Стивене схватился за нож — оружие трусов. Вот удобный случай — исключительная возможность оказать услугу хозяину. Но что поделаешь, дух силен, а плоть слаба. Он не смог достать его из ножен. Прижался к двери и стоял там, дрожа от страха и вслух проклиная себя и свою трусость, из-за которой ему так и не удалось ничего добиться.

Ренкин это видел и только поморщился от отвращения. Этому толстяку не было свойственно чувство страха. Мысль о потере денег — вот что его сокрушило и привело в ярость. Теперь он извивался, пытаясь освободиться от этой железной руки и бесстрашно выкрикивая оскорбления.

Наконец Крэкен его отпустил и отступил назад, утирая злое, красное лицо. Он тяжело дышал, и было ясно, что эта демонстрация силы вернула ему веру в себя и свои возможности. Он почувствовал, так сказать, запах крови и теперь был готов на убийство. Его черные глаза, устремленные на хозяина, грозно сверкали.

— Слушай, ты, паскуда, — обратился он к Ренкину без всяких церемоний. — Сегодня я играл для тебя в последний раз.

Однако, несмотря на то, что горло у Ренкина было покрыто ссадинами и пятнами, которые оставили на нем крепкие пальцы Крэкена, и отчаянно болело; несмотря на то, что рубаха его была разорвана, а галстук съехал набок, он не испытывал особой злобы против обидчика. Да и оскорбления, которыми он его осыпал, были направлены скорее на то, чтобы привести его в чувство, вернуть ему бодрость духа. Теперь, когда они так великолепно сработались, он хотел воспользоваться результатами, пока они еще действовали. Его заведение оказалось на грани краха. На том столе, где «не было предела», образовалось опасное отверстие, через которое могло утечь все его состояние. И если это произойдет, то Теду Ренкину конец. Положение было отчаянное. Он должен воспользоваться орудием, с помощью которого можно разделаться с Коркораном, и таким орудием был Крэкен — его правая рука. Игру, которая сейчас шла за круглым столом, надо было прекратить. Это и было его целью с самого начала.

— Послушай, партнер, — сказал он, хватая великана за руку повыше локтя и ощущая стальные, все еще злобно напряженные мускулы. — Я нарочно тебя разозлил, Джо. Я же знал, что тебя так просто не сломить. Но нужно было, чтобы ты проснулся.

— Да неужели? Между прочим, ты сам при этом чуть было не заснул, — ответил Крэкен, все еще пребывая в ярости.

— Может быть, может быть, но ты все-таки послушай, Крэкен. Если эту игру не остановить, нам конец. Мне конец. Он выпотрошит меня дочиста. Будет увеличивать и увеличивать ставки. Деньги для этого дьявола — ничто. Поставит на кон миллион, дай ему только шанс. Я не могу этого допустить. У нас есть только одна возможность. Ты должен остановить эту игру.

— Я? — пробормотал Крэкен; его глаза округлились, в них появилось испуганное выражение — он начал понимать, что за этим последует.

— Если я разорюсь, ты тоже разоришься, Джо. Они ведь все на тебя смотрят, разве нет?

— Да уж верно, — подтвердил Крэкен. — В зале такая тишина, словно там нет ни души. Танцы прекратились, музыканты перестали играть — все столпились вокруг моего стола, смотрят во все глаза. Вот что меня беспокоит, черт их всех побери! Всю игру мне портят, я ничего сделать не могу!

— Может быть, может быть. Но если ты проиграешь, если Коркоран тебя обчистит, ты же понимаешь, что после этого ты вообще не сможешь играть ни в одном заведении? И знаешь почему? Знаешь, почему не сможешь?

— Не смей этого говорить, Ренкин! — рявкнул гигант, застонав.

Ренкин отступил, но все-таки проговорил сквозь зубы:

— Они станут говорить, что ты струсил, Крэкен. Ты слышишь? Струсил! Струсил!

Крэкен сложил руки на груди.

— Терпение мое кончилось, — сказал он. — Не смей повторять эти слова, приятель. У меня и так красно перед глазами.

— Послушай, Джо, ради Бога, послушай! У тебя есть только одна-единственная возможность. Только одна возможность прекратить игру.

— Я вроде догадываюсь… но… но ты все равно скажи.

— Ты должен остановить Коркорана.

— Ты хочешь, чтобы его убили? — хрипло проговорил Крэкен.

— А ты что, хочешь остаться нищим? Хочешь, чтобы над тобой все смеялись?

Крэкен молчал, опустив глаза в землю.

— Возвращайся назад и сделай это немедленно. Во время его сдачи. Придерись к первой же карте, с которой он пойдет. Не давай ему возможности себя обработать, буравить тебя своими глазищами. Пусть он откроет карту, и ты тут же хватаешь пушку и стреляешь. Понял, приятель? Действуй, пока в тебе кровь играет. Не то снова застынешь.

— Я убиваю Коркорана — или он убивает меня. И то и другое тебе на пользу, потому что игра прекращается. А я? Какая от этого польза мне?

— Ты возвращаешь свою репутацию. Затыкаешь пасть всем этим гадам, которые начали о тебе болтать.

— Довольно! Репутация — это, конечно, важно, и я сделаю то, что нужно. Но я хочу знать вот что: за что я работаю? Сколько получу, если буду играть?

Ренкин снова схватил его за руку и потащил к двери:

— Не говори глупостей, Крэкен. Ты же меня знаешь.

— Конечно, я ведь не пьяный.

— Значит, знаешь, что я тебя не оставлю, ты получишь то, что тебе причитается.

— Говорю тебе, я не пьян и не сплю, Ренкин. И хочу слышать серьезный разговор.

— Ну ладно, сделай то, что нужно, и получишь тысячу. Устраивает?

— Я же тебе сказал, что я не пьян. Ты что, не веришь мне, Ренкин? Думаешь, что я пьян или полный идиот?

— Послушай, Джо. Неужели тебе мало целой тысячи? Ты меня знаешь, мой кошелек всегда открыт для друга. Сделай дело и бери две.

— Послушай меня, Ренкин. Мы же говорим о Коркоране. Ведь именно его нужно убрать.

— Мне это известно. А что такое Коркоран? Кто он такой? Черт с рогами, что ли?

— Если не черт, то его родной брат. Я бы скорее согласился погладить по головке гадюку, чем связываться с этим типом, да еще стреляться с ним. Это опасный тип, Ренкин, сущий дьявол, верно тебе говорю.

— Три тысячи, Джо. Три тысячи славненьких хорошеньких баксов!

Крэкен пожал плечами. Потом сел и покачал головой.

— Клянусь небом! — вскричал Ренкин. — Ты хочешь, чтобы я тебе заплатил столько, сколько мы бы потеряли, если бы Коркоран продолжал игру?

— Не говори глупостей, приятель, потому что этот Коркоран еще как следует и не разыгрался. Он уже выиграл семь тысяч. Он ведь играет так, словно деньги для него все равно что грязь. Я серьезно. Он их просто швыряет! Его ничем не проймешь. Он сделан из льда. Точно, настоящий лед, вот и все, — добавил неудачливый профессионал, бешено завидуя хладнокровию Коркорана. — Что у тебя выиграет Коркоран? Да он не остановится, пока не отберет у тебя все, до последнего цента. Глупо было с твоей стороны заводить это правило: «у нас предела нет». Я тебя предупреждал. Правда, ты хорошо на этом заработал, но теперь расплачивайся.

Ренкин приуныл, видя, что ему никак не удается раззадорить великана и науськать его на Коркорана. Он снова принялся раскуривать свою сигару, и огонек, который едва теплился с одной стороны, разгорелся, распространяясь по всему кончику окурка, и сигара быстро пошла на убыль, добираясь до пальцев. Комната наполнилась клубами дыма.

— Ладно, — бросил он через плечо, расхаживая взад-вперед по комнате. — Говори, что ты хочешь?

— Десять тысяч баксов. Этого мне, пожалуй, хватит.

Ренкин резко остановился, по-прежнему стоя к Крэкену спиной:

— Ты что, с ума сошел, Джо?

— Десять тысяч, старик. Шансы у меня — один из пяти возможных.

— Но ты же стреляешь молниеносно!

— А он еще молниеноснее.

Эта мысль заставила хозяина игорного дома решиться. Он сел к столу и достал золотое вечное перо.

— Пиши так, — велел гигант, — «Если Крэкен сделает так, чтобы игра между ним и Коркораном прекратилась, я заплачу ему десять тысяч долларов».

Ренкин с такой силой закусил свою сигару, что она встала чуть ли не перпендикулярно, и начал писать, царапая пером бумагу.

Глава 14

В течение долгой паузы, которая занимала внимание всех собравшихся в игорном доме, после того как Крэкен, извинившись, вышел из-за игорного стола, Коркоран чувствовал себя совершенно спокойно, точно находился у себя дома. Чуть ли не все, кто был в это время в заведении Ренкина, столпились вокруг круглого стола, стараясь протиснуться поближе, чтобы лучше видеть. Были, правда, и такие, что сидели небольшими группами за столиками, не обращая никакого внимания на то, что происходило вокруг, — они играли в покер. А вот остальные начисто забыли о том, что занимало их раньше, — банк Теда Ренкина подвергался опустошительному обстрелу. Не пройдет и часа, как все может быть кончено.

Всякий кризис создает вокруг себя наэлектризованную атмосферу. Люди это чувствуют, даже не отдавая себе в том отчета. Новость, даже не нуждаясь в словесном выражении, мгновенно выплеснулась наружу и распространилась среди толпы на улице. Люди целыми группами втягивались внутрь, даже не понимая, зачем они туда заходят. Мексиканцы, индейцы, полукровки, негры, прокаленные солнцем золотоискатели и бледнолицые картежники заходили в дом, все увеличивая собиравшуюся там толпу. А центром притяжения была тонкая изящная фигура Коркорана.

Сам он получал от всего этого громадное удовольствие. Сцена была создана, и он находился на подмостках, причем в самом центре. Время от. времени по его лицу пробегало легкое облачко. Завтра Китти Мерран узнает, что он игрок. Но он и без того хорошо известная фигура, и рано или поздно она все равно все о нем узнает, что бы там ни случилось сегодня вечером. Коркоран старался отгонять от себя эти мысли.

Между тем он сидел, чуть повернувшись боком к столу, и курил, делая вид, что его абсолютно не интересует то, что происходит вокруг, но в то же время упиваясь всеобщим восхищением и жадно ловя каждое доносящееся до него слово. Он докурил сигарету и теперь поигрывал своей тросточкой, вертя ее в пальцах.

— Роланд вернулся, — вдруг раздался голос где-то сзади него.

— Генри Роланд? Не может быть!

— Он самый. Я увидел его из-за голов. Он такой высокий, что его сразу видно отовсюду.

В толпе произошло какое-то движение, она отступила и раздвинулась, и незнакомец подошел ближе к столу. Он не произнес ни слова, однако все зашевелились, давая ему пройти. Краешком глаза Коркоран быстро и незаметно оглядел вновь прибывшего. Это был высокий и очень красивый молодой человек, с хорошо очерченным твердым подбородком и ямочками на щеках, которые появлялись, когда он улыбался. В этой улыбке не было ничего женственного, напротив, она только подчеркивала его мужественность. Она обращала на себя внимание, ибо несколько противоречила дерзкому выражению его черных глаз, — у него была манера, когда он на кого-то смотрел, задерживать на какое-то время взгляд на лице этого человека.

Одет он был так, как одевается состоятельный человек, когда ему приходится жить в суровых условиях: грубые башмаки из свиной кожи, которые доходили до половины икры, широкое сомбреро и простая фланелевая рубаха. Все остальные мужчины, присутствовавшие в зале, как можно было догадаться, были одеты во все лучшее. Но Генри Роланд был достаточно уверен в себе. Он мог себе позволить одеваться, как ему вздумается, не обращая внимания на обстоятельства. Единственная дань, которую он отдал заведению Ренкина, был щегольской галстук. И больше ничего.

Взглянув на Коркорана, он тут же отметил и оценил его франтоватый вид; это его позабавило, и он улыбнулся.

— Представьте меня, — сказал он, обращаясь к кому-то из окружающих его мужчин. — Я хочу познакомиться с Коркораном.

Сквозь толпу ловко протиснулся вертлявый тщедушный человечек. Это был Стивене, который вернулся в зал и услышал эту просьбу. Он был всегда счастлив оказать кому-нибудь услугу.

— Коркоран, — сказал он. — Встаньте и познакомьтесь с мистером Роландом.

Коркоран медленно повернулся на стуле, беззастенчиво рассматривая незнакомого человека. Роланд вежливым, однако достаточно твердым взглядом поставил его на место. Тогда Коркоран неторопливо поднялся и протянул свою тонкую изящную руку. Их взгляды встретились, и оба они поняли друг про друга все: один — джентльмен, который уже не может называться таковым, в то время как другой сохранил свое честное имя в неприкосновенности. Коркоран слегка побледнел, и хотя улыбка по-прежнему не сходила с его лица, уверенности в нем поубавилось. Его изысканный наряд стал казаться театральным и глупым, настоящей дешевкой. Да и сам он почувствовал себя дешевым фатом.

— Мы с вами как-то уже встречались, — напомнил Роланд.

Коркоран вздрогнул и внимательно посмотрел на своего внушительного вида собеседника.

— Я никогда не забываю ни одного лица, — холодно отозвался он.

Роланд, казалось, был слишком значительным человеком, чтобы легко обижаться. Он просто пожал плечами и объяснил:

— Я был в шлеме и в алой футболке.

Коркоран вздрогнул всем телом. До этого он уже два раза встречался с людьми, которым была известна его университетская жизнь, но измененная фамилия, его нынешний образ жизни и занятия помогали ему до сих пор оставаться неузнанным. Теперь же он только пробормотал: «Правда?» — достал свой портсигар и протянул его Роланду.

Тот не сразу взял сигарету, словно не мог ее нащупать, и все это время неотрывно смотрел на лицо Коркорана, словно не в силах оторваться от повести, которую на нем прочитал.

Когда он снова заговорил, все лицо его было окутано клубами дыма — он то и дело разгонял его рукой.

— Я вышел на поле правым полузащитником за пять минут до окончания игры. Я был тогда на втором курсе, а вы были на последнем… в команде синих.

В глазах Коркорана мелькнуло выражение благодарности за то, что не было упомянуто название университета. А Роланд словно помолодел, исполнившись юношеским задором. Сколько же времени утекло с тех пор! И как давно ему не приходилось разговаривать с таким человеком. Им ведь почти не нужно было слов. Они были так давно знакомы — одна плоть и кровь, одно воспитание. Разница только в том, что репутация Коркорана была замарана прожитыми годами, тогда как его собеседник сохранил чистоту и порядочность.

Он смотрел на Роланда, пытаясь вспомнить.

— Меня дважды посылали вперед, чтобы я прорвал линию защиты, — мы придумали новый трюк, вы, синие, этого не ожидали. Во второй раз мы добились того, что судья объявил вне игры, — рассказывал Роланд.

И теперь все это всплыло в памяти Коркорана! Последняя игра его последнего университетского года; каждая косточка его избитого тела ныла и болела после трех последних сезонов; от его некогда знаменитой команды осталась лишь жалкая горсточка игроков, для того чтобы защищать ворота в этой самой важной игре, и вот теперь вся красная громада снова и снова накатывалась на них, и только чудом удавалось задержать их у ворот; красные на передних скамьях вопят изо всей мочи, требуя крови, требуя гола, а синие умоляют свою команду держаться и не давать открыть счет. И вот, когда до конца игры оставалось всего несколько минут, на поле среди красных появился новый игрок, никому не известный гигант из группы защиты, — он врезался в линию синих словно реактивный снаряд и пошел крушить, расшвыривая игроков направо и налево и прорываясь к их воротам. Как дрожали у него колени от усталости! Как он пытался предотвратить это несчастье — орал своим защитникам и нападающим, чтобы они держались изо всех сил! Все было напрасно до того самого момента, когда в самом конце схватки он насмешливо крикнул этому юнцу в красной футболке: «А ну попробуй подойти ко мне!» Ах, как прекрасно он все это помнил!..

— После этого, — продолжал Роланд, — я попросил защитника, чтобы он пропустил меня вперед, в сторону ваших ворот. Целых два сезона мяч противника туда не залетал; он сказал, что я сошел с ума, но я был уверен, что мне удастся, и он наконец согласился. Вы помните?

Сердце Коркорана неистово колотилось, однако он только покачал головой.

— Все началось просто великолепно, — продолжал Роланд. — Передо мной бежали еще трое — трое наших здоровенных парней; я был уверен, ничто не сможет устоять перед этим шквалом. И вдруг к ним метнулось что-то синее, узкое и гибкое, проскользнуло у них между ногами и свалило меня с ног. Это были вы, Коркоран. Потом я пришел в себя, приподнялся и сел на земле. Ребята гонялись за каким-то парнем в синей футболке — я ведь уронил мяч! Теперь вспоминаете? А вы лежали подо мной, полуживой и весь помятый. Я поднял вас и поставил на ноги. Помню, вы стонали: «Я промахнулся! Промахнулся!» Но вы не промахнулись. Вы выиграли игру этих синих дьяволов!

Да, да, Коркоран все прекрасно помнил. Но как было приятно услышать это снова! Он вспомнил и остальное. Вспомнил больницу, газеты, свой портрет на первых страницах, вспомнил, как у его кровати сидел ректор и говорил торжественные слова о том, какое великое значение имеет отважное сердце для всего мира и для прекрасного будущего этого достойного сына синих.

Увы! Имя этого достойного сына кануло в прошлое. Будет лучше, гораздо лучше, если его все забудут, так же как и самого достойного сына. Он собрал все свои силы и посмотрел на гиганта Генри Роланда.

— Очень занимательная история, — сказал он. — Как жаль, что я не имею права претендовать на роль ее героя. Это, должно быть, был кто-то другой. Вы ведь знаете, мистер Роланд, на свете встречаются случаи удивительного сходства.

Он видел, что Роланд смотрит на него, не отводя глаз. Что можно было прочесть в этом взгляде? Только презрение или к нему примешивалась еще и жалость?

— Вы совершенно правы, — холодно заметил он. — Теперь, когда я рассмотрел вас более внимательно, вижу, что ошибся, Коркоран!

Среди толпы, окружавшей эту пару, пробежал легкий шепот сожаления. Такая романтическая история — и вдруг все было испорчено. Слушатели чувствовали себя ограбленными. Но потом, в один момент, все было забыто.

— Крэкен! — сообщил кто-то. Игрок решительными шагами направлялся к столу и снова уселся на свой стул.

Теперь это был совсем другой человек. Коркоран прекрасно понимал, что перед тем, как игра прервалась, Крэкен находился на грани нервного срыва. А теперь он совершенно преобразился. Лицо пылало, глаза дерзко сверкали, весь его вид говорил о злобной решимости. Судя по запаху изо рта, этому было только одно объяснение: он подкрепил свои силы алкоголем.

«До чего же глупы эти люди! Как же можно пить, когда тебе предстоит такое ответственное и опасное дело», — думал Коркоран. И вдруг вспомнил, что отдал свой револьвер шерифу! При мысли о том, что он оказался безоружным, его охватило отчаяние и он почувствовал внезапную слабость. И снова посмотрел на своего противника. Сомнений не было: Крэкен задумал нечистую игру. Это было ясно написано на его лице.

Сдавать должен был Коркоран. Он ловко раскидывал карты, пальцы его мелькали с такой быстротой, что уследить за ними было невозможно.

Если бы только как-то избавиться от пристального взгляда этого верзилы Роланда! Но что поделаешь, все равно нужно было действовать.

Ему на помощь пришла многолетняя, тысячечасовая практика. Сдавая карты, он видел их насквозь, на три карты в глубину; те же, которые он не хотел выкладывать, он подкладывал под низ колоды, всякий раз мгновенно переворачивая ее, когда это было нужно, создавая видимость того, что все в порядке. Поверить этому было невозможно; плутовать при таких обстоятельствах, так ловко манипулировать колодой одной рукой — черная магия да и только! Но для Коркорана это был всего лишь обычный профессиональный прием.

Последняя карта упала на стол. В этот момент он увидел, что Крэкен, слегка пригнувшись и заведя руку за спину, медленно поднимается со стула, дрожа, как разъяренный, доведенный до отчаяния зверь. Коркорану, который в свою очередь встал из-за стола, не нужно было говорить, что пальцы его противника сжимают рукоятку револьвера. Впрочем, и все остальные присутствующие отлично это понимали.

— Ну вот, начинается! — выкрикнул или просто выдохнул кто-то.

И зрители невольно отпрянули назад. Те, кто стоял рядом с противниками, отскочили в сторону, чтобы не схватить шальную пулю. Впрочем, всякое движение мгновенно прекратилось: предстояло увидеть спектакль, и зрители были полны решимости досмотреть его до конца, даже если это было связано с риском для жизни. Нельзя было пропустить ни словечка из того, что будет сказано.

И вот что произошло в первые секунды, когда Коркоран поднимался со стула, зная, что в руках его пусто и в трех футах от него — смерть.