Все, что касалось прошлого, казалось ему ясным как день. Вот только одно в данный момент оставалось непонятным: почему, когда он решил окончательно помахать ручкой всему этому театру абсурда, романтичное и дерзкое видение той далекой июньской ноги словно возникло перед ним? И какая же она… Необыкновенно живая, дико соблазнительная, опьяненная жизнью и творчеством…

Пять лет назад он надеялся увидеть ее на пороге своей мастерской, два года он скитался по вечеринкам в поисках ее, но никак не ожидал, что в самый решительный день своей жизни выловит ее из кипящей Ганги.

Погрузившись в свои мысли, Кевин не заметил, что солнце близится к закату и что он умудрился выпить четыре стакана приторно-сладкого молочного чая.

Всю ночь Кевин ворочался в постели с боку на бок и заснул лишь под утро, да и то не надолго. В шесть часов его как ветром сдуло с постели, и, приняв холодный душ, он надел чистый, нарядный индийский костюм, состоящий из просторной длинной рубахи и широких брюк, затягивающихся на веревочку, покинул свою комнату и уселся прямо на пол цементного портика перед дверью гуру. Он решил ждать, пока Махараджи позовет его.

От голода, волнения и недостатка сна у него дрожали руки, кружилась голова, мысли были путаными, разорванными.

Прошел час, потом другой, но дверь комнаты гуру оставалась закрытой. Постепенно смятение в душе Кевина сменилось на безразличие.

Он сидел, свесив голову на грудь, и безмятежно дремал.

В ашрамовском храме начался утренний киртан — распевание мантр, положенных на музыку, и простых, трогательных песен преданности, — и все ученики Симхи Махараджа собрались в храме. Через час, когда киртан закончится, гуру выйдет из своей комнаты, чтобы благословить их.

Сквозь сон Кевин почувствовал, как что-то теплое опустилось на его голову. Он вздрогнул и в панике замахал руками. Потом его глаза испуганно распахнулись, и он увидел стоящего перед ним Махараджи. Гуру держал руку на его голове, заглядывал ему в глаза и приветливо улыбался. Кевин вскочил.

— Махараджи, я… — залепетал он. — Я ждал и… кажется, заснул. Извините.

Гуру усмехнулся.

— Очень хорошо.

Кевин не понял, что хорошо: то, что он ждал, или то, что заснул.

— Посвящение? — робко спросил он.

— Скоро, — коротко ответил гуру.

— Когда? — Глаза Кевина округлились.

— Сначала тебе не помешает уединиться на неделю в джунглях, — ответил Махараджи. — И она придет.

— Кто она, Махараджи? — спросил Кевин.

Гуру загадочно улыбнулся.

— Медитация.

Понятно. Махараджи хочет, чтобы он прошел последнее испытание, прежде чем принять саньясу. Как всегда, мудрость гуру потрясла Кевина. Он сложил руки у груди и с благоговением поклонился.

— Отправляйся в Нилькант, — серьезным, внушительным голосом продолжал Махараджи. — За Нилькантом в джунглях найдешь пещеру. Недалеко от пещеры будет родник. Там в медитациях и молитвах проведешь неделю. А теперь иди, собери нужные вещи и не забудь одеяло. На кухне тебе выдадут запас риса, дала и муки. Иди, и чтобы через полчаса тебя в ашраме не было.

С моими благословениями.

Махараджи жестом руки благословил его и в следующую секунду уже смотрел куда-то в сторону, будто забыв о его существовании.

Кевин поклонился и покорно удалился.

Джессика стояла на портике между Умой и Шанкаром и, с нетерпением потирая руки, ждала появления Махараджи. Портик и ступеньки перед ним были заполнены людьми самых разных национальностей: индийцами, европейцами, американцами. К удивлению Джессики, желающих увидеть святого оказалось довольно много. Но Кевина среди них почему-то не было.

Джессика время от времени искала его глазами, надеясь увидеть где-то в гуще толпы его лицо. Но тщетно.

Наконец дверь комнаты гуру медленно открылась и, в сопровождении одного из учеников, в дверном проеме появился сам святой: высокий, худощавый, облаченный в белые с кремовым оттенком ткани: одна на бедрах, другая на плечах. Люди расступились и, словно по команде, выстроились в две линии, создавая коридор для него.

Он шел медленно, слегка опираясь на руку своего помощника, и внимательно оглядывал собравшихся. Казалось, ни одно лицо не оставалось без его внимания — он видел всех. Порой он останавливался и заговаривал с кем-то, задавал вопрос, отпускал короткое замечание или шутку. То здесь, то там слышались взрывы смеха, но строгое, благородное лицо Махараджи оставалось невозмутимым и светилось спокойствием.

Наконец Махараджи приблизился к тому месту, где стояли Джессика и ее новые друзья.

Остановился, бегло глянул на Джессику и, обращаясь к Уме, спросил:

— Откуда эта девушка?

— Я из Нью-Йорка, — задорно, как школьница, выпалила Джессика.

— А как тебя зовут? — Махараджи перевел на нее взгляд и одарил улыбкой.

— Джессика Роджерс.

— Очень хорошо.

И на какой-то миг Джессика как будто отключилась: поток ослепительного, ласкового света затопил ее. Словно во сне она видела, как Махараджи о чем-то переговорил с Шанкаром.

Ее состояние как нельзя более точно соответствовало выражению «не помнить себя от счастья». Такого она никогда еще не переживала.

Когда встреча закончилась и Махараджи вернулся в свою комнату, Шанкар подошел к Джессике и сказал:

— Махараджи просил передать тебе, что ты можешь зайти к нему для личной беседы, когда люди разойдутся.

— Невероятно! — обрадовалась она. — А я как раз хотела у тебя спросить, можно ли увидеться с ним с глазу на глаз.

Когда на портике остались только они втроем, Джессика, волнуясь, постучала в дверь комнаты гуру.

— Войдите! — послышался его громкий голос.

И Джессика, обменявшись взглядом с Умой и Шанкаром, открыла дверь и вошла.

Махараджи сидел на кровати в позе лотоса и, увидев, что она растерянно остановилась у двери, жестом пригасил ее сесть на коврик напротив него. Она прошла и села.

— Голливуд, — загадочно усмехнувшись, проговорил Махараджи.

Джессика была потрясена: откуда он знает?

— Сати, — непроизвольно сорвалось с ее языка, но она тут же опомнилась: наверное, нет необходимости объяснять ему, зачем она здесь.

Он и без ее комментариев все знает. Лучше подождать, что он посоветует ей. И она обратилась в терпение и внимание.

Махараджи с минуту помолчал, а потом, словно насквозь просвечивая ее взглядом, сказал:

— Сати — идеал, который живет в каждой женщине в скрытой, не проявленной форме. Его нужно пробудить, освободить. Для того чтобы сыграть Сати, нужно стать ею. А чтобы стать Сати, необходимо благословение ее возлюбленного мужа, бога Шивы. — Махараджи сделал паузу. Джессика терпеливо ждала продолжения его слов.

— Недалеко от Ришикеша находится святое место под названием Нилькант, — продолжал Махараджи. — В окрестностях Нильканта, в джунглях растет дерево вильва. Ты должна отправиться туда, отыскать это дерево и принести мне его плод. Он похож на большое зеленое яблоко. Я совершу ритуал с подношением плода вильва богу Шиве, и так ты получишь его благословение.

Такого поворота событий Джессика никак не ожидала. Ей казалось, что она попала в сказку. Гуру посылает ее в лес на поиски какого-то сакрального плода, необходимого для совершения ритуала богу Шиве. Не зря режиссер Морган Холидей предупреждал ее, что Индия — это страна, где реальность переплетается с мифом, где сказка становится былью. Она только второй день в этой стране и уже имеет возможность в этом убедиться. Интересно, что будет дальше? Ей не терпелось поскорее приступить к действиям.

— Значит, я сегодня могу туда отправиться? — спросила она.

— Да. Пообедай в ашраме и ступай с моими благословениями.

— Спасибо, — тихо сказала она и встала.

Махараджи поднял руку и благословил ее.

Она попятилась к двери и вышла.

За обедом Ума и Шанкар объяснили Джессике, что до Нильканта она сможет доехать на джипе. Стоянка джипов находится на другой стороне реки, за храмом, и они регулярно возят туда паломников. На поездку у нее уйдет всего полчаса, и, прибыв в Нилькант, она без труда найдет тропу, ведущую в джунгли.

Они рассказали ей, что Нилькант — это легендарное место паломничества, где, по преданию, Шива провел в глубокой медитации тысячу лет. С его названием связана легенда о добыче амриты — напитка бессмертия;

Когда боги пахтали океан, в надежде добыть из него амриту, на поверхности океана сперва появился яд, грозящий уничтожить все живое.

Растерянные боги не знали, что делать, и тогда им на помощь явился Шива — всемогущий йог и аскет. В благородном порыве спасти жизнь на Земле, Шива, не раздумывая, собрал яд в сосуд и выпил его. Завидев это, его жена Парвати бросилась к возлюбленному мужу и крепко перехватила руками его горло, не давая яду проникнуть внутрь тела. Яд застрял в горле Шивы, в результате чего его лицо и шея посинели. После этого Шива и Парвати отправились на Гангу, и священные воды реки помогли Шиве очиститься от отравления. Шива не хотел сразу покидать эти края. Он поднялся чуть выше в горы, нашел укромную, узкую лощину среди джунглей и на тысячу лет погрузился в божественный транс. Покинутой Парвати пришлось выстроить себе хижину в джунглях неподалеку от мужа и провести целую вечность в ожидании. Так на месте, освященном присутствием великого йога, появился храм, а само место получило название Нилькант, что на санскрите означает «Синяя Шея».

Джессика, раскрыв рот, выслушала легенду.

— Мне не понятно только одно, — сказала она задумчиво, — как Шива мог погрузиться в божественный транс, совершенно не заботясь о том, что будет с его преданной супругой? Как он мог так безжалостно бросить ее?

Ума и Шанкар переглянулись и рассмеялись.

— Милая Джессика, этот суровый аскет проделывал подобные штуки неоднократно, — сказала Ума. — Шива всегда изображен с закрытыми глазами. Он поручал своей жене заботиться о сотворенном мире, а сам возносился к вершинам духа. Но дело в том, что Парвати, она же Сати и Ума, является частью его самого, его творческим проявлением. Кому, если не ей, он мог поручить заботу о мире?

— И все-таки я считаю, что супруги должны вместе заботиться о своем детище. А то что же получается? Он создал мир, а она должна беречь и поддерживать его? Это нечестно. Я бы не стала ждать, пока он выйдет из очередного тысячелетнего транса. Я нашла бы способ вернуть его к ответственности, — горячо возмутилась Джессика.

— Парвати тоже неоднократно это делала.

Иногда ей это удавалось, иногда нет. Но она была необыкновенно изобретательна, — с усмешкой сказал Шанкар. — Томясь от страсти по возлюбленному, она однажды даже послала к нему бога любви Каму, который вторгся в сознание Шивы видениями плотской любви. И знаешь, что Шива с ним, сделал? Он испепелил его пламенем своего третьего глаза!

— Бедная Парвати, — с откровенным сочувствием сказала Джессика. — Это так несправедливо.

— Однажды она даже хотела разрушить мир, потому что человечество в ту эпоху необратимо погрязло в грехах и пороках. Вооружившись топором, она стала безжалостно рубить головы грешников. В этом проявлении она известна как Кали. В исступлении Кали чуть было не прикончила своего собственного любимого супруга. Она наступила ногой на его грудь, готовясь снести ему голову, но поток сострадания, хлынувший из сердца Шивы, заставил ее пробудиться и прекратить резню. Так она снова вернулась к своим обязанностям терпеливой, сострадательной, любящей матери мира.

— Подозреваю, что она до сих пор продолжает пытаться вытащить Шиву из транса, — сказала Джессика и тяжело вздохнула. — Черт, ну и мужчину она выбрала себе в мужья! И стоило стремиться к нему столько жизней?

Шанкар и Ума снова переглянулись.

— По сути, в своем первичном проявлении божественная мать, или Шакти, — это энергия, спящая в основании позвоночника, — пояснил Шанкар. — Пробуждаясь, она начинает двигаться вверх и постепенно очищает нас от всего, что мы накопили за множество предыдущих жизней: впечатлений, идей, предубеждений. Она стремится вверх, потому что хочет встретиться с Шивой, соединиться с ним. Шива — это вселенское сознание, а Шакти — его проводник, контакт с миром.

Джессика закусила губу.

— Теперь понятно, почему Махараджи сказал, что Сати живет в каждой женщине, но только в большинстве из нас она спит.

— Сати живет не только в женщине, но и в мужчине. Шива и Шакти — не мужчина и женщина, они — силы вселенной, ее составная суть.

Но для удобства нашего восприятия мудрецы древности наделили их полом и облекли в образы, доступные нам. Вот почему в индуизме такой богатый и разнообразный пантеон божеств.

— Ну, ребята, честно говоря, я не ожидала, что получу такую глубокую, исчерпывающую информацию. Огромное вам спасибо. Мне теперь осталось переварить все это как следует в своей голове, — сказала Джессика и тут же неожиданно добавила:

— Кстати, а почему сегодня не было видно Кевина? Неужели он тоже застрял в божественном трансе и не захотел оттуда выбираться даже для того, чтобы встретиться со своим гуру?

— Я думаю, что и ему нужна Парвати, которая привела бы его в чувства, — ответила, рассмеявшись, Ума.

Но Джессике было не смешно.

После обеда она попрощалась со своими друзьями и поспешила в ашрам, где снимала комнату, чтобы переодеться и взять кое-какие вещи, которые могут понадобиться ей в походе.

Усевшись на кровать в своей комнате, она достала из рюкзака маленький перочинный ножик и теплую шерстяную шаль, которую купила в Дели, пробежавшись по торговому центру на Коннот-плейс. Потом взяла с полки зубную щетку, пасту и мыло, сняла с крючка небольшое полотенце. Пожалуй, все это пригодится ей на тот случай, если ей вдруг придется заночевать в Нильканте. Поиски плода вельва могут затянуться до завтра. Ума и Шанкар сказали, что в Нильканте есть нечто вроде постоялого двора для паломников, где она сможет при необходимости остановиться на ночь.

Джессика уложила вещи в свою тряпичную сумку, потом сняла платье и надела джинсы и футболку. Надела на голову широкополую шляпу, сунула в кармашек сумки очки. Нужно еще купить бутылку минералки, вспомнила она в последнюю минуту. Не забыть бы…

5

Дорога до Нильканта тянулась сначала вдоль Ганги, а потом свернула и, изгибаясь между холмами, пошла вверх. Вместе с Джессикой в джипе тряслось около десятка индийских паломников — женщин, мужчин, детей. Мужчины и дети, выпучив глаза и раскрыв рты, глазели на ее, как на новую монету. Женщины поглядывали робко и тепло улыбались. Некий смельчак даже попытался завести с ней беседу на плохом английском.

— Из какая страна? — важно спросил он.

— Из Америка, — ответила Джессика.

Смельчак окинул гордым взглядом остальных пассажиров, и по джипу прокатился благоговейный шепот. Рты раскрылись еще шире, и Джессика, глядя на них, едва не расхохоталась.

— Как зовут? — продолжал смельчак, снова вперившись в нее глазами.

— Джессика.

— Хорошее имя, — одобрил он и покачал головой.

Пассажиры дружно переглянулись, и каждый на свой лад повторил ее имя.

— А как зовут вас? — спросила Джессика.

— Субхаш.

— Тоже хорошее имя. — Джессика улыбнулась.

— Вам нравится Индия? — снова спросил он, еще больше расхрабрившись.

— Очень.

Головы остальных попутчиков, внимательно слушавших диалог, удовлетворенно закачались.