– Как! латыни, Эвклиду и подобным вещам? – сказал Том.

– Да, – сказал Филипп, оставя свой карандаш и опершись головою на руку, между тем, как Том подперся на обоих локтях и смотрел с возраставшим удивлением на собаку и на осла.

– И вам это все равно? – сказал Том с большим любопытством.

– Да я хочу знать все, что другие знают. Тогда я могу учиться тому, что мне нравится?

– Не могу придумать, к чему это учатся по латыни, – сказал Том: – пользы от этого нет никакой.

– Она входит в состав образование джентльмена, – сказал Филипп. – Все джентльмены учатся одному и тому же.

– Как, вы думаете, сэр Джон Крэк, хозяин псовой охоты, знает по-латыни? – сказал Том, который часто думал, что ему было бы приятно походить на сэра Джона Крэка.

– Конечно он учился ей, когда был мальчиком, – сказал Филипп. Но, я полагаю, он ее забыл.

– О! так и я могу это сделать, – сказал Том, без всякого намерение острить, но с тайным удовольствием, что латынь ему не помешает быть похожим на сэра Джона Крэка. – Только вы должны ее помнить, как вы в школе, а не то придется учить столько лишних строчек из Стакера. Мистер Стеллинг спуска не дает – знали ли вы это? Он так вспудрит, если вы скажите пат вместо jam… на одной букве не даст ошибиться – я вам это говорю.

– О! я этого не боюсь, – сказал Филипп, едва удерживаясь от хохота: – я помню хорошо вещи. И потом есть уроки, которые мне особенно нравятся. Я так люблю греческую историю и все, что относится до греков. Хотел бы я быть греком и сражаться с персами, а потом возвратиться домой и писать трагедии, или чтоб меня все слушали за мою мудрость, как Сократа, и потом умереть достойною смертью.

(Филипп, вы видите, хотел произвести впечатление на хорошо-сложенного варвара своим умственным превосходством).

– Как, разве греки были великие воители? – сказал Том, которому просиял новый свет в этом направлении. Есть ли в греческой истории что-нибудь подобное Давиду, Голиафу и Сампсону? Это единственные места, которые я люблю в истории иудеев.

– О, какие удивительные рассказы в этом роде существуют про греков про героев давних времен, которые, подобно Сампсону убивали диких зверей! И в Одиссее – это удивительная поэма – есть гигант чудеснее Голиафа – Полифем, у которого был один глаз посредине лба; а Улисс, маленький человек, но очень умный и хитрый, взял горевшую сосну да и воткнул ее в этот глаз и заставил его реветь, как тысяча быков.

– Что за веселье! – сказал Том, отпрыгнув от стола и перескакивая с ноги на ногу, – Послушайте, ведь вы можете пересказать мне все эти истории? Вы знаете, ведь, я по-гречески не стану учиться… а как буду? прибавил он в внезапной тревоге… Что, каждый джентльмен учится по-гречески?… Не заставит ли меня мистер Стеллинг, как вы думаете?

– Не думаю, едва ли, – сказал Филипп. – Да вы можете прочесть все эти истории, не зная по-гречески: они у меня все по-английски.

– Да я-то небольшой охотник читать; я бы хотел лучше, чтоб вы мне рассказали их… но, знаете, только про войну. Сестра Магги мне всегда рассказывает истории, да только такие глупые. Много знаете вы историй про войну?

– О, да! – сказал Филипп: – бездну, и не про одних греков. Я могу нам рассказать про Ричарда Львиное Сердце и Саладдина, про Уильяма Уаласса, Роберта Брюса, Джемса Дугласа – конца нет!

– Вы старше меня? – спросил Том.

– Сколько вам лет? Мне пятнадцать.

– Мне наступит только четырнадцатый, – сказал Том. Но у Якобса я бивал всех товарищей; я был там прежде, нежели поступил сюда. И всех лучше я играл в чехарду. Да если бы мистер Стеллинг отпустил нас удить! Я бы показал вам, как удят рыбу. Ведь вы также могли бы удить – не правда ли? Знаете, тут надобно только стоять или сидеть спокойно.

Том в свою очередь хотел показать свое преимущество. Этот горбун не должен себе представлять, что, зная только войну по книгам, он мог сравниться с Теливером, который был на деле воинственным героем. Филипп смутился при этом замечании о его неспособности к играм и – отвечал почти сердито:

– Терпеть не могу удить рыбу. Мне кажется, люди, сидящие целые часы и следящие за удою, похожи на дураков.

– А этого вы не скажите, как они вам вытащат жирного леща – в том я вас могу уверить, – сказал Том, который в свою жизнь не поймал ничего жирного, но которого воображение било теперь разогрето его ревностным заступничеством за честь рыбной ловли. Сын Уокима очевидно имел свою неприятную сторону и его должно было держать в решпекте. По счастью, их теперь позвали обедать, и Филипп не имел возможности развивать далее свой ложный взгляд на рыбную ловлю… Но Том – сказал про себя, что этого и должно было ожидать от горбуна.

ГЛАВА IV

Юная идея

Переходы чувств в том первом разговоре Тома с Филиппом обозначали и дальнейшие отношение между ними в продолжение нескольких недель. Том никогда совершенно не позабывал, что Филипп, как сын мошенника, был его естественным врагом, и не мог также совершенно победить отвращение к его безобразию. Он крепко держался раз полученных им впечатлений; и внешность представлялась ему всегда в одинаковом свете, как при первом взгляде, что всегда бывает с людьми, у которых впечатлительность господствует над мыслью. Но невозможно было не находить удовольствия в сообществе Филиппа, когда он бывал в хорошем расположении духа: он так хорошо помогал в латинских упражнениях, которые казались Тому совершенною загадкою, только наудачу отгадываемою, и он умел рассказывать такие чудесные истории про Уинда, например, и других героев, особенно-уважаемых Томом за их тяжелые удары. О Саладдине он не имел высокого мнения; он мог, Конечно, своею саблею разрубать подушку пополам; но что за польза рубить подушки? Это была глупая история, и он не хотел слышать ее вторично. Но когда Роберт Гэрнес на своем черном пони подымался на стременах и разбивал своим топором шлем и через слишком рьяного рыцаря Банакберна, Том приходил в восторг от симпатии; и если б ему тут попался кокосовый орех, Том непременно разбил бы его кочергою. Филипп, когда он бывал в особенно-счастливом расположении духа, тешил Тома, передавая весь гром и жар битвы с самыми красноречивыми эпитетами и сравнениями. Но это счастливое расположение находило редко и бывало непродолжительно. Раздражительность, слегка обнаружившаяся у него при первом свидании, была признаком нервного расстройства, постоянно-возвращавшегося, и которое было отчасти следствием горького сознание своего безобразия. Когда находила на него эта раздражительность, каждый посторонний взгляд, ему представлялось, был полон или оскорбительного сожаление или отвращение, едва сдерживаемого, или, по крайней мере, это был равнодушный взгляд; а Филипп чувствовал равнодушие, как дитя юга чувствует холодный воздух северной весны. Неуместные услуги бедного Тома, когда они гуляли вместе, возбуждали в нем гнев против этого добродушного мальчика и его спокойные, печальные взоры вдруг загорались злобным негодованием. Неудивительно, что Том по-прежнему подозревал горбуна.

Но искусство рисование, приобретенное Филиппом самоучкою, было новою связью между ними. Том, к своему неудовольствию, нашел, что новый учитель заставлял его рисовать, вместо собак и ослов, ручейки, сельские мостики и развалины, с мягкою, лоснящеюся поверхностью от свинцового карандаша, которая вам указывала, будто вся природа была атласная; увлечение живописностью пейзажа оставалось пока неразвитым в Томе: не удивительно, поэтому, что произведение мистера Гудрича казались ему очень неинтересным родом искусства. Мистер Теливер, имевший неопределенное намерение приискать для Тома какое-нибудь занятие, в которое бы входило рисованье планов и карт, жаловался мистеру Райлэ, когда он встретился с ним в Медпорте, что Тома этому не учат, и обязательный советник дал ему идею, чтоб Том брал уроки рисованья. Мистер Теливер не должен был жаловаться на лишние расходы: если Том будет хорошим рисовальщиком, то он может приложить свое искусство ко всякой цели. Итак было приказано, чтоб Том брал уроки в рисовании; и кого ж мог выбрать мистер Стеллинг учителем, как не мистера Гудрича, который считался первым мастером своего дела в расстоянии двенадцати миль около Кингс-Лартона? Том, под его руководством, выучился заострять необыкновенно-тонко свои карандаши и рисовать ландшафты в общих чертах, которые, без сомнение, вследствие узкого направление его ума, искавшего только подробностей, он находил чрезвычайно-скучными.

Как бы то ни было, и при таком воспитании Том сделал заметные успехи.

Например, он держал себя гораздо-лучше, и в этом отношений он был обязал отчасти мистеру Паультеру, деревенскому школьному учителю, которому, как старому воину, участвовавшему в испанской войне, было поручено выправить Тома. Мистер Паультер, по мнению всех собеседников в «Черном Лебеде», некогда вселял ужас в сердца всех французов; но теперь его личность была вовсе не ужасна. Он весь высох и по утрам обыкновенно дрожал – не от старости, а от чрезвычайной испорченности кинг-лортонских мальчишек, которую он выдерживал с твердостью только при помощи джина. Все-таки Он ходил прямо, по-военному; платье его было тщательно вычищено, панталоны туго подтянуты, и по середам и субботам, после обеда, когда они являлся к Тому, он был всегда вдохновен прежними воспоминаниями и джином, что придавало ему особенно-одушевленный вид. Выправка всегда перемежалась эпизодами из жизни военной, интересовавшими Тома гораздо более, нежели рассказы Филиппа, заимствованные из Илиады: в Илиаде нет пушек и, кроме того, его очень огорчило, когда он узнал, что Гектор и Ахиллес, может быть, никогда не существовали. Но герцог Веллингтон был жив действительно, и Бони (Бонапарт.) недавно только что умер: воспоминание мистера Паультера о войне испанской нельзя было, следственно; заподозрить в баснословии. Мистер Паультер, очевидно, играл замечательную роль в сражений под Талавера и наводил с своим полком особенный страх на неприятеля. После обеда, когда память его бывала разогрета более обыкновенного, он припоминал, что герцог Веллингтон выражал особенное уважение к этому храброму Паультеру (разумеется, он делал это потихоньку, чтоб не возбудить зависти). Самый доктор, лечивший его в гошпитале от ран, глубоко сознавал превосходство мяса мистера Паультера; другое мясо никогда не зажило бы в такое короткое время. О других предметах, относящихся до знаменитой войны, но не касавшихся его личности, мистер Паультер выражался гораздо-осторожнее, чтоб не придать особенного веса своим авторитетам, каким-нибудь отдельным фактам военной истории. Люди, знавшие, что происходило под Бадайозом, особенно были предметом безмолвного сожаление для мистера Паультера; он желал бы, чтоб лошадь переехала через такого болтуна и выбила из него копытом последнее дыхание, как это случилось с ним: пусть тогда он попробует бахвалить про осаду Бадайоза! Том случайно раздражал своего наставника своими расспросами о военных делах, не входивших в круг личного опыта мистера Паультера.

– А генерал Уольф, мистер Паультер, знаменитый был он воин? – сказал Том, представлявший себе, что все герои, прославленные на вывесках кабаков, участвовали в войне против Бони.

– Вовсе нет, – сказал мистер Паультер презрительно. – Голову вверх! прибавил он тоном строгой команды, которая особенно приводила в восторг Тома, чувствовавшего, как будто целый полк соединялся в его лице.

– Нет, нет! – продолжал мистер Паультер, остановив на минуту ученье: – лучше уж и не говорите мне про Уольфи. Ну, что он сделал? Только умер от своей раны: неважный подвиг, по моему мнению. Всякий другой умер бы от ран, которые я получил. Одна из моих палашных ран покончила бы разом такого молодца, как генерал Уольф.

– Мистер Паультер, – говаривал Том, при всяком намеке на палаш: – если б вы принесли ваш палаш и показали, как им действовать!

Долгое время мистер Паультер только покачивал головою с многозначительным видом на эту просьбу и улыбался, подобно Юпитеру, когда Семела докучала ему своим слишком честолюбивым требованием; но в одно после обеда сильный дождь задержал его долее обыкновенного в «Черном Лебеде», и он принес палаш, так только, показать Тому.

– И это тот самый палаш, с которым вы действительно дрались во всех сражениях, мистер Паультер? – сказал Том, ощупывая эфес. – Срубил ли он когда-нибудь голову французу?

– Не одну, а три, пожалуй, если б французы были о трех головах.

– Но у вас, кроме того, есть еще ружье со штыком? – сказал Том. – Я лучше люблю ружье и штык: вы с ним сперва можете застрелить человека и потом приколоть его. Паф! пс-с-с-! и Том сделал необходимое движение, чтоб показать и спуск курка и прикол штыком.

– А, да палаш самая нужная вещь, когда дело пошло на рукопашную, – сказал мастер Паультер, невольно разделяя энтузиазм Тома и внезапно обнажая палаш, так что Том отскочил назад с поразительною быстротою.

– О! мистер Паультер, если вы начнете ученье, – сказал Том, стыдясь немного, что он не устоял, как подобало англичанину: – позвольте мне позвать Филиппа: я знаю, ему будет приятно на вас посмотреть.

– Как, этому горбуну? – сказал мистер Паультер презрительно. – Что за польза ему смотреть?

– О! да он много знает про войну, – сказал Том: – и как прежде дрались с луками и стрелами, и топорами.

– Пусть же он придет. Я ему покажу здесь кой-что почище стрел, – сказал мистер Паультер, прокашливая и вытягиваясь.

Том побежал за Филиппом, который в это после обеда занимался музыкою в гостиной, напевая про себя разные арийки. Он был необыкновенно счастлив, сидя за фортепьяно, на высоком табурете, откинув голову назад, с глазами, устремленными на противоположный карниз, и фантазировал на мотив арии, ему особенно-понравившийся.

– Поди сюда, Филипп, – сказал Том, врываясь в комнату. – Ну, полно реветь ла-ла-ла, пойдем посмотреть на старого Паультера, как он делает палашные приемы в сарае!

Такая неприятная помеха, далеко негармонический крик Тома, перервавший напевы, в которых выливалась вся душа и тело Филиппа, были достаточны, чтоб вывести его из терпение, если б даже здесь шло дело и не о Паультере. Том, искавший только предлога, чтоб мистер Паультер не заподозрил его в трусости, побежал позвать Филиппа, зная, что тому было неприятно даже слышать про выправку. Никогда он не сделал бы такого необдуманного поступка, если б к тому не побудила его личная гордость.

Филипп задрожал, когда его музыка была прервана таким образом. Потом, покраснев, он – сказал с сердцем:

– Убирайся, косолапый дуралей! Ну, что реветь на меня? Только с ломовою лошадью и пристало тебе говорить!

Он еще в первый раз рассердил так Филиппа; но и Тома никогда еще так не огорошивали подобною бранью, которая была для него очень хорошо понятна.

– Я говорю с людьми и почище тебя, бездушный бесенок! – сказал Том, мгновенно разгорячившись. – Вы знаете хорошо, я вас не трону пальцем, потому что вы не лучше девочки. Но я сын честного человека, а ваш отец мошенник – все говорят это.

Том выскочил из комнаты и хлопнул дверью, совершенно забывшись от гнева; потому что хлопать дверьми под носом у мистрис Стеллинг, которая, вероятно, была недалеко, было страшным преступлением, и за него пришлось бы Тому выучить по крайней мере двадцать лишних строчек из Виргилия. Действительно, эта леди вышла сейчас же из своей комнаты, удивляясь шуму и прекращению музыки Филиппа, которого она нашла в углу, на скамеечке в горьких слезах.

– Что это такое Уоким? Что это за шум? Кто хлопнул дверью?

Филипп поднял глаза и поспешно осушил слезы.

– Теливер здесь был и звал меня с собою.

– Отчего ж вы в таком горе? – сказала мистрис Стеллинг.

Филипп не был ее фаворитом, потому что он был менее обязателен нежели Том, который разным образом услуживал ей. Но отец Филиппа платил более, нежели мистер Теливер, и ей хотелось теперь дать ему почувствовать, что она была теперь очень добра. Филипп, однако ж, встретил ее расположение как улитка, которую ласками приглашают показаться из своей раковины. Мистрис Стеллинг не была любезною, нежною женщиною; платье на ней сидело очень хорошо; талья была как облитая и, она приглаживала свои локоны с необыкновенно-деловым видом, спрашивая о вашем здоровье. Без сомнения, эти вещи обладают большею силою в обществе; но только это не сила любви, а всякою другого силою невозможно было привлечь Филиппа.

– У меня опять поднялась зубная боль, – сказал он ей в ответ на ее вопрос: – и расстроила меня.

Действительно это случилось раз, и Филипп был рад, что вспомнил об этом – такая оговорка явилась как вдохновение. Ему оставалось поблагодарить за одеколон, отказаться от креозота; но это было нетрудно.

Между тем Том, в первый раз еще пустивший такую отправленную стрелу в сердце Филиппа, возвратился в сарай, где он нашел мистера Паультера, выкидывавшего различные приемы палашом, на удивление одним крысам. Но мистер Паультер сам по себе был целый легион и восхищался собою, Конечно, более, нежели целая армия зрителей. Он не – заметил возвращение Тома, так он был поглощен различными ударами, финтами и парированием и Том, потрухивая, однако ж, слегка строгого взгляда мистера Паультера и голодного палаша, по-видимому, так алкавшего разрубить что-нибудь посущественнее воздуха, восхищался зрелищем, по возможности издалека. Только когда мистер Паультер кончил и отер испарину на лбу, Том почувствовал всю прелесть палатных приемов и попросил их повторить.

– Мистер Паультер, – сказал Том, когда палаш был окончательно вложен в ножны: – одолжите мне на время вашего палаша.

– Нет, нет, молодой человек! – сказал мистер Паультер, покачивая головою решительно: – вы еще себе наделаете с ним беды.

– Нет, право, не наделаю, право, я буду с ним осторожен и не наделаю себе никакого вреда. Я не стану часто вынимать из ножен; я только буду откладывать им на плечо – вот и все.

– Нет, нет! – сказал мистер Паультер, собираясь идти. – Что – сказал мистер Стеллинг?

– Сделайте одолжение, мистер Паультер, я вам дам пять шиллингов, если вы оставите мне палаш на неделю. Посмотрите сюда! – сказал Том, вынимая привлекательную серебряную монету. Молодой щенок, верно, рассчитал он действие, как будто он был глубоким психологом.

– Ну, – сказал мистер Паультер, с важностью: – только, знаете, держите его так, чтоб не видели.

– О, да! я его спрячу под кровать, – сказал Том с жаром: – или в моем большом сундуке.

– И дайте-ка мне посмотреть, можете ли вы его обнажить не обрезавшись.

Этот процесс был повторен несколько раз; а мистер Паультер теперь чувствовал, что он поступил с совершенною добросовестностью и сказал:

– Ну, мистер Теливер, я возьму эти пять шиллингов, только чтоб увериться, что вы себе не сделаете никакого вреда палашом.

– О, нет, мистер Паультер, – сказал Том, с наслаждением и, подавая ему монету, схватился за палаш, который, ему казалось, мог бы быть полегче.

– Но если мистер Стеллинг поймает вас с ним? – сказал мистер Паультер, запрятывая пока деньги в карман.

– О! по субботам после обеда он всегда сидит наверху, в своем кабинете, – сказал Том, который не любил скрытничать, но не пренебрегал, однако ж, маленькою хитростью в деле достойном.

Итак он унес палаш с торжеством в свою спальню, не без страха, однако ж, чтоб не попасться на встречу мистеру или мистрис Стеллинг, и спрятал, после некоторого размышление, в чулане, за платьем. Он заснул в эту ночь с мыслью, как удивит он им Магги, когда она приедет, как он привяжет его к себе красным шарфом и станет уверять ее, будто это его собственный палаш и что он намерен идти в солдаты. Только одна Магги могла быть так глупа, чтоб ему поверить, или кому бы он осмелился объявить, что у него был палаш; а Магги действительно должна была приехать на следующей неделе повидаться с Томом, до своего поступление в пансион, вместе с Люси.

Если тринадцатилетний мальчик вам покажется чересчур ребенком, то вы, должно быть необыкновенно какой благоразумный человек, который посвятил себя призванью гражданскому, требующему более кроткого, нежели грозного вида, и никогда не остановился в воинственную позицию, не хмурил бровей перед зеркалом. Сомнительно, чтоб наша армия могла существовать, если б между нами ре было миролюбивым людей, которым приятно представляться воинами. Война, как и все театральные зрелища, могла бы прекратиться за недостатком публики.

ГЛАВА V

Второе посещение Магги

Последний разрыв между двумя мальчиками тянулся долго, и некоторое время они обменивались словами только в крайней необходимости. По естественной антипатии характеров, переход от нерасположение к ненависти очень легок; у Филиппа он, по-видимому, начался: в его характере не было злости, но была раздражительность, которая особенно могла развить чувства отвращение. Быку зубы даны – мы можем повторить, следуя авторитету великого классика – не как орудие для наблюдения; а Том был мальчик совершенно бычьей породы, который, как бык, бросался на многие нежные предметы; но он коснулся самой деликатной струны Филиппа и причинил ему жестокую боль, как будто он принял все средства с редкою аккуратностью и ядовитою злобою, он не видал повода, почему они не могли сойтись после этой ссоры, как они делали это несколько раз прежде, как будто между ними ничего не было, хотя он никогда еще не говорил Филиппу, что отец его был мошенник. Эта идее так проникала все его отношение к своему товарищу, которого он не мог ни любить, ни ненавидеть, что одно высказывание ее не могло для него делать такой эпохи, как для Филиппа, и он имел полное право ее высказать, когда Филипп распетушился и начал браниться. Но заметя, что его первые предложение дружбы были не приняты, он изменил свое обращение с Филиппом и решился не говорить с ним ни о рисовании, ни об уроках. Они были вежливы друг к другу, сколько это было необходимо, чтоб скрыть свою вражду от мистера Стеллинга, который покончил бы это дурачество особенною силою.

Когда Магги приехала, она с возраставшим интересом смотрела на нового соученика, хотя он и был сын злого адвоката Уокима, так раздосадовавшего ее отца. Она приехала в классное время и села, пока Филипп проходил свои уроки с мистером Стеллингом. Том, несколько недель назад, передал ей, что Филипп знает бездну историй, не таких глупых, как ее рассказы; и она убедилась теперь своим собственным наблюдением, что он должен быть действительно способен. Она надеялась, что он найдет также и ее способною, когда она станет говорить с ним. Магги, кроме того, чувствовала особенную нежность к изуродованным предметам; она любила особенно ягнят-кривошеек, потому что, ей казалось, ягнята, правильно-сложенные, не так обращают внимание на ласки, и она любила ласкать преимущественно тех, кому ее ласки были приятны. Она очень любила Тома; но часто она желала, чтоб Том более дорожил ее любовью.

– Филипп Уоким, я думаю, Том, сколько мне кажется, добрый мальчик, – сказала она, когда они вышли вместе из классной комнаты в сад, провести там время, оставшееся до обеда. Ты хорошо знаешь, ему нельзя было выбирать себе отца; а я часто читала, что очень злые люди имели хороших сыновей, и наоборот, у очень добрых людей бывали худые дети. И если Филипп добр, то, я полагаю, тем более мы должны сожалеть о нем, что отец у него нехороший человек. Ты любишь его – не правда ли?

– О, он такой чудак! – сказал Том отрывисто: – и он сердится на меня, как только можно, за то, что я ему сказал, что отец его мошенник. И я имел право сказать ему это, потому что это правда, и он первый начал ругаться. Но побудьте здесь одни на минуту, Магги: мне нужно пойти наверх.

– Разве я не могу пойти с тобою? – сказала Магги, которой и в первый день свидание приходилось любить только одну тень Тома.

– Нет, я тебе после расскажу, что это такое у меня там, – сказал Том, убегая прочь.

После обеда мальчики были в классной комнате и приготавливали завтрашние уроки, чтоб иметь свободный вечер в честь приезда Магги. Том сидел за своею латинскою грамматикой; безмолвно шевеля губами, как ревностный, но нетерпеливый католик, повторявший свои «Отче наш»; Филипп на другом конце комнаты работал над двумя какими-то томами с видом удовлетворенного прилежание, возбуждавшего любопытство Магги; вовсе не было похоже, чтоб он учил свои уроки. Она сидела на маленьком табурете почти посредине между двумя мальчиками, наблюдая то одного, то другого; и Филипп, взглянув из-за своей книги на камин, встретил пару ее любопытных глаз, устремленных на него. Он подумал: «сестра Теливера хорошая девочка, вовсе непохожая на своего брата», и ему очень хотелось иметь маленькую сестру. Ему пришло в голову, отчего это темные глаза Магги напоминали ему принцесс, превращаемых в животных?… Я думаю, потому, что эти глаза были исполнены неудовлетворенной любви.

– Послушай, Магги, – сказал наконец Том, закрывая книги и укладывая их с энергиею и решительностью совершенного мастера в этом деле: – я кончил мои уроки, пойдем теперь со мною наверх.

– Что это такое? – сказала Магги, когда они были за дверью. Легкое подозрение промелькнуло у нее в голове, когда она вспомнила, что Том уже ходил прежде наверх. – Не думаешь ли ты сыграть со мною какой-нибудь штуки?

– Нет, нет, Магги! – сказал Том необыкновенно-ласковым тоном: – тебе будет так приятно это видеть.

Он обнял ее рукою около шеи; она обняла его за талью, и таким образом они отправились наверх.

– Послушай, знаешь, только не говори этого никому, – сказал Том: – а то зададут мне пятьдесят лишних строчек.

– А что, живая это штука? – спросила Магги, которая воображала теперь, что Том держал потихоньку куницу.

– О, я тебе, не скажу! – отвечал он. – Теперь ступай в тот угол и закрой лицо, пока я его не достану, прибавил он, запирая за собою дверь спальни. Я скажу тебе, когда обернуться; только, знаешь, не кричать!

– Я закричу, если ты меня испугаешь, – сказала Магги, принимая теперь более серьезный вид.

– Бояться тут нечего, дурочка, – сказал Том. – Поди и закрой лицо и помни: не смотреть!

– Конечно, я не стану подсматривать, – сказала Магги с негодованием и уткнула свое лицо в подушку, как девочка строгой честности.

Но Том осторожно поглядел вокруг, подойдя к чулану; потом зашел в него и почти закрыл дверь. Магги оставалась в своем положении уже не по одному принципу, а потому, что она забыла, в своей мечтательности, где она находилась, и мысли ее были совершенно заняты бедным изуродованным мальчиком, который был так способен, когда Том закричал:

– Ну, пора, Магги!

Только долгое размышление и хорошо-обдуманное расположение эффектов помогли Тому состроить их себе такую фигуру, которая представилась теперь Магги. Недовольный своею мирною физиономиею, которая с слабым намеком на брови, милыми голубо-серыми глазами и розовыми пухлыми щеками, вовсе не была страшною, как он себе ни хмурился; он прибегнул к жженой пробке, как к неизменному источнику ужасного, и провел себе пару черных бровей, сходившися самым удовлетворительным образом над его носом, и вычернил ею под тон свой подбородок. Вокруг суконной фуражки он навертел красный платок, наподобие чалмы, и перекинул через плечо красный шарфе. Эта красная масса, грозно-нахмуренное чело и решительность, с которою он держал палаш, опустив конец его к полу, придавали ему совершенно-свирепый и кровожадный вид.

Магги посмотрела на минуту, как ошалелая, и Том сильно наслаждался этим моментом; но потом она захохотала, захлопала в ладони и – сказала:

– О, Том! ты совершенная Синяя Борода, как представляли в балагане.

Очевидно, она не была достаточно поражена видом палаша: палаш не был обнажен. Чувство ужасного должно быть сильнее впечатлено на ее ветреный умишко; и Том подготовил окончательный эффект. Нахмурившись еще сильнее, он (осторожно) вынул палаш из ножен и вытянул его против Магги.

– О, Том, пожалуйста, перестань! – воскликнула Магги с ужасом, отскакивая от него в противоположный угол. – Право я закричу! перестань! Зачем это я пришла наверх!

На уголках рта у Тома показалась теперь улыбка самодовольствия, которую вдруг сдержала суровость великого воина. Медленно, чтоб не наделать шуму, он опустил ножны на пол и потом – сказал строго:

– Я герцог Уэллингтон! Марш! и притопнул правою ногою, устремив палаш все еще против Магги, которая, дрожа, с слезами на глазах, взлезла на кровать, чтоб быть подальше от него.

Том, совершенно-счастливый, найдя себе зрителя своих воинственных подвигов даже в лице Магги, продолжал со всею силою выделывать все приемы, как этого должно было ожидать от герцога Уэллингтона.