Помоги проекту - поделись книгой:
Когда отца перевели сюда начальником береговой пограничной заставы, мне еще не было полных девяти лет. Толе было три, а младший брат только что родился. Насколько помню, отец был честный и простой человек. Часто к нам заходила соседка тетя Анна. Ее муж дядя Крист в погожие дни брал нас с собою в море. Он рассказывал нам о своей матросской жизни на паруснике, о брате Фрице, латышском красном стрелке, которого немцы расстреляли в девятнадцатом году, научил обращаться с веслами, чинить сети. Тетушка Анна нас тоже не баловала, она относилась к нам так же, как к своему Иманту. Мы вместе с ним пилили дрова, и после этого молоко с медом казалось особенно вкусным.
Началась война. Мы стали проводить у тетушки Анны всю неделю, потому что мать лежала в больнице. Уж не помню, чем она болела, да это и не имеет значения. Через несколько дней прибежал старшина, велел дяде Кристу запрячь лошадь и везти нас на станцию. Отец будто бы поехал в больницу, чтоб забрать мать с братиком, и будет нас встречать. Тетушка Анна проводила нас в дорогу, дала корзину с продуктами, поцеловала, даже прослезилась. Дядя Крист все восемнадцать километров только и говорил: «Скоро встретимся. Не горюйте!» На станции мы просидели до вечера, видели, как отошел последний эшелон с женщинами и детьми. Дядя Крист отправился в больницу и вернулся мрачный, неразговорчивый, всю обратную дорогу гнал лошадь рысью, так что круп ее покрылся мылом. Мы ни о чем не спрашивали и даже как следует не волновались, ведь в низенькой, прокопченной рыбацкой хижине мы чувствовали себя, как дома. Прошло еще несколько дней — от родителей ни слуху ни духу. Говорили, что застава, где служил отец, была окружена фашистами, что мы уже отрезаны от России.
Дядя Крист снова запряг лошадь и уехал в больницу за матерью. Я и сейчас вижу его возвращение. Он вошел в комнату, сел за стол, отрезал ломоть черного хлеба, выудил из банки соленую салаку, съел и только после этого заговорил:
— Теперь, мать, у нас трое сыновей.
Никогда больше об этом в семье не говорилось, никогда я не слышал ни слова упрека, а ведь у них в такое голодное время прибавилось два лишних рта. Никогда ни слова жалобы, а ведь им пришлось хлебнуть немало горя из-за «отпрысков коммуниста», как нас называли в семьях полицаев. Одного лишь тетя Анна так и не позволила ни Толе, ни мне — звать ее мамой.
— Не кощунствуй, сынок, — строго говорила она. — Придет день, и родная мать еще приедет за вами.
Только позже мы узнали, что этого никогда не будет.
Тогда мы вообще старались не говорить о матери. Своих забот было достаточно — полицаи и немцы не давали покоя. Оккупанты присылали извещения, исполнительные листы, приезжали сами. Один раз даже посадили в машину, чтобы отправить в Ирлаву, в колонию малолетних преступников. Толя тихо плакал, а я орал, как недорезанный:
— Тетя Анна, не отдавай нас!
И она не отдала. Простая жена рыбака стала нашим бесстрашным ангелом-хранителем. В минуту опасности она прятала нас в картофельной яме, давала взятки волостному писарю, собирала всевозможные справки.
Пришла осень. Дети соседей собирались в школу. Имант тоже уложил свою сумку. Только меня не хотели принимать, хотя я уже свободно говорил по-латышски. Где это слыхано, чтобы русский выродок сидел в одном классе с сыновьями и дочерями хозяев? Казалось бы, не стоит ломать из-за этого копья. Но тетя Анна хотела не только спасти нам жизнь, а твердо решила сделать нас людьми образованными. И не желала упускать даже того, что могла нам дать школа при оккупантах. Дядя Крист рассуждал так же. Он надел свой единственный черный воскресный костюм и поехал в город искать правду. Наверное, ему удалось заговорить зубы какому-нибудь гебитскомиссару, потому что спустя несколько дней я начал ходить в школу.
Нет смысла рассказывать обо всех наших невзгодах. Их было так много, что и вспоминать неохота. Никаких выдающихся подвигов наши приемные родители не совершили. Они не боролись с оккупантами с оружием в руках. Но и спину перед ними не гнули и ни совести, ни рук своих не запятнали, а это порой было не менее трудно… Последние месяцы мы жили в лесу, чтобы немцы перед отступлением не увезли нас в свой фатерланд. После войны дядя Крист вступил в рыбацкий колхоз, а я продолжал учиться. Жизнь вошла в нормальную колею.
Теперь я знаю, что за все, чего я в своей жизни добился, я должен благодарить простую рыбацкую семью, которая меня воспитала. И не удивительно, что, прежде чем жениться, я привел свою невесту к тете Анне. И когда она, глубоко заглянув в глаза моей Марине, сказала: «Верю, Володя, что ты будешь счастлив!» — я знал, что ее слова сбудутся. Своего сына я назвал Кристом. Толя, он теперь летчик, свою дочь назвал Анной.
Майор зажег давно погасшую папиросу и поверх огонька задумчиво посмотрел на собеседников:
— Для чего я вам все это рассказал?.. Да, человеку надо верить, но эта вера должна опираться не только на кровное родство. Года два назад ко мне пришел парень, которого я увидел первый раз в жизни, и положил на стол скомканный тетрадный листок. «Володя, если можешь, помоги устроиться на работу», — писала тетя Анна. И больше ничего. Не было ни числа, ни подписи. Но я этой записочке верил больше, чем гербовой бумаге с девятью печатями. И за свою рекомендацию мне не пришлось краснеть. Тетя Анна могла дать человеку безошибочную характеристику. В сущности, она первая навела и на след пойманного вами агента.
Я приехал их навестить. За ужином дядя Крист, как всегда, молчал, мучительно борясь с одышкой, а тетя Анна выкладывала мне последние поселковые новости. Сперва рассказала о семье Иманта, потом об уловах трески, которые рыбаки артели взяли новыми тралами. Она не скупилась на похвалу новому бригадиру, который ввел этот способ лова. А затем, преодолев свою неприязнь к сплетням, коснулась новости, которая произвела сенсацию среди всех окрестных женщин:
— Пропащий Паулис вернулся из Швеции, поселился в районном центре, но время от времени приезжает к брату в гости. Кое-кто восторгается его заграничным размахом — простую водку в рот не берет, пьет только коньяк. А мне он не по душе. Вынюхивает что-то на берегу, ко всем пристает с глупыми вопросами. Когда мужчины тянут невод, он всегда тут как тут, но рук из карманов не вынимает, словно и забыл, как рыбачат. Трещит себе без умолку. О каждой тетке в поселке, живой или мертвой, знает больше, чем я, которая здесь родилась и умереть собирается. Говорит, как по церковной книге читает. Противная рожа, поверь мне!
Честно говоря, я тогда слушал ее вполуха. А когда получил сообщение, что этот человек пытается у жителей выудить сведения об охране границы, вспомнил слова тети Анны. Мы запросили информацию. Паспорт у него оказался настоящий, выдан в Риге на основе репатриационных документов. Поведение, правда, сомнительное, однако всегда в пределах закона. Перехваченная радиопередача тоже не была прямым доказательством. Ясно, что аппаратуру он где-то зарыл. А тут мы узнали, что он приехал в поселок на свадьбу и хочет вместе с братом осмотреть мережи для угрей, которые поставлены в самом отдаленном квадрате. Подозрения, казалось, подтверждаются. Поэтому мы и предупредили моряков. Ну, а о дальнейшем вам все известно. Капитану моторной лодки не хватило опыта и знания людей. Но я не хочу, чтобы он страдал за грехи своей матери.
Майор загасил папиросу и встал.
— Крутилина и Берзлапу возьму с собой. Тогда создастся более полная картина.
Виктора застали на палубе. Устроившись на солнышке, он красил свой старый чемодан: крышку и днище чернью, металлические уголки — красным суриком. Рядом с видом знатока стоял боцман и не скупился на советы, но чувствовалось, что больше всего волнует его количество израсходованной краски.
Берзлапы поблизости не оказалось.
— Вместе с Дзигутаровым пошел купаться, — доложил боцман. — Позвать?
Командир отмахнулся: как-нибудь найдем сами. Хотелось малость поразмяться после долгой беседы в каюте.
Кусты скрывали купающихся, но их голоса были отлично слышны.
— Странное ты создание, — судя по акценту, это был Берзлапа. — Плаваешь, как рыба, а на катере…
Дзигутаров не дал другу закончить фразу:
— Оставь, Герберт. Все это сдано в архив. С сегодняшнего дня в моей жизни начинается новый этап. Заглавие: Григол — покоритель мирового океана… — Его голос стал серьезным. — Теперь я понимаю, в чем была моя беда: я все время старался вслушаться в себя, анализировал свои ощущения, вглядывался в картины природы, воображал, как я ее опишу в рифмах. А море не терпит, когда ему отдают только половину души. Если когда-нибудь я буду писать стихи, то как моряк, а не как поэт. И возможно, тогда у меня будут стихи, которые стоит почитать.
Майор потянул командира за рукав.
— Пока обойдусь без них, — прошептал он. — Когда вернутся, пришлите.
— Но второй — это же Берзлапа, — тихо отозвался командир.
— Он сейчас нужнее другу. Большое счастье, когда рядом человек, которому можешь доверить самые сокровенные чувства и мысли.
…Возвращаясь с поста, Лудзан еще издали услышал рокот моторов: «Разогревают дизеля. И опять без меня». Но рассердиться по-настоящему ему не удалось. Моторы пели чистым голосом, и это тоже радовало Лудзана. Значит, технический осмотр был проведен не зря. Помахав командиру рукой, Лудзан полез в машинное отделение.
Вскоре в разговорной трубе раздался его низкий голос:
— Готовы!
Не успел катер выйти из залива, как первый вал перехлестнул палубу.
Снова начался поединок с морем. Герберт, широко расставив ноги, уверенно стоял на мостике и только посмеивался про себя.
А Дзигутаров лежал на койке и чувствовал себя героем дня. Катер качало так, что было трудно понять, где у тебя голова, а где ноги. И все же его одолевали приступы сонливости.
Перов, как обычно, возился в штурманской рубке. Все записи в вахтенном журнале были сделаны, но ему хотелось еще немного побыть внизу. Прошло чуть больше двенадцати часов с тех пор, как он мечтал здесь о выдающемся подвиге, который предоставил бы команде катера возможность показать себя, и вот это случилось. Старший лейтенант был рад, что его вера в команду оправдалась.
В дверях показался радист.
— С пограничного корабля сообщают: заметили буй и подняли наш якорь. Можем идти прямо в базу.
Старший лейтенант Перов определил на карте новый курс и пошел наверх. В лучах послеобеденного солнца картина моря вовсе не выглядела так устрашающе, как ночью. И волны здесь тоже были не такие, как в проливе: более ровные, без пены. Недаром оно так называлось — открытое море. На его просторах было где разгуляться волнам, набрать силу для прыжка. Ровными и глубокими были и впадины между волнами. Это выравнивало ход — катер каждый раз умещался целиком во впадине между гребнями волн. На горизонте появилась, то вздымаясь, то пропадая, темная точка. Командир приказал чуть изменить курс и взялся за бинокль. Через минуту он опустил его и крикнул Берзлапе:
— Ложись на прежний курс! Янка Заринь сигналит, — доложил он майору, — дескать, все идет как надо. Если б на каждом рыбацком боте были такие ребята, нам здесь вообще было бы нечего делать.
Майор взял бинокль.
— Однако мир все-таки тесен! — улыбнулся он. — Помните, я рассказывал о парне, которому помог устроиться на работу? Это он и есть.
— Но ведь он же служил на границе, а родом — из Валмиеры. Какое он имеет отношение к вашим приемным родителям?
— Добрые дела всегда приносят плоды! — Майор нарочно говорил громко, чтобы его услышали и Берзлапа и Крутилин. — После окончания войны соседняя погранзастава взяла шефство над стариками: провели телефон, поставили репродуктор, каждый день присылали солдата наносить воды, нарубить дров и подсобить в других тяжелых работах. Янка несколько месяцев ходил на хутор Красткалны и так хорошо там себя чувствовал, что после демобилизации не захотел уезжать. Тетя Анна одолжила ему денег на одежду и велосипед, я рекомендовал в артель, и Янка устроился на бот, начал учиться на курсах механиков. А по вечерам возвращался на хутор Красткалны, где в печке его ожидал горячий ужин. В четыре часа он вставал, тетя Анна тоже — ставила кофе и воду для бритья. Он, конечно, об этом не просил, но есть люди, которым жизнь кажется бессмысленной, если они не могут заботиться о других…
— Маяк! — доложил Крутилин и протянул руку в сторону берега, обозначившегося темной, едва заметной полоской.
Матросы переглянулись. Даже командира, который множество раз приводил свой катер к родному берегу, охватило радостное возбуждение. Хорошо возвращаться домой с сознанием, что задание выполнено с честью!
ПЯТЫЙ
Однако нельзя загадывать вперед. Случалось, что музейные экспонаты обретали вторую жизнь. Я знаю, например, историю пулемета, который от гражданской войны до Отечественной простоял в музее, а потом снова очутился в строю, ожил да еще попал в руки легендарного Цезаря Куникова. И бил музейный пулемет фашистов не хуже, чем беляков. Нет, нет, кто поближе знаком с жизнью музея, тот знает, какие поразительные неожиданности порой потрясают тихие стены хранилища древностей. Случается, что оживает не только оружие. Люди, которых считали погибшими, объявляются, приходят в музей, восклицают: «Вот он — я». А под фотографией дата смерти —1943 год.
Музей не морское дно, а мы, работники музея, — не бесстрастные водяные, копошащиеся в случайных трофеях подводного царства. Мы собираем отсверкавшие молнии, мы храним искры больших пожаров. В наших тихих залах юные сердца начинают стучать жарче. А старики не жалеют о прожитой жизни.
Каждое утро я поднимаюсь на второй этаж и по мягкой ковровой дорожке иду через зал. Иногда дорожка еще не постелена, ее чистят. Тогда пол громко поскрипывает под моими шагами. Я прохожу мимо «хромой» партизанской пушки с самодельным колесом. Мимо витрины с личными вещами партизан: бинокли, перочинные ножи, алюминиевые ложки, коптилки, сапожный инструмент — обычные предметы быта, ставшие музейной ценностью. И документы поверх лиловой печати заверенные кровью… А над ними на стене висит картина — горящий багрянцем осенний лес. Мирный лес, без взрывов, без солдат, без войны. Этот лес носит странное название — Красный Куст. Здесь в течение двух месяцев сражались четверо наших разведчиков, окруженных врагами. Их портреты висят чуть правее. Фотографии мутные, увеличенные с маленьких, с белыми уголками для печати. Экскурсоводы обычно останавливаются у Красного Куста. Я наизусть помню их рассказ, который приходится слышать изо дня в день:
— Обратите внимание на этот осенний русский лес. Красные сполохи осин. Желтое невесомое золото кленов. Густая изумрудная зелень елок. И небо высокое, как бы подсиненное. Издалека этот лес кажется огромным полыхающим кустом, вокруг которого раскинулись поля. А теперь всмотритесь в лица этих четверых ребят. Простые, ничем не приметные лица. Самому старшему из них было двадцать лет…
Если бы меня разбудили ночью, я смог бы продолжить этот рассказ. Слово в слово. С любого места.
…Да, они не могли прорваться к своим. Но они не сдавались. Они продолжали драться с врагом. Из разведчиков они превратились в неуловимых диверсантов, которые неожиданно появлялись и бесследно исчезали. Лес помогал им, скрывал их густым покровом. Так они продержались до первого снега. Листья опали. Красный Куст погас. Четверо бесстрашных разведчиков лишились защиты — своего надежного маскхалата. Они оказались на виду у врага. Им оставалось сдаться или принять неравный бой. И они приняли бой…
Каждый день, проходя мимо, я как бы здороваюсь с четырьмя ребятами. Я так привык к ним, что мне кажется — когда-то вместе воевали. И они знали меня молодым.
Но однажды, поравнявшись с Красным Кустом, я обнаружил, что разведчиков не четыре, а пять. Я глазами пересчитал их, провел немую перекличку. Вместе с четырьмя откликнулся пятый.
Я стал рассматривать новичка. Он мало чем отличался от моих старых знакомых. Военная форма вообще делает людей похожими, а на нем была такая же поношенная гимнастерка с полевыми погонами и пилотка со звездочкой, как у остальных. Он сидел прямо, словно проглотил аршин, и изо всех сил смотрел в фотоаппарат. Над правой бровью виднелся шрам… Под фотографией было написано: «С. Афанасьев».
Что за С. Афанасьев?! Я быстро зашагал к себе в хранилище. Я перебрал все материалы, связанные с Красным Кустом. Никакого С. Афанасьева там не значилось. Я стал расспрашивать экскурсоводов. Никто не знал, откуда взялся новичок. Все пожимали плечами.
Проще всего было тут же снять со стены эту загадочную фотографию, но я медлил. Может быть, красные следопыты разыскали пятого неведомого героя Красного Куста и сами повесили портрет рядом с его товарищами? Может быть, в самом деле был пятый, хотя по всем официальным документам в разведку отправилось четверо?
Вечером, когда собрались все сотрудники, я спросил их:
— Что будем делать с пятым?
Сотрудники молчали.
— Может быть, снимем его фотографию до выяснения?
Все покачали головами. Никто не поддержал меня, словно были в сговоре с таинственным новичком. И я почувствовал, что сам не решусь снять фотографию.
Побывав однажды в музее, люди редко когда соберутся сюда во второй раз. Они убеждены в постоянстве экспозиций музеев. А здесь нет застоя… Невидимые для обычного посетителя течения не прекращаются. Из глубин забвения поднимают они все новые и новые сохранившиеся в живых крупицы минувших подвигов. Проходит время, и на неразгаданные тайны музея проливается свет.
Пятый разведчик Красного Куста ждал своего часа.
И надо же было случиться, что его час настал, когда в музее был задержан похититель.
Ко мне в комнату вбежала старушка — дежурная по залу. Волосы у нее торчали в разные стороны, а бантик на блузке сполз набок:
— Скорее! Скорее! Средь бела дня подставили стул… и за фотографию. Но я-то следила. Я-то все видела…
— За какую фотографию? — спросил я.
— Этого… как его… пятого.
— Пятого?!
— Вот тебе раз! Одни незаметно вешают фотографию в музее, другие — похищают.
Я быстро зашагал в зал, к месту преступления, в ожидании увидеть мальчишку, из тех, кого неудержимо влечет к гранатам и тесакам. Но похитителем таинственной фотографии оказалась девочка-подросток. Она стояла под картиной Красного Куста, окруженная экскурсоводами, — длинноногая, белобрысая, с жиденькой челкой на лбу, в свитере с чернильными пятнами. Она заложила руки за спину и враждебно смотрела на меня. Рядом стоял стул с отпечатком подошв, а фотография пятого разведчика была перекошена.
— Что здесь происходит? — строго спросил я.
Девочка молчала.
— Ты хотела взять фотографию?
Похитительница кивнула.
— Зачем она тебе?
Снова молчание.
— Ты что-нибудь знаешь о нем? — Я показал на фотографию.
— Знаю.
Наконец-то нашелся человек, который что-то знает о таинственном новичке. А может быть, не знает — всего лишь фантазер…
— Рассказывай! — потребовал я.
Девочка посмотрела на носки своих ботинок, откашлялась и напряженно, как на экзамене, стала отвечать:
— Афанасьев Вячеслав Петрович родился в нашем городе, в семье… — тут она запнулась и спросила: — Про семью надо?
— Ты говори о нем!
— Хорошо. О нем… В детстве он увлекался голубями. В пятом классе болел корью. Остался на второй год, по болезни… Окончил вторую железнодорожную школу. После школы его призвали на границу.
— Когда это было? — спросил я.
— Что «когда было?»
— Когда он был призван на границу?
— В прошлом году. Он тогда…
Я уже не слушал. Мне стало ясно: Афанасьев родился, когда война уже давно кончилась, и не имел никакого отношения к четырем разведчикам. Теперь можно было снять со стенки злосчастную фотографию…
Ради чистого любопытства я спросил девочку:
— Ты не знаешь, случайно, кто повесил его портрет?
Она посмотрела на меня исподлобья и сказала:
— Знаю.
Поделиться книгой: