Глава 28

ПЯТЫЙ

Как только Кид умолк, Джорджия вскочила на ноги и принялась шагать по лужайке, стараясь перевести дыхание, успокоить бешено колотившееся сердце. А Малыш, поглядывая на взволнованную девушку из-под полуопущенных век, молча курил. Он лениво следил, как от цигарки медленно поднимался вверх голубоватый дымок, а потом подносил ее к губам и глубоко затягивался.

— Похоже, вас не слишком волнует, что я об этом думаю, — вдруг спросила она, остановившись прямо перед ним.

Он вздрогнул, будто очнулся от сна, и вскинул на нее глаза.

— Волнует? — озадаченно переспросил Кид. — Ну конечно волнует, а как же иначе?

— О Господи, а то я не вижу?! — взорвалась она.

— Ну что вы! — невозмутимо покачал головой Малыш. — Это, можно сказать, единственное, что меня волнует в этом мире!

Он заявил это так торжественно, что Джорджия невольно отпрянула назад, упрямо вздернув подбородок. Но щеки ее по-прежнему заливала бледность.

— Я — не Кармелита! — заявила она.

— Нет, конечно, — с полным самообладанием подтвердил Кид. — У меня и в мыслях не было флиртовать с такой девушкой, как вы.

Джорджия окинула его подозрительным взглядом и призналась:

— Не знаю, что и сказать.

— А вы не спешите, — посоветовал он. — Но что бы ни выразили, предупреждаю — я переживу.

Наконец Джорджия собралась с духом:

— Знаете, никогда в жизни не слышала ничего подобного тому, что вы рассказали! Я имею в виду эти четыре истории. Даже не хочется верить! И я не поверила, так и знайте! Вы, скорее всего, совершили нечто ужасное, такое ужасное, что и поделиться нельзя! А теперь выдумали все это, чтобы не шокировать меня. Я угадала?

— Дорогая моя, — отозвался Кид, — уверяю вас, в этой истории нет ни слова лжи! Ни слова, ничего, кроме грустной правды.

Подозрительно уставившись на него, Джорджия убедилась, что он не обманывает.

— Тогда… — воскликнула она, но остальные слова замерли у нее на губах.

А Малыш сидел и молча ждал.

— Теперь вы — мой судья и суд присяжных, — наконец сказал он. — Можете считать меня виновным и приговорить к смерти.

— Для чего вы мне все это рассказали?!

— Потому что вы сами об этом попросили.

— Нет, — твердо произнесла она. — Не только поэтому! Вряд ли вы решились бы на это просто потому, что я попросила!

— Мне хотелось, чтобы вы представляли себе, что я за человек, — терпеливо пояснил Кид. — Вот поэтому я и сознался.

— Вы хотели бы, чтобы я знала?

— Да, это так.

— Ответьте мне еще на один вопрос.

— Хорошо, попробую.

— Вы получили удовольствие от того, что сделали с этими людьми?

— Когда я добрался до первого из этих ублюдков, — не задумываясь ответил он, — то готов был разорвать его в клочья, а потом сжечь на костре. Наверное, я был бы счастлив слышать, как он воет и скулит от боли, будто волк в ночи. Но еще задолго до того, как все это закончилось, я признался себе, что пресытился местью.

— Тогда почему же вы не бросили все это?

— Потому что каждый раз конец этой истории уже не зависел от меня. Понимаете, я только писал сценарий, а потом актеры сами играли до конца, а я был лишь одним из зрителей. Посмотрите. Репутация Турка Реминга — то, чем он дорожил, была погублена задолго до его смерти. Бизнес Гарри Дилла пришел в упадок, а с ним — и его счастье. Всегдашняя уверенность Оливера в том, что все ему подвластно — а именно так он привык думать, — лопнула, как яичная скорлупа. И, наконец, Микки Монро, на глазах превратившийся в развалину. Под конец я даже вроде как испытывал к ним нечто похожее на жалость. Но было уже слишком поздно.

— Предположим, в один прекрасный день кто-нибудь возьмется судить вас по тем же законам, что и вы их? — проговорила девушка. — Как бы вы это восприняли?

Кид с понимающим видом кивнул:

— Кажется, я понял, что вы имеете в виду. — Подняв голову вверх, он всмотрелся в гущу листвы, откуда доносился неумолчный стук дятла. Треск раздавался беспрерывно, будто кто-то у них над головой водил палкой по штакетнику. Чешуйки коры легким дождем сыпались вниз, а лесной санитар все не унимался. — В один прекрасный день так и случится, — произнес он. — И это будет самый черный день в моей жизни. Я не пытаюсь найти себе оправдания. И все же, доведись мне снова решать, поступил бы точно так же. И опять прошел бы этот путь до конца.

— Но что двигало вами? — все не унималась Джорджия. — Мне кажется, вы ничуть не раскаиваетесь в том, что сделали, верно? Что же толкнуло вас на это? Скорбь? Гнев? Желание отомстить за смерть матери?

— Нет, — немного подумав, ответил Кид. — Не только. Конечно, о ней я помнил каждую минуту. Да и об отце тоже, о том, какая боль навсегда застыла в его глазах. Но что больше всего преследовало меня все эти годы и жгло, как огнем, так это воспоминание о двух тощих, старых коровах, которые тащили нас через пустыню и умерли. Эти несчастные создания отдали свои жизни ради меня. Я все время помнил о них, помнил, какая стояла жара, когда мы тащились через пустыню, помнил, как подо мной пошатывалась и стонала старая Рыжуха — вот о чем я думал, когда смотрел на каждого из этих четверых, которые стали причиной всех наших бед.

— Но ведь был еще и пятый? — вспомнила девушка.

— Да.

— Это Билли Шей! — вдруг вскричала она.

— Нет, — покачал головой Кид.

— Похоже, вы не собираетесь сказать, кто он?

— Почему же, скажу! Именно поэтому я и рассказал вам всю эту историю.

— Так кто же он?

— Его имя — Джон Милман.

Джорджия вздрогнула и вскочила на ноги. Кид тоже встал и тут же быстро шагнул к ней, чтобы подхватить, заметив, как она покачнулась. Потом бережно ее усадил.

— Я не собираюсь свалиться в обморок! — пробормотала девушка, стиснув зубы. В лице ее не было ни кровинки. И вдруг с яростью произнесла: — Я не поддамся! — Кровь мгновенно прихлынула к ее щекам. Почувствовав это, она добавила: — Скверная шутка!

Малыш неохотно выпустил Джорджию из рук, все еще не уверенный, что она не рухнет в обморок.

— Уж не хотите ли вы сказать, что мой родной отец… что Джон Милман был в ту ночь среди тех людей? — не без злости промолвила девушка. А пока она говорила, ветер немного переменился, стал сильнее, и до них вдруг донесся непонятный, тоскливый звук.

— Да, ваш родной отец, муж вашей матери, Джон Милман. Да, он был одним из той пятерки, — подтвердил Кид.

— Вы это где-то услышали, но это неправда! — закричала Джорджия. — Господи, да ведь это же должно было случиться уже после моего рождения… после того, как мы осели в этих местах… после… И вы рассчитываете, что я вам поверю?!

— Надеюсь, — выдохнул он.

— Трудную же вы взяли на себя задачку, — яростно заметила она. Да вы попросту искали, кого бы выбрать своей жертвой, а кого именно — вам плевать! Но на этот раз… — вдруг голос ее упал. — Ну скажите, почему вы решили, что я вам поверю?!

— Хорошо, постараюсь объяснить, — пообещал Малыш. — Конечно, все это случилось ночью. Я был болен, так что вы можете подумать, что мне не удалось хорошо разглядеть этих людей. Но все дело в том, что они ведь не особенно маскировались, знаете ли! В те далекие времена люди не очень-то боялись нарушать законы. Поэтому им и в голову не пришло хотя бы надеть маски или отворачиваться, когда они прикуривали! Я до сих пор помню их лица, будто это случилось только вчера. Странная вещь — память, особенно когда речь идет о больном ребенке, верно? Но я до сих пор вижу, как смеялся Турок Реминг и как ослепительно сверкали его белоснежные зубы, когда он подносил зажженную спичку другому бандиту — парню среднего роста, с выпуклым лбом и приятными чертами лица. У этого человека была ямочка на подбородке, а на нижней челюсти с правой стороны — крохотная красная метка, вроде как след от пули или родинка…

Он умолк, а девушка, облизнув сухие побелевшие губы, впилась в него глазами. Она тяжело дышала. Сердце в ее груди стучало, словно молот.

— И что вы собираетесь делать? — поинтересовалась Джорджия.

— Не знаю, — ответил Кид. — Понимаете, они ведь не стреляли… Не стреляли ни в отца, ни в мать… Не стреляли даже в старую Рыжуху и Пятнашку. Вообще не стреляли.

— Но ведь у вас нет другого способа разделаться с ним?

— Может, и так, — неопределенно ответил Малыш.

— Можете ворошить его прошлое, сколько вам заблагорассудится, но вам никогда не удастся погубить его репутацию! — окончательно овладев собой, быстро заговорила девушка. — Слишком много лет он творил только добро. Господи, да ведь отец просто наводнил ранчо теми, кого он подобрал и пригрел! Не знаю и знать не хочу, что у вас за методы, но вам никогда не удастся погубить его так же, как вы погубили тех несчастных безмозглых идиотов!

— Конечно, я понимаю. В том, что вы говорите, много правды, — признался он. — Похоже, с той ночи Милман и впрямь вел честную жизнь. Да разве я об этом не думал? Именно поэтому-то все откладывал и откладывал… — Глянув на девушку, Кид неожиданно отметил, что под ее глазами залегли синеватые тени.

— Хотите сказать, что следили за ним?

— Годами! — кивнул он. — Видите ли, именно ему принадлежал тот самый мул. И именно его дом я обнаружил первым.

Джорджия закрыла лицо ладонями, но руки ее бессильно упали.

Между тем Кид, не сводя с нее глаз, продолжал:

— Серый мул. То есть серым он был тогда, а к тому времени, когда я его разыскал, стал уже почти серебряным. На груди у него был старый шрам — след колючей проволоки. Такое не часто встретишь у мулов. Знаете, ведь они в общем-то неглупые животные…

— Блистер! — ахнула девушка. — Так это вы о старике Блистере!

Он молча кивнул.

— Но если вы отыскали моего отца первым, почему вы медлили с ним? Не потому ли, что вопреки всему были уверены, что он хороший человек?

— Я все бросил и уехал… Из-за вас.

— Из-за меня?

— Вы ведь обычно ездили на старом Блистере, правда?

— Да, именно на нем я училась ездить верхом. Он был такой спокойный. Он…

— Однажды вы ехали на нем по тропе между холмами. Как раз через эти холмы, если не ошибаюсь. На тропе столкнулись с парнем, одетым в лохмотья. На одной ноге у него был сапог, на другой — мокасин. Он отдыхал у ручья, и вы посоветовали ему заглянуть на ранчо, мол, может, ему повезет и для него найдется работа.

— Кажется, у него были синие глаза, — подхватила Джорджия. — И… — Она осеклась и почти с ужасом взглянула на Малыша, прикрыв ладонью рот. — Так это были вы!

— Да, — подтвердил Кид. — Это был я. В тот вечер я спустился в долину, подошел к вашему дому и долго следил за вами. Вы сидели в комнате, где стоит рояль. Ваша мать играла, вы пели, а ваш отец дремал в кресле. Вы были еще подростком, но в тот вечер у открытого настежь окна пели любовную песню. А там, за окном, в темноте ночи, стоял я. — Он немного помолчал, воскрешая в памяти тот далекий вечер. Потом продолжил: — И с тех пор я не раз возвращался сюда. Каждый раз по ночам. Несколько раз еще слышал, как вы пели… С того самого дня, хоть мне и было всего лишь пятнадцать, вы остались в моей памяти как что-то чудесное… Такое бывает только в детстве.

— Не понимаю, что вы имеете в виду, — пробормотала девушка.

— Понимаете, — усмехнулся Кид. — Вы все понимаете, даже то, чего я не говорю. И хорошо знаете что.

Они стояли друг против друга. Откуда-то издалека снова прозвучал тот же тоскливый, заунывный звук, и Джорджия вдруг заметила, что Малыш насторожился, прислушиваясь. Это у Харри-Крик мычал измученный жаждой скот.

— Что бы ни случилось, — сказал он, — вы свидетель, что я играю честно. Карты на стол, так? И, думаю, будет лучше, если вы расскажете обо всем отцу.

Глава 29

СПАСИТЕЛЬ

Солнце клонилось к закату, когда серебряный жеребец и черная кобыла замерли рядом на склоне холма. Всадники вглядывались в глубокую расщелину, на дне которой бурлил Харри-Крик. Выбравшись на волю из одного ущелья, он торопливо нес свои воды вперед, чтобы через некоторое время вновь исчезнуть в другом. Быстро темнело, но света было еще достаточно, чтобы Кид и Бад Трейнор могли разглядеть то, что происходило внизу.

Полоска земли вдоль Харри-Крик казалась живой — она шевелилась, так что можно было подумать, будто берег дышит. Там метался измученный жаждой скот — тысячи голов. И, что было хуже всего, коров с каждой минутой становилось все больше — в конце дня к водопою пришли стада с самых отдаленных концов ранчо. Они все прибывали, поодиночке и группами, неторопливо трусили вперед давно знакомыми тропами. Даже до вершины холма, откуда оба приятеля сейчас разглядывали ручей, доносилось глубокое мычание озадаченных животных, пытающихся подобраться к воде, которая была для них источником жизни.

Часть из них замирала, с испуганным видом глядя на недоступную для них воду. Другие, разъярившись, кидались вперед, стараясь пробиться к ручью. Это было бессмысленно, но коровы того не понимали. За долгие годы безмятежной жизни на ранчо они обленились и разжирели, но сейчас, пожираемые изнутри огнем, который могла утолить только вода, совсем потеряли голову. Над ущельем стоял непрерывный стон. Звук этот, как шум прибоя, то, казалось, грозно рокотал где-то вдали, то вдруг раздавался над самым ухом, будто обезумевшее от жажды стадо вдруг ринулось в ту сторону, где притаились приятели.

Всего в пятидесяти ярдах от Малыша и Бада Трейнора лежала подохшая корова, беспомощно раскинув в разные стороны ноги, будто чья-то пуля сразила ее наповал, застав на бегу. Возле ее головы уже сидел канюк, напоминая в неверном свете сгущавшихся сумерек уродливого, сгорбленного ребенка-калеку. Еще несколько отвратительных стервятников кружили в воздухе, хотя что-то, скорее всего присутствие людей, отпугивало их, мешая присоединиться к сородичу, чтобы попировать на славу. Но еще больше зловещих черных птиц, плавно и беззвучно взмахивая огромными крыльями, летало над густым облаком пыли, вздымавшимся над землей, где в отчаянии бродили измученные коровы.

Сквозь это облако всадники могли видеть Харри-Крик, вода которого в лучах заходящего солнца стала красной, точно кровь. На другой стороне ручья слышался шум и голоса, горел костер, разгоравшийся все ярче по мере того, как над землей сгущались сумерки.

Там люди Чэмпа Диксона устраивались на ночлег, шутили, смеялись, что выглядело особенно чудовищно рядом с царившим вокруг ужасом и мучениями ни в чем не повинных животных.

— Вот с подобными господами всегда так, — философски заметил Бад. — Человека легко можно втравить во что угодно! Можно заставить издеваться над животными. Можно собрать самых лучших, самых достойных и отправить их на войну, где они будут убивать всех и каждого. А многие ли могут устоять и остаться честными, если им предоставится шанс безнаказанно украсть? Или посмотри на меня! Я продал душу за тридцать сребреников.

— Бад, никогда не говори так, — поморщился Кид.

— Ты бы хотел, чтобы я навсегда забыл об этом? Но даже если я замолчу, это все равно всегда будет со мной, каждый день, каждую ночь моей жизни.

— Не валяй дурака! — буркнул Малыш.

— И не думаю. Но пока я жив, буду все время ждать случая вернуть тебе долг. Ладно, хватит об этом! Считай, это было последний раз, — процедил он сквозь зубы.

— Что такое убийство, если речь идет о человеке? — пожал плечами Кид. — У него есть голова на плечах, есть мозги. Он может придумать, как выкрутиться. У нас есть ружья, чтобы защитить себя. Но уничтожать стада бессловесных тварей — вот чего я не могу понять! Они же ни в чем не повинны, никому не сделали ничего плохого, потому что просто не знают, как это — творить зло! Ты только взгляни туда, Бад! Еще до восхода солнца там уже найдется, чем поживиться целой стае стервятников!

— Может, эти ребята прогонят их, — предположил Трейнор, махнув рукой куда-то в сторону.

Держась поближе к холму, где лощина, по которой протекал ручей, сужалась до размеров горлышка бутылки, приближалась толпа всадников — ковбои с ранчо. Они медленно кружили на почтительном расстоянии, не спуская глаз с бандитов, будто высланный вперед дозор. Вид темных фигур, казавшихся на фоне заката совсем черными, внушал невольное уважение, особенно тем, кто знал, какая черная злоба и гнев душат сейчас этих людей.

— Нет, — покачал головой Кид, — уж этим-то хорошо известно, с кем придется иметь дело, если они решатся спуститься к ручью. Так что на них можно не рассчитывать. Только не на таких, как они! — На его губах мелькнула презрительная усмешка, а в глазах блеснул огонек.

— Ты, случайно, не вообразил себя владельцем этих коров? Уж больно ты о них печешься! — заметил Бад.

— Эх, жаль, что я не сатана! — мрачно усмехнулся Малыш. — То-то бы позабавился! Уж я бы постарался разжечь адское пламя! Погнал бы коров прямиком на изгороди, так, чтобы от них и следа не осталось, а потом повернул бы все стадо на этих ублюдков, чтобы они превратились в кровавую кашу, смешанную с грязью! С радостью сделал бы это, Бад, клянусь тебе! Ведь животные умирают, Бад! Уже умирают, только не знают этого, а когда завтра поутру взойдет солнце и в долине снова станет жарко, как в раскаленной печке, начнут дохнуть, словно мухи.

— Да. Будут дохнуть, как мухи, — согласился Трейнор. — Ты прав, дружище.

— Знаешь, — задумчиво проговорил Малыш, — когда видишь такие вещи, невольно задаешься вопросом: а есть ли Бог на свете? Если есть, почему же он допускает такое?!