Испытав настоящий восторг, Робин едва не сказал молодому человеку, что нисколько не обманывается этим маскарадом, однако в последний момент передумал. Вряд ли спасителю могло понравиться, что его так быстро разоблачили.

– Меня зовут Хилтон Крапшоу, – представился парень. – В прошлом году я дезертировал из армии во время тренировочных полетов. Подвесил парашют к дереву прямо над быстриной, чтобы все решили, будто я утонул. С тех пор я стал железнодорожным духом огня : сажусь в поезда-призраки и путешествую в параллельном мире.

Он открыл рюкзак и жестом велел Робину приблизиться.

– Иди сюда, – сказал Хилтон. – Нужно заняться раной. В старых туннелях полно всякой дряни. Иначе твоя нога до вечера успеет сгнить, а у меня нет никакого желания делать тебе ампутацию перочинным ножом.

К огромной радости Робина, велосипед совсем не пострадал от столкновения. Мальчик послушно оставил его внизу откоса. Хилтон станет ему поддержкой, для того он и послан Антонией. Шутка насчет средневекового обычая – своего рода пароль, намек. Он, видимо, хотел сказать: «Мы с тобой – команда одного корабля, только молчок, говорить об этом не нужно!»

Робин опустился на траву рядом с Хилтоном, и тот, высвободив его ногу из разорванной штанины, открыл походную аптечку.

– Неудачно ты ободрался, – проворчал он. – Лучше бы рану зашить, но попробую стянуть ее пластырем, посмотрим, будет ли держаться.

Он действовал ловко, как сестра милосердия, и Робин даже не успел почувствовать боли. Когда повязка была наложена, Хилтон ножом обрезал Робину обе штанины брюк, превратив их в шорты.

– Так намного лучше, – объяснил он. – Теперь ты совсем не похож на беспризорника. Запомни: в твоем возрасте, если собираешься стать бродягой, нужно стараться за собой следить, иначе тебя подберет патруль и загонит в приемник-распределитель.

Хилтон побросал вещи в рюкзак и выпрямился во весь рост.

– А теперь вперед! – скомандовал он. – Нечего здесь околачиваться. Родители уже наверняка подняли на ноги полицию. Ты пойдешь со мной, я знаю все железные дороги как свои пять пальцев. Есть местечки, куда лучше не показывать носа – банды рокеров часто устраивают себе логово в заброшенных вагонах.

Спустившись к насыпи, Хилтон внимательно осмотрел велосипед.

– Хорошая машина, – оценил он. – Поедем на ней, когда окажемся на ровной местности. Ты сядешь на раму, а я буду крутить педали, так дело пойдет быстрее.

Они побрели вдоль насыпи.

– А ты куда держишь путь? – спросил Хилтон.

– На Серебряное озеро, – ответил Робин, испытывая гордость от того, что найденный им ориентир мог свидетельствовать об успешно пройденном испытании, которое устроили ему родители. – Это на севере.

– Знаю, знаю, – не моргнув глазом подхватил молодой человек, – мы как раз идем в ту сторону.

Судя по всему, он твердо решил держаться до последнего и не выдавать себя. Должно быть, Хилтон собирался вывести Робина на нужную дорогу, а потом скрыться под каким-нибудь благовидным предлогом.

«Он потому вмешался, что я прямым ходом направлялся к логову рокеров, – сообразил Робин. – Как только мы обогнем препятствие, он снова уйдет в тень и будет наблюдать за мной издали».

Неожиданно Хилтон пустился в пространные рассуждения об армейской жизни. Догадываясь, что тот ломает комедию, Робин слушал его невнимательно. Он предпочел бы играть в открытую, выложив карты на стол, а эти «прятки» ему порядком надоели. Робин умирал от желания прервать монолог своего спутника словами: «Послушай, мне удалось вырваться из когтей семьи Пакхей, установить местоположение замка, может, хватит? Зачем продолжать вести себя так, будто нам ничего не известно друг о друге? Что происходит?»

В голосе Хилтона стали звучать резкие, пронзительные нотки, он все больше и больше распалялся.

– Я совсем не хотел воевать, – ораторствовал он в сильнейшем возбуждении, – не хотел участвовать в тайной войне, которую не показывают по телевидению. Я страдаю клаустрофобией, ты знаешь, что это такое?

– Нет, – признался Робин.

– Ты слышал о великой американской войне? О войне Севера и Юга?

– Кое-что…

– Да ты просто дикарь! Такой же невежда, как все мальчишки твоего поколения. Видеоигры – это все, что вас интересует!

Робин бросил на своего сопровождающего презрительный взгляд. Стоило ли, в самом деле, прибегать к такой сложной интриге? «Прекрати, – чуть не сорвалось у него с языка, – мне отлично известно, кто ты. Избавь меня, ради Бога, от пустой болтовни. Ведь ты никакой не бродяга, а офицер, прикомандированный ко мне Антонией и Андрейсом. Я благодарен тебе за участие, но не надо принимать меня за болвана. И к чему эта фамильярность? Тебе все-таки следовало бы относиться с большим уважением к моему рангу».

Теперь Хилтон принялся размахивать руками, выражение его лица резко изменилось.

– Война и не думала кончаться, – с негодованием произнес он. – Не верь тому, что написано в учебниках по истории. Она продолжается и по сей день – Север против Юга, только ведется тайно, скрывается от общества. Никто уже не сражается в открытую, как было раньше: бои идут в местах, куда никто не посмеет сунуть носа!

– Интересно, где же? – спросил Робин, вопреки его желанию охваченный любопытством.

– Под землей, – пробормотал Хилтон, – внизу. Есть две Америки: та, которую ты хорошо знаешь, и другая, находящаяся у нас под ногами, – параллельная Америка. Примерно на расстоянии десяти миль в глубину. Что-то вроде гигантского метро, охватывающего половину континента – всю территорию Соединенных Штатов с востока на запад и с севера на юг. Представь кротовую нору огромных размеров, подземные галереи, ведущие к залам величиной со средний город. Все это устроено людьми из Пентагона и ЦРУ. Громадная разветвленная сеть, государство под государством. Похоже на бутерброд – страна между двумя слоями земли или минная галерея невероятных масштабов, если тебе больше нравится такое сравнение, достаточно широкая для прохода конной армии, ибо войска перемещаются большей частью на лошадях.

– Как на лошадях? – поразился Робин.

– Именно, – подтвердил Хилтон. – Внизу не повоюешь современным оружием, используется лишь то, что было в эпоху, когда началась Гражданская война: лошади, сабли, однозарядные ружья. Кавалерия! Она, матушка! И никаких ракет или бомбардировщиков – все это строжайше запрещено. Рисковать нельзя: пилот может потерять управление, и самолет врежется прямо в потолок туннеля. Представляешь, какие рожи будут у прохожих, если они увидят, как F-16, прорвав асфальт, выныривает прямо из-под автомобилей посреди улицы, в самом центре Лос-Анджелеса? Властям потребуется давать объяснения, комментарии, а это нежелательно. Поэтому решили остановится на пушках старого образца, стреляющих ядрами, и атаках с саблями наголо… Но не стоит строить иллюзий – война до сих пор приносит страшные бедствия: убитые, всюду убитые. Я не хотел оказаться в их числе, об этом не могло быть и речи.

Лицо Хилтона блестело, он весь покрылся потом. Его скороговорка становилась все более бессвязной, правая сторона рта подергивалась от нервного тика.

– И никак нельзя отказаться от участия в войне? – спросил Робин.

– Нет! – отрезал Хилтон. – Думаешь, их интересует мнение новобранцев? В один прекрасный день тебя попросту загружают в здоровенный лифт с двумя сотнями таких же, как ты, штатских, и ты попадаешь в подземные галереи. Потом подходит сержант и сообщает: «Это передовая линия фронта. Здесь ведется война, а не учения. Хочешь уцелеть – не валяй дурака». Затем ты отправляешься в расположение своей части, где получаешь обмундирование – шмотки девятнадцатого века. Просто живот надорвешь от смеха… Те, кто раньше работал на ранчо с лошадьми, сразу получают назначение в кавалерийские полки. Тебе выдают не современный шлем, а маленькую фуражку с жестким кожаным околышем и учат заряжать чертово однозарядное ружье и орудовать саблей.

Наконец Хилтон замолчал. Его лицо, искаженное яростью, ежесекундно меняло выражение, чего, к счастью, не мог видеть Робин, поскольку молодой человек убыстрил шаг, оставив своего спутника позади.

Робин перестал обращать внимание на странное поведение ангела-хранителя, решив, что тот фантазировал с целью скоротать время, впрочем, это было ничуть не хуже, чем горланить походные песни.

– А потом раз-два – и ты уже сражаешься глубоко под землей, – с волнением продолжил Хилтон, – никогда не видя неба. Система вентиляции слабенькая, и так воняет навозом, что тебя буквально выворачивает наизнанку. Тебе приходится убивать других парней, твоих одногодков, отличающихся только цветом формы, попавших в ловушку так же, как и ты. Воюют только белые, Гражданская война – удел белых людей, это важно. Черных там нет. Пока белая молодежь истребляет себя под землей, черные плодятся на поверхности. Вот почему их становится все больше и больше. И не потому, что они воспроизводят себя быстрее, как утверждают расисты, просто белую молодежь загоняют в подземный ад, обрекая ее на гибель.

– И кто побеждает? – спросил Робин.

– Южане, – с сожалением проговорил Хилтон. – После первых побед Север быстро сдал позиции. Недаром на поверхности южные штаты загребают себе львиную долю. Существует специальная договоренность между политиками, где недвусмысленно заявляется, что они обязаны принимать во внимание результаты подземного конфликта. Конечно, никто не трубит об этом в открытую, но исход подземных боев определяет внутреннюю политику в стране. Выборы и все такое – одна видимость, на деле все решается в тайных сражениях, происходящих у нас под ногами. Существует официальная история, изложенная в учебниках, но есть и другая, которая разыгрывается в подземных галереях, где не смолкают пушечные удары и конский топот.

– И ты не захотел участвовать в войне?

– Нет, черт побери! – выругался дух огня . – Я же говорил тебе, что страдаю клаустрофобией, то есть не выношу замкнутого пространства. Если пробыть под землей долго, потом, как только выйдешь на свет, можно сразу ослепнуть.

– Но ведь солдаты рано или поздно возвращаются, – пошутил Робин. – Скоро эта тайна станет всеобщим достоянием!

– Да кто же в это поверит? – вздохнул Хилтон. – Парни, которым посчастливилось оттуда выбраться, не хвастаются своими воинскими подвигами. Кому хочется остаток дней провести в психушке?

Робин покачал головой. Он никак не мог взять в толк, что было причиной ярости, которая вновь охватила его сопровождающего. Зачем ему рассказывали нелепую сказку? Быть может, притча бродяги на самом деле была шифрованным сообщением Антонии, смысл которого до него не доходил? Он знал о подземном царстве из греческой мифологии, ему были знакомы Тартар, Стикс, ад. «Параллельная Америка», как показалось Робину, вставала в один ряд с этими вымышленными понятиями. Вот только что он должен был узнать из таинственного послания? Хилтон говорил загадками не хуже Сфинкса.

Стояла невыносимая жара. В дрожащем раскаленном воздухе, наводнившем долину, рельсы вздымались как волны. Почуяв приближение двух путников, кролики и грызуны разбегались во все стороны. Хилтон уже давно молчал. Увидев семафор, он подошел к нему, поднял руку и сказал:

– Дальше продвигаться вдоль путей опасно – попадем прямо в лагерь рокеров. Войдем в лес, где мы будем под защитой деревьев. С этого момента старайся производить как можно меньше шума, понятно?

Он помог Робину вскарабкаться по склону, а потом закатил велосипед, с трудом протискивая его сквозь густые заросли кустарника. Под деревьями они сразу увидели тропинку. Робин очень устал, но когда он попросил своего спутника сделать привал, тот сказал, что сейчас им никак нельзя задерживаться. Они углубились в лес, стараясь прятаться за высокими деревьями. Пихты все теснее смыкали ветви у них над головой, и свет казался голубоватым. Солнце уже садилось, и было ясно, что скоро им не удастся разглядеть дорожку.

– На ночь придется остановиться, – сказал Хилтон. – Я знаю одну заброшенную хижину лесорубов, она совсем недалеко отсюда. Пошли!

Робину казалось, что он не в силах сделать ни шага. Подошвы горели, ныла рана на коленке. Мальчику пришлось вцепиться в велосипед, чтобы не упасть. Наконец в полумраке вырисовались очертания избушки лесорубов. Убогое дощатое строение без окон, обложенное с двух сторон поленницами. Хилтон с большой осторожностью открыл дверь – ведь там мог затаиться какой-нибудь зверек. Барсуки, например, отличаются редкой агрессивностью и, если их потревожить, всегда нападают, даже когда противник десятикратно превосходит их по размерам.

– Ну вот и отлично, – вздохнул Хилтон. – Входи, сейчас я сделаю тебе перевязку.

Робин выпустил из рук велосипед и проник в хижину. К одной стене жилища примыкало некое подобие стойла для лошадей, вероятно, служившее спальней, где на деревянном настиле лежал ворох сена. Из щелей кое-как сколоченной из досок перегородки просачивался еле уловимый грибной запах. Комната с каждой минутой все больше погружалась в темноту. Мальчику захотелось, чтобы Хилтон развел костер, но разве страх перед рокерами не делал это желание неосуществимым?

– Дай-ка я взгляну на твою рану, – произнес Хилтон, становясь на колени перед Робином. – Ложись!

– Но ведь ничего не видно, – стал протестовать тот.

– Не беспокойся, у меня есть опыт! – отрезал бродяга. В его голосе теперь слышались угрожающие нотки, отчего мальчику стало не по себе.

Что-то не так … Инстинкт самосохранения подсказывал Робину, что он в опасности. Какая глупость, не правда ли? Этот человек был его телохранителем, посланцем Антонии. Руки Хилтона принялись шарить по бедрам мальчика, словно он совершенно забыл о ране на колене. Робин попытался вырваться, но бродяга его толкнул, опрокинув на сено лежака. Пальцы стиснули горло ребенка, будто Хилтон собирался его задушить.

– Не вздумай брыкаться, – яростно зарычал он, – иначе я тебя придушу и отдам на съедением кротам, понял?

Свободной рукой он стащил с Робина шорты и трусики, перевернул на живот, прижав его лицо к деревянному настилу.

– Не прикидывайся недотрогой, – хрипел бродяга, – ты отлично знаешь, чего я хочу. Папаша наверняка это проделывал с тобой, все отцы так поступают, тут ничего не попишешь. А если не папаша, то кто-нибудь из твоих приятелей – в колледже, в душе, или сержант-инструктор в казарме новобранцев. В любом случае через это нужно пройти. Чем раньше, тем лучше: потом будет не так больно.

Хилтон коленом раздвинул Робину ноги, его рука с такой силой давила на затылок ребенка, будто он намеревался размозжить ему череп о доски. В следующую секунду мальчику показалось, что его разрывают надвое, и он громко закричал. Бродяга навалился на него всем телом, так что он почти не мог дышать. При каждом новом движении его мучителя Робина захлестывала страшная боль, и, почувствовав, что вот-вот потеряет сознание, он не стал этому сопротивляться…

Робин очнулся глубокой ночью, дрожа от холода и ощущая боль во всем теле. Сначала он подумал, что его обидчик до сих пор где-то рядом, и затаился, боясь пошевельнуться. Но вскоре догадался, что находится один: Хилтон бросил его посреди леса. Когда Робин встал на ноги, резкая боль пронзила его бедра. Он весь был в чем-то липком. Дрожащей рукой Робин ощупал себя. Кровь шла из того места, где гнездилась боль, – из заднего прохода. Он заплакал, но потом стал уговаривать себя, пытаясь вернуть мужество. Нет, он не должен вести себя как жертва, ведь от него ждали совсем не этого. Слово «содомия» завертелось у него в голове. Знакомый с античными текстами, Робин понимал смысл подобной практики, знал, что в Древней Греции взрослые мужчины нередко вступали в особые отношения с мальчиками. Такая телесная связь не считалась предосудительной до тех пор, пока подростки оставались безусыми. Свирепые воины, опустошившие Трою, даже они не пренебрегали такого рода близостью со своими соратниками по борьбе… А взять хотя бы «Двенадцать цезарей»: Светоний недвусмысленно высказывался по поводу любовных пристрастий некоторых из них. Похоже, это ничуть не мешало тем, кому уготована великая судьба.

Робину было так холодно, что у него стучали зубы. Он не сразу понял, что был совершенно голым. Где его одежда? Неужели Хилтон изорвал ее в клочья? В кромешной тьме он принялся шарить руками, надеясь отыскать свои вещи. Рыдания по-прежнему перехватывали ему горло, но он не давал слезам пролиться. В конце концов, в его жилах течет королевская кровь, он не должен терять власть над собой. Обнаружив вещи, Робин взял их дрожащими руками и оделся. На ощупь он пробрался к порогу хижины. Перед ним сплошной черной стеной стоял лес. Луна не светила, и продолжать путь в темноте было невозможно. Робин вернулся в свое убежище и лег, соорудив из сухой травы что-то вроде одеяла.

«Не важно, – убеждал он себя, – Ахилл, Патрокл… они этим занимались, нет никаких сомнений. Даже в замке, у меня дома, Пако так развлекался со своими дружками, я однажды застал его в парке. Уверен, оттого он меня и ненавидел – знал, что мне все известно. Все пройдет, и нечего об этом больше думать. Буду считать, что меня ранили на войне. Никто ни о чем не догадается…»

Физический контакт, навязанный Робину, травмировал его меньше, чем сознание того, что он совершил ошибку, приняв Хилтона Крапшоу за ангела-хранителя, посланца Антонии. Боже, до чего же он был глуп! Такая наивность заслуживала сурового наказания, и несправедливо было жаловаться на судьбу или хныкать, если он сам полез к волку в пасть.

«Ахилл, Патрокл… – повторял Робин. – А ведь они были великие воины…»

18

Психолог Санди Ди Каччо, состоящая на службе в местном отделении ФБР, поставила на стол чашку с кофе и задержала взгляд на досье, которое только что достала из портфеля. Санди, приближавшаяся к сорокалетнему рубежу, была красивой, элегантной женщиной со статной фигурой, безупречные линии которой поддерживались постоянной гимнастикой. Но в одном ее средиземноморское происхождение сыграло с ней злую шутку – она очень рано начала седеть. Если быть точнее, то с двадцати двух лет, когда она еще училась в университете. В том возрасте, когда подруги Санди превращались из блондинок в брюнеток и наоборот исключительно из соображений кокетства, несчастная девушка красила волосы, чтобы скрыть досадные признаки преждевременного старения. Втайне Санди до сих пор сетовала на судьбу, которая обошлась с ней несправедливо, и это чувство резко обострилось после того, как ей, двадцативосьмилетней, один не слишком деликатный любовник сказал, что у нее и в интимной части тела появились седые волоски. Когда Санди поделилась своими терзаниями с психоаналитиком, ее бывшим учителем, «контролером» на профессиональном жаргоне, тот, разумеется, предложил ей «над этим поработать». Тогда Санди чуть не дала ему пощечину. Воистину, для двух полов стрелки часов вращались с разной скоростью. «Для нас каждый год идет за два! – вспылила Санди. – Время мужчин и женщин нельзя черпать одной ложкой!»

«Вот-вот, – подхватил аналитик, – вы только что сказали „ложкой“. А по Фрейду в сновидениях предметы столовой утвари являются сексуальными символами».

Хотя Санди и сама прибегала к такому приему, возможно, даже чаще, чем следует, она в глубине души ненавидела эти уловки психиатров, повторяющих последние слова пациентов, чтобы направить беседу в нужное русло, избегая при этом прямых рекомендаций.

Несмотря на чувственные губы и густые ресницы, Санди Ди Каччо воспринималась коллегами по работе как женщина холодная, едва ли не фригидная, что на самом деле было, конечно, не так. Но она давно с этим смирилась. Типичный случай, когда представительница так называемого слабого пола работает в почти исключительно мужском коллективе, упорно сопротивляясь ухаживаниям сослуживцев. Поскольку никому из коллег не удается добиться свидания, упрямица тут же зачисляется в разряд фригидных или даже лесбиянок. То же произошло и с Санди. Она не знала, какое из двух зол лучше. Быть лесбиянкой означало, что отныне весь женский персонал мог видеть в каждой ее улыбке призыв к установлению более тесных отношений, в то время как фригидность влекла за собой лишь жалостливые взгляды, которые адресуют обычно кому-то ущербному, однако последнее все-таки не обрекает на полное одиночество.

Поймав себя на этих размышлениях, Санди попыталась встряхнуться и взяла в руки досье. Речь вновь шла о маленьком Робине, найденном неделю назад лесниками недалеко от Пука-Лузы, в конце заброшенного железнодорожного перегона. Когда ребенка, обессилевшего от голода и жажды, стали расспрашивать, он с маниакальной настойчивостью повторял, что у него украли велосипед и все его вещи. Робина поместили в больницу, чтобы провести полное медицинское обследование, чему он яростно сопротивлялся. Врачи сразу же обнаружили на теле мальчика гематомы и царапины, оставленные человеческими руками, и повреждения анального отверстия. Не было сомнений, что ребенка изнасиловали. Итак, через несколько недель после возвращения в свою семью Робин убежал и подвергся насилию со стороны агрессора, фоторобот которого толком не удалось составить.

В дверь постучали, и в кабинет Санди вошел специальный агент Матайас Грегори Миковски. Красивый мужчина, каких обычно боготворят секретарши, и не только они. Высокие скулы, густые курчавые волосы, выдерживающие любые природные катаклизмы. «Каракуль, а не волосы», – подумала Санди. Он любил свои руки, сильные, ухоженные, с безупречно обработанными ногтями, и охотно жестикулировал, зная, что женщин от этого бросает в дрожь. За время работы в местном отделении Федеральной службы Миковски успел уложить на месте троих преступников (белых, только белых, ни одного черного – любил он подчеркнуть) и не делал из этого никакого секрета. Специальный агент до сих пор оставался холостяком, любил играть в гольф и питал неприязнь, граничащую с фобией, к любым проявлениям волосатости: бороде или усам. Секретарши судачили, стыдливо хихикая, что своих любовниц Миковски заставлял полностью избавляться от волосяного покрова на теле. Втайне убежденный в своем высоком предназначении, Матайас, вынужденный тянуть лямку в региональном отделении, страдал от уколов самолюбия, приписывая несправедливость такого назначения исключительно своему русскому происхождению, которое, по всей видимости, лишало его доверия шефов. «Коммунизм не передается генетическим путем», – любил он шутить. Когда случалось перебрать пива, он всегда пускался в откровения, садясь на своего любимого конька.

Не дожидаясь приглашения, агент Миковски опустился в кресло. Но ведь он был здесь у себя, в отличие от Санди, исполнявшей роль консультанта.

– Каково твое мнение? – поинтересовался он. – Что ты обо всем этом думаешь? Странно, не правда ли? Бозман считает, что Робина выследил похититель, чтобы в последний раз воспользоваться своей жертвой.

– Идиотское предположение, – не замедлила с ответом Санди. – Зачем в таком случае нужно было его выставлять за дверь месяцем раньше? Что сообщила мать?

– Ничего существенного, – сказал Миковски, и на его лице отразилось сомнение. – Избегает прямых ответов. Она-то думала, что мальчишка отправился к лесорубам куда-то в горы, что меня, мягко говоря, удивляет… Заполучив своего пропавшего ребенка, мать сразу посылает его на лесопилку в десяти милях от фермы. Однако Робин следовал совсем по другому маршруту, когда на него напали. Похоже на то, что он удрал из дома и пошел вдоль путей, чтобы тайком пробраться в какой-нибудь поезд. И второе темное место: внезапно заболевший дед – у него апоплексический удар. Такое ощущение, что между мальчишкой и старым безумцем произошла какая-то драма. Мать пытается уйти в сторону и по возможности старается сгладить их отношения.

– А как быть с изнасилованием? – напомнила Санди. – Думаешь, старик приставал к Робину и поэтому тот решил уйти?

– Наверняка, – ответил Миковски. – Бывает и не такое. Если бы ребенок заговорил, можно было бы прищучить этого Джедеди и засадить в тюрьму. Он пользуется в деревне дурной славой.

– Робин ничего не скажет, – вздохнула Санди. – Он боится. К сожалению, на его теле не обнаружено следов спермы. Либо у насильника не было эякуляции, либо он захватил с собой презерватив. Как это ни абсурдно, но многие заключенные именно в тюрьме привыкают ими пользоваться из боязни заразиться СПИДом. К тому же немало тех, кто считает, будто презерватив «дематериализует» половое сношение. Исключая телесный контакт, резинка лишает половой акт подлинной значимости. Подобное мнение получает сейчас все большее распространение. Некоторые женщины думают, что обмануть мужа, используя во время близости с другим это средство защиты, не в счет, поскольку не происходит смешения гормонов. Они утверждают, что не испытывают после такой измены чувства вины. Одна моя пациентка во всеуслышание заявляет, что видит в таких взаимоотношениях что-то вроде гинекологического обследования…

– Ты полагаешь, старик мог употребить кондом, чтобы половой акт не рассматривался как греховный?

– Почему бы и нет?..

Миковски провел по губам ногтем большого пальца. Санди моментально среагировала: это могло быть проявлением тайных намерений «соблазнения», свидетельствовать о таких мыслях: «Только представь, что мой рот сделал бы с твоей грудью, с твоим клитором…» На что она возразила бы: «Большой палец часто символизирует пенис и выражает бессознательное стремление к гомосексуальным контактам».

– Сколько лет деду? – спросила Санди. – Он еще способен на эрекцию?

Ее собеседник поморщился.

– Он не так уж стар, хотя и выглядит одряхлевшим. Но даже если он и не способен, всегда есть возможность совершить насилие с помощью кукурузного початка, очень распространенное явление, особенно в деревнях и, в частности, среди подростков.

– Подозреваешь братьев?

– Нет, они слишком малы… Хотя этот Бонни еще тот субъект! Однако честно признаюсь, я вижу в этой роли только Джедеди Пакхея. Правда, мальчишка еще говорил о каком-то бродяге. Ты видела фоторобот?

– Нечто неопределенное, тип Иисуса Христа – суперзвезды. Впрочем, подобным описанием преступника стоит заинтересоваться. Может быть, таким образом Робин хочет дать нам косвенное описание своего обидчика? Так, карикатура на Христа отсылает нас к понятию «религия», а от него – к Джедеди.

– Что и требовалось доказать.

– Вполне вероятно.

Миковски встал.

– Как бы то ни было, дело вновь попало к нам, поскольку есть подозрение, что это рецидив похитителя, – подвел он итог. – Робин утверждает, что он возвращался домой, к своим настоящим родителям. Интересный факт, указывающий на то, что ребенку известно, где обитают его похитители. Необходимо, чтобы он назвал адрес. Поручаю тебе выудить из мальчишки все, что можно. Поезжай в больницу и заставь его заговорить. Если повезет, мы припрем этого типа к стенке.

Специальный агент вышел, оставив Санди наедине с досье Робина. Она постаралась вспомнить его мать, Джудит Пакхей. Упорный характер, непростая личность. Джудит, вышедшей из определенной культурной и религиозной среды и находившейся теперь во власти противоречивых чувств, вполне объяснимых в ее ситуации, трудно найти компромисс, выработать линию поведения. Но больше всего ставила в тупик фигура деда – патриарха, тиранившего своих близких. Санди часто приходилось сталкиваться с подобными типами. В Соединенных Штатах, внедрившись в городскую среду, они множились как грибы. Пресловутые религиозные братства – оплот мракобесия, враждебно настроенные к любым проявлениям прогресса, служили разносчиками этой заразы. Они неустанно производили на свет целые поколения невротиков, усмотревших в просвещении происки лукавого и замкнувшихся в собственном параллельном мире, не имеющем ничего общего с реальностью. Санди была уверена, что Джудит не удалось защитить Робина от требований старика.

«Я не смогла установить с ней контакт, – подумала Санди. – Она нашла меня слишком легкомысленной, эмансипированной городской дамочкой, я это сразу почувствовала. Джудит попросту решила, что я морочу ей голову».

Санди встала, убрала досье в портфель, проверила, работает ли ее магнитофон, и вышла из бюро. Она не любила местное отделение ФБР, обстановка в котором ничем не отличалась от той, которая обычно царила в структурах финансовых компаний: подковерные интриги, кулуарные разговоры, безудержный карьеризм, засилье молодых волков с длинными зубами. Сейчас уже не в ходу были такие понятия, как профессиональный долг и честь мундира. Некоторые журналисты утверждали, что ФБР раскачивалось лишь в том случае, если дело было как следует раскручено в средствах массовой информации. Но когда молчало телевидение, разбирательство откладывалось на неопределенный срок или предавалось забвению где-нибудь на региональном уровне. Конечно, Санди было трудно отделить правду от вымысла, ведь она не состояла в штате и до ее сведения доводилось далеко не все. Нередко она замечала, что разговоры смолкали в ее присутствии, но очень скоро к этому привыкла.

Сев в машину и еще раз убедившись, что взяла с собой все необходимое, Санди поехала в окружную больницу, где под наблюдением полиции находился Робин. Пока она нервничала в пробках, в ее голове вдруг возник образ Матайаса Миковски, который упорно маячил перед ее глазами, и Санди даже выругалась сквозь зубы. Она не выносила своего шефа, хотя как мужчина он ее привлекал. Уверенные манеры сильного самца, лидера – все это вызывало у нее отвращение. Она была в ужасе от того, что сама оказалась до такой степени самкой, готовой попасть в ловушку изначально запрограммированных потребностей своего пола. То же присутствовало и в подсознании членов первобытной орды тысячи лет назад. Привлекательный мужчина обещал быть хорошим производителем, сильный самец символизировал отважного воина, способного защитить свое племя… Господи! С тех пор прошли века, в наши дни космос бороздят ракеты, а человечество и поныне живет по предписаниям мозга пресмыкающихся.

Санди посмотрела на себя в зеркало автомобиля. Хуже всего, что от Миковски скорее всего не укрылось волнение, которое она испытывала в его присутствии. Все специальные агенты посещали курсы нейролингвистического программирования и неплохо разбирались в языке человеческого тела, в этих крошечных пустячках, которые выдают с головой: хлопанье ресницами, положение пальцев во время разговора, едва уловимые гримасы…