чересчур просторен. Лучше подыскать коттедж где-нибудь подальше от города. Нужно будет подумать о покупке пары хороших сеттеров для охоты, о литературе по выращиванию роз, о пополнении библиотеки. Пора также подыскать какой-нибудь приличный клуб в Лондоне. Альберт, Марта и внуки тоже будут утешением, когда он уйдет в отставку. Может быть… может быть, он заведет себе любовницу.

Казалось непостижимым, что после почти тридцати лет супружества он будет сидеть на пенсии один, без Недди. Она держалась так спокойно, корректно и благородно все эти годы. Как рассудительно повела она себя во время его связи с Мариной! И вдруг после прожитой безупречной жизни закусила удила и, словно пользуясь последними мгновеньями своего бабьего века, удрала в Париж с каким-то прощелыгой лет на десять ее моложе. Все сочувствовали Брюсу, но на самом деле эта история не очень его задела. Между ним и Недди давно не было ничего общего, не говоря уже о чувствах. Если ей так приспичило взбрыкнуть — пожалуйста. Может быть, он согласится со временем взять ее обратно… Нет, любовница все-таки лучше.

Сирены наконец умолкли. В комнате стояла теперь глубокая тишина, нарушаемая только глухим шумом прибоя в гавани. Сазерленд открыл окно и вдохнул прохладный ноябрьский воздух. Потом пошел в ванную, умылся, вынул изо рта зубной протез и положил его в стакан с раствором. «Не повезло с этими четырьмя зубами», — подумал он, как думал уже тридцать лет. Их вышибли в далекой юности, когда Сазерленд играл в регби. Он потрогал остальные зубы — не шатаются ли они. Затем открыл аптечку и внимательно оглядел ряд пузырьков. Достал коробку со снотворным и развел в стакане двойную дозу. Последнее время ему не спалось.

Сазерленд выпил снотворное и почувствовал, как защемило сердце. Он знал, что ему предстоит еще одна ужасная ночь. И сделал отчаянную попытку подавить или прогнать тяжкие воспоминания. Залез под одеяло, надеясь, что все-таки заснет быстро, но уснуть снова не удалось.

…Берген-Бельзен… Берген-Бельзен… Нюрнберг… Нюрнберг!.. Нюрнберг!

— Займите место свидетеля и назовите свое имя.

— Брюс Сазерленд, бригадный генерал.

— Расскажите суду своими словами…

— Мои войска вступили в Берген-Бельзен пятого апреля в семнадцать двадцать.

— Расскажите суду…

— Лагерь номер один — это огороженный забором загон в милю длиной и четыреста ярдов шириной. Здесь содержались восемьдесят тысяч человек, в основном венгерские и польские евреи.

— Расскажите суду…

— Продовольственный паек для всего лагеря номер один состоял из десяти тысяч буханок хлеба в неделю.

— Опознайте…

— Да, это тиски для половых органов и для пальцев, их использовали при пытках…

— Расскажите…

— Мы насчитали тридцать тысяч трупов в лагере номер один, из них пятнадцать тысяч просто валялись на территории. Двадцать восемь тысяч женщин и двадцать тысяч мужчин мы застали еще живыми.

— Опишите…

— Мы делали отчаянные попытки, но заключенные находились в состоянии полнейшей дистрофии и такого изнеможения, что за первые несколько дней после нашего прибытия умерло еще тринадцать тысяч человек.

— Опишите…

— Мы застали в лагере нечеловеческие условия, люди поедали мертвецов.