Рукопожатия границ [Сборник рассказов]

— A-а, действительно пырнул. — Митренга, сделав удивленный вид, взглянул на повязку на груди.

— Каким образом? Когда? Да расскажите же, черт возьми!

— Какое это имеет значение? Поймал. Ну и все.

Наступило молчание. Космач возмущенно пыхтел.

— Он же стрелял в вас. У вас прострелен свитер с левой стороны, а в обойме пистолета Белого лыжника не хватает четырех пуль.

Космач старался ошеломить Митренгу фактами.

— Может быть, и стрелял, — пробормотал Митренга.

— Ну так как же все это произошло, черт возьми?

Митренга молчал.

— А откуда ожоги у нарушителя?

— Ожоги? Где?

— Вот здесь, на руках.

— Вероятно, он где-нибудь обжегся.

— Что вы строите из себя дурака! — кричал выведенный из равновесия Космач.

Но это приводило лишь к тому, что Митренга обижался и демонстративно поворачивался на другой бок.

Космач выбегал из комнаты, однако через несколько минут возвращался обратно и начинал все сначала.

— Я должен писать рапорт, — доказывал он. — Не будьте ребенком, расскажите, как все произошло. В вашем пистолете полная обойма. Вы что же, не применяли оружия?

— Нет.

— Так как же вы его поймали?

И на этот раз ответа не последовало — и весь разговор повторялся сначала. Когда же допрос затягивался, Митренга начинал слегка стонать, кашлять, жаловаться на боли в боку и, в конце концов, желая избавиться от нас, поворачивался лицом к стене.

Космач еле сдерживал себя от бессильной злости на Митренгу.

На следующий день он отправил нарушителя под охраной в штаб бригады вместе с вещественными доказательствами, кратким рапортом и Митренгой в качестве свидетеля.

— Пусть они сами с ним мучаются, — заявил он безнадежно.

В отсутствии Митренги мою командировку пришлось прервать, и я поехал вместе с конвоем.

Всю дорогу я думал об этой загадочной истории. Уже сам факт, что в ней принимал участие Митренга, разжигал мое любопытство. Я бы никогда не поверил, что он способен на такой подвиг. Но факт остается фактом: он поймал нарушителя. Что же произошло между ними? Было ли это случайностью или преднамеренной акцией? В голову лезли самые невероятные предположения.

3

Во всяком случае, одно казалось мне совершенно ясным: это не было случайностью. Митренга отправился не на прогулку. Он пошел искать Белого лыжника. Накануне вечером мы оба принимали участие в совещании у начальника заставы. Как-никак мы приехали из Варшавы, и Космач воспользовался случаем, чтобы похвалиться перед нами высоким уровнем подготовки своих ребят. Итак, Митренга был посвящен в детали операции. По предположению Космача, нарушитель все еще скрывался в районе погранзаставы, вероятно на территории так называемого заповедника, и что в самое ближайшее время он предпримет новую попытку прорваться на чехословацкую сторону через Томановский либо через Пышнянский перевалы.

Дальше все выглядело, очевидно, так: Митренга, положив в рюкзак сухари, нож, спички и веревку, выехал с заставы рано утром. Вначале погода ему благоприятствовала. Снег не падал, ветер утих, видимость была хорошей. Миновав Каменную гору, он напал на след лыжника и двинулся за ним вдогонку. За скалистой грядой он увидел человека в белом халате, который не спеша поправлял лыжи. Вероятно, он подошел к нему довольно-таки близко и застал его врасплох, поскольку тот сразу же выхватил пистолет и трижды выстрелил. Однако он стрелял в нервном возбуждении и поэтому промазал. Впрочем, и расстояние между ними было еще сравнительно большим.

Белый лыжник ожидает реакции Митренги, однако тот не прибегает к оружию, а подходит к нему все ближе и ближе. Нарушитель успокаивается. Перед ним дилемма: либо продолжать стрелять, либо попытаться спастись бегством. Он приходит к выводу, что прибегать к стрельбе не имеет смысла по многим причинам. Расстояние между ними по-прежнему еще слишком большое. На склонах гор повсюду лежит снег. Любой выстрел может вызвать катастрофу. Хуже того, он может привлечь внимание пограничников. Белый лыжник знает, что перевал патрулируется, а Митренгу он принимает за одного из дозорных.

Итак, он решается на бегство. Он находится в более благоприятной ситуации. Он — наверху, в нескольких десятках метров над Митренгой, поэтому хочет использовать преимущество. Он быстро поднимается по крутому склону. Оборачивается. Митренга упорно подходит все ближе и ближе. Расстояние между ними постепенно сокращается. Тогда Белый лыжник начинает опасную игру. Когда запыхавшийся Митренга с трудом карабкается вверх, сверху рядом с ним падает огромная снежная глыба. Снежная пыль засыпает ему глаза, попадает в горло, душит его. Спустя некоторое время внизу раздается глухой грохот. Это со склона срывается лавина.

Опасная игра продолжается. Опять падает новая снежная глыба, на этот раз прямо на Митренгу. Подпоручик пошатнулся и, тяжело дыша, прижался к склону. Он понял, что нарушитель умышленно сталкивает на него снежные глыбы, желая похоронить его в снегу.

Но Митренга не сдается. Он лишь меняет тактику. Он понимает, что нельзя оставаться на одной вертикали с Белым лыжником и быстро перемещается на несколько метров вбок. Теперь он в большей безопасности. Однако ему приходится наверстывать потерянное время. Он прилагает максимум усилий и еще ускоряет темп восхождения. Он чувствует шум в ушах, страшное давление в висках, однако, когда спустя несколько минут он поднимает глаза, с облегчением констатирует, что находится на одном уровне с Белым лыжником.

Их разделяет друг от друга каких-нибудь пять — десять метров. Нарушитель в бешенстве оборачивается. Он смертельно устал. Позади два дня блужданий по горам и страшная ночь, проведенная в заповеднике. Другой на его месте отдал бы уже богу душу. Но Белый лыжник еще держится, хотя и чувствует, что теряет последние силы. Проклятая собака, преследующая его по пятам, сильнее его. Белый лыжник понимает, что ему не удастся оторваться.

Им овладевает страх, мозг лихорадочно работает. Что должна означать эта упорная погоня? Почему его преследует лишь один? Ведь пограничники, как правило, не ходят в одиночку. Значит, засада. Эта собака загоняет его в ловушку. Там, на перевале, поджидают его «зеленые».

И вдруг Белый лыжник меняет направление. Он перестает взбираться в гору, сворачивает вправо и устремляется по направлению к западу.

Такой неожиданный маневр позволяет ему оторваться еще на несколько метров. Но это временный успех. Когда через несколько минут он оборачивается, то снова видит преследующего его по пятам Митренгу.

Силы покидают его. Он понимает, что дальнейшее бегство не имеет никакого смысла. Ему придется принять последний бой. В его положении любой риск не очень страшен. Перед ним огромная скала со снежными навесами. Надо воспользоваться случаем. Белый лыжник прячется за скалой. Подпускает поближе Митренгу. Тридцать метров… двадцать. Нарушитель сжимает палец на спусковом крючке пистолета. Нет… еще рано… Усилием воли он старается успокоить дрожь затекших мускулов… Выстрел должен быть точным. От этого выстрела зависит все. Спокойно… только спокойно… Пятнадцать метров. Вот теперь можно — и нажимает на спусковой крючок. В ушах стоит еще шум от выстрела. Снежная пыль заволакивает глаза, и вдруг он чувствует, что сам падает в ледяную пропасть. Он теряет сознание.

Очнувшись, осматривается. Он находится на небольшом выступе. Внизу под ним лежит огромное снежное поле, но оно не похоже на то, которое он видел до этого. «Лавина», — промелькнуло у него в голове.

Должно быть, выстрел вызвал лавину. К счастью или несчастью, там, где они находились, снега было немного. Его только отбросило на несколько метров вниз, и он задержался на узкой площадке. А может, их обоих увлекла с собой лавина? Хотя настоящая лавина началась позднее. Тот тоже, должно быть, долго катился вниз, ибо у него была содрана кожа на лице, а одежда облеплена снегом. Сбоку — дыра. Белый лыжник закрывает глаза, и лицо его передергивает усмешка. Значит, он все же не попал. Что за неудача! Если бы на сантиметр правее. И если бы не это падение. Злобным взглядом он смерил коренастую фигуру Митренги. Оказывается, этот тип первым пришел в себя и отгреб его из снега, возвратил к жизни. Теперь он целиком находится в его власти. Нарушитель с грустью посмотрел вниз. Лучше было бы погибнуть там, под грудами снега.

— Пошли! — услышал он вдруг охрипший голос Митренги.

Белый лыжник пошевелил руками и ногами. Они были целы, но ныли от боли. Он потрогал одеревеневшими пальцами лоб и вздрогнул, увидев на ладони размазанную кровь. Вероятно, он где-то здорово ударился. Но это чепуха. Лоб целый.

— Ну, пошли! — тормошил его Митренга.

Лыжник сделал вид, что хочет встать, и со стоном схватился за ногу.

— Ты что, вывихнул ногу? — Митренга потянул его за ногу.

Белый лыжник застонал и упал на снег, как человек потерявший сознание от боли.

Митренга отстегнул ему лыжи. Одна была сломана. Он пробормотал себе что-то под нос. Осмотрелся вокруг. Только теперь Белый лыжник понял, что тот один, что это какой-то случайный «зеленый». А может быть, даже и не пограничник. Нет, это пограничник. Белый лыжник увидел ремень с кобурой и зеленую рубашку, выглядывавшую из-под разорванного свитера. На минуту в его голове мелькнула надежда: а что, если тот оставит его здесь и пойдет за патрулем. Тогда… Тогда еще не все потеряно.

Но и эта надежда погасла так же быстро, как и появилась. Пограничник отвязал от пояса веревку и, пыхтя, начал связывать ему руки и ноги. Нарушителю не оставалось ничего другого, как снова сделать вид, что он потерял сознание.

Тем временем пограничник ухватился за конец веревки и потащил его по снегу как какую-то поклажу. Это было нс так приятно. Он громко вскрикнул. Митренга остановился.

— Подождите, — выдавил он из себя. — Я попробую идти сам.

Митренга развязал его, протянул ему палку от лыж, но веревки не отпустил.

— Иди впереди, — пробормотал он.

Белый лыжник, прихрамывая, медленно потащился вперед. Было два часа дня. О том, чтобы добраться до погранзаставы засветло, нечего было даже мечтать. Но Митренга надеялся, что встретит на перевале пограничный патруль. На беду, началась метель. Видимость ухудшилась. Горы закрыла густая снежная пелена. Ветер сбивал их с ног. Не хватало дыхания. Разумеется, о том, чтобы подать сигнал тревоги, не могло быть и речи. Ужасный стон бури заглушал все.

Прежде чем они дошли до перевала, их застала темнота. Митренга потерял ориентацию. Его компас разбился во время падения. Белый лыжник с каждой минутой терял силы. Сказывались усталость, холод и голод. Нарушитель уже давно перестал изображать из себя раненого. В этом не было необходимости. Он и так от любого порыва ветра падал на снег.

Дальнейший путь в этих условиях не имел никакого смысла. Достигнув небольшой котловины, кое-как закрытой от ветра, Митренга разгреб снег до самой земли, решив переждать здесь ночь и метель. Он связал пленному руки и ноги, обстругал ножом сломанную лыжу и развел огонь. Согрев воду в котелке, достал сухари, покормил пленного и подкрепился сам. Потом сел на лыжи, голову положил на колени и сонно уставился на огонь.

Белый лыжник лежал с другой стороны костра. Озноб постепенно проникал в его тело, руки и ноги одеревенели. Чтобы не замерзнуть, он напрягал и ослабевал мускулы… Он барахтался на снегу, словно большой жук, опрокинутый на спину. Но он еще не сдался, предоставив себя судьбе, погрузившись в снежный сон, от которого нет пробуждения. Однако на это еще будет время. На это всегда есть время. Когда-то он поклялся, что использует любую возможность до конца. Только необходимость, а не слабость может его сломить. Неужели уже наступила эта необходимость? Использовал ли он все возможности?

Белый лыжник замер на минуту. Костер догорал. Митренга сидел с закрытыми глазами, дремал. Белый лыжник весь напрягся, пытаясь разорвать веревку, но тотчас же бессильно упал на снег. Ничего не выйдет! Со слезами боли в глазах смотрел он на раскаленные угли. И тогда отчаянная мысль пришла ему в голову…

От костра его отделял всего лишь один шаг, но ему понадобилось целых десять минут, чтобы преодолеть это расстояние. Не сводя глаз с Митренги, следя за каждым его движением, за его дыханием, он медленно ползет, словно стрелка часов. Наконец он чувствует на щеках тепло, исходящее от костра, переворачивается на бок и кладет связанные руки на горячие угли. Он стискивает зубы, чтобы не закричать от боли. Запах паленого распространяется в морозном воздухе. Пограничник сидит по ту сторону костра, куда дует ветер. Что будет, если он почувствует запах? Белый лыжник с выступившими от волнения слезами смотрит в его лицо. Но Митренга не шевелится. Белый лыжник напрягает мускулы и разрывает обгоревшие веревки.

Теперь он свободен. Он растирает затекшие руки, шевелит замерзшими пальцами, развязывает себе ноги, вытягивает их, улыбаясь про себя. Ему повезло. Он напал на глупого пограничника. Они обычно упрямы, но мало интеллигентны. Не в первый раз он обманывает их. Но на этот раз партия была разыграна действительно мастерски. Он превзошел самого себя.

Уже спустя минуту после падения с горы он сумел навязать ему равную игру. А этот болван дал ему водки, накормил и обогрел. Разумеется, он делал это не из жалости к нему. Он преследовал свои цели. Неважно, каковы они были, но на сей раз он поступил глупо. Белый лыжник смотрит на нож, лежащий по ту сторону костра на солдатском котелке.

Он осторожно берет его, вскакивает и молниеносно наносит удар.

Но происходит удивительная вещь: он слышит хохот пограничника. Митренга отпрянул в сторону и схватил его за руку: нож лишь слегка пробил свитер, повредил пограничнику только верхний слой кожи.

Я был два года судебным экспертом и могу с полной уверенностью констатировать: ножевая царапина от смягченного удара. Значит, Митренга знал, нападение не было для него неожиданностью. Он не спал. Он все видел. Он должен был видеть. Так почему же он до этого допустил? Чего он ждал? Зачем рисковал?

Начинается схватка в темноте и пурге. Двое людей катаются по снегу. Несколько раз перекатываются через костер. Достигают края площадки. Свисают головами вниз. Наконец Митренге удается сжать пальцы на горле Белого лыжника. У того глаза вылезают из орбит. Од отчаянно хватается за маленькие пальцы пограничника и выламывает их. Митренга не выдерживает боли и вынужден освободить шею нарушителя. Белый лыжник резко выбрасывает ноги и изо всей силы отталкивает врага. Митренга падает на снег. Но и его противнику слишком дорого обходится этот толчок. Он не рассчитал силу отдачи и скатился с края обрыва вниз.

Он тотчас попытался встать, но страшная боль в колене свалила его обратно на снег. Он тяжело дышит, чувствует, что погибает. Ему уже не хватает сил для схватки. Каждую минуту Митренга может настигнуть его. И что тогда? На этот раз он не будет с ним церемониться. Застрелит либо столкнет в пропасть. Сделает все что захочет. И нарушитель с тревогой ожидает Митренгу.

Но минуты бегут, а Митренга не появляется. Нарушитель видит, что наверху снова вспыхивает костер. Видимо, противник решил согреться и подкрепиться, прежде чем начать поиск.

Итак, еще есть время… еще есть время…

Взволнованный Белый лыжник собирает остатки сил. Он передвигается на руках. От каждого движения почти теряет сознание. Руки деревенеют. Боль в колене становится невыносимой. Но страх сильнее… И Белый лыжник ползет в темноте на ощупь, волоча за собой неподвижную ногу. Только бы подальше, подальше отсюда.

Он то и дело оборачивается, но погоня не появляется.

Только там, наверху, по-прежнему поблескивает огонь. Значит, Митренга не спешит. Неужели он догадывается? Да нет, он просто знает, что и без этой боли в колене нарушителю уже не скрыться. Ему не хватит сил. Он выжат до предела. Впрочем, он не имеет даже понятия, где он находится. Он уже давно потерял ориентацию.

А может быть, Митренга и не собирается его искать… И вдруг Белый лыжник ловит себя на мысли, что где-то подсознательно он ждет Митренгу. Он хочет, чтобы тот пришел, чтобы освободил его от бесплодной муки бегства, от жестокой необходимости ползти по снегу. Силы покидают его. Он ложится на снег и тяжело дышит.

Стрелки часов, которые чудом уцелели, показывали двадцать один час. Впереди целых десять часов темноты и мучений! А Митренга не приходит. Не ищет его. Не хочет искать. Что за унижение?!

Белый лыжник презирает себя. Он знает, что от былого героя не осталось и следа. Но он уже не может думать ни о чем другом. Его мысли, словно безвольная ночная бабочка, кружатся вокруг костра. Все его желания сводятся теперь к одному: быть там, хотя бы издалека почувствовать тепло пламени и вкус твердого сухаря.

И вдруг он замечает, что ползет к огню. Он понимает, что это подло, но ползет все быстрее, забывая о боли и страхе. Только в нескольких метрах от костра, увидев тень Митренги, он приходит в себя и вздрагивает. Некоторое время он еще борется с собой, ползая вокруг костра. Но инстинкт побеждает.

В полубессознательном состоянии он подползает наконец к Митренге. Так закончилась схватка между этими людьми. Потом была уже только борьба с метелью, снегом и ветром, борьба за то, чтобы остаться в живых. Каким чудом эти люди выдержали страшную ночь у погасшего костра, останется тайной Митренги.

Факт тот, что они дождались утра. Вот тогда и началась последняя глава этой невероятной истории.

Митренга взвалил ослабевшего врага на спину и двинулся к перевалу. Семь часов он шел шаг за шагом по обледеневшему снегу сквозь мороз и пургу, пока мы не пришли ему на помощь.

4

Чем дольше я думал об этой истории, тем больше находил в ней неясных и странных моментов.

Вся эта история, эта поразительная погоня, эти сцены у костра напоминали мне какую-то игру с дьяволом. Если бы речь шла о ком-то другом, я бы подумал: ищет приключений. Но Митренга? Вы скажете — героизм? Вероятно. Но ведь существует так много разновидностей героизма. Само слово еще ни о чем не говорит. Главное заключается в том: зачем это делается?

Меня мучило загадочное молчание Митренги. Почему он отказывается говорить? Неужели есть еще какие-то факты, о которых я не знаю? А может быть, моя гипотеза ошибочна?

Мне захотелось проверить ее. Я решился на рискованный шаг. Я рассказал всю историю, как она рисовалась в моем воображении, Митренге.

Однако если я думал таким образом спровоцировать его и развязать ему язык, то я позорно просчитался. Он только смутился, словно испугавшись, и еще больше замкнулся в себе. Он вообще не хотел разговаривать на эту тему.

Лишь давая показания в штабе бригады, он подтвердил мою версию событий. Все произошло почти так, как я себе представлял.

Однако Митренга по-прежнему молчал о причинах своего странного поведения. Товарищам из командования достаточно было фактов, мне нет. Я решил разобраться до конца.

В связи с награждением Митренги в офицерской столовой состоялось небольшое торжество. Майор Тоньчик, наш начальник отдела кадров, рассказал еще об одной неизвестной мне странности Митренги.

Оказалось, что Митренга каждый год хлопотал перед начальством о переводе его на границу. Он забросал штаб заявлениями и рапортами. Однако не сумел привести достаточно убедительных аргументов, и ему отказывали. В каждом заявлении он писал одну и ту же фразу: «Хочу бить фашистских агентов».

— Видите ли, — признался майор несколько смущенно. — Как вам сказать… Мы не принимали этого объяснения Митренги серьезно, считали обыкновенной фразой. Настойчивость, с которой он повторял в каждом заявлении эту фразу, приводила нас скорее в замешательство. Настойчивое подчеркивание своей идейности звучало как-то декларативно и неискренне. Мы считали, что он пытается намекнуть нам насчет своего повышения по службе… Вы знаете, он недоучка. Офицерскую школу окончил кое-как. Каждый год мы хотели его демобилизовать. Мы даже подобрали ему подходящую работу на гражданке. Но он не хотел и слышать о демобилизации. Писал протесты и жалобы в министерство, в ЦК партии. Ну, так все и тянулось… Бить фашистских агентов, — тихо повторил майор. — Видите ли, иногда это все же не фраза. Об этом свидетельствует его подвиг.

Неделю спустя меня вызвал к себе полковник.

— Как обстоит дело со здоровьем Митренги? — спросил он меня.

— В порядке, — ответил я удивленно.

— Я так и предполагал, — проворчал он и забарабанил пальцами по письменному столу, затем обратился ко мне: — Знаете… Митренга уходит из погранвойск. Мы хотели назначить его начальником погранзаставы, а он, представьте, подал рапорт о демобилизации.

Я слушал его как наэлектризованный.

— Разве так поступают настоящие солдаты? — В словах полковника звучала горечь. — Я тщательно изучил этот вопрос. Там, в горах, он сводил свои личные счеты, — полковник грустно улыбнулся. — Были ли вы когда-нибудь в Свентокшиеских горах? — вдруг спросил он меня и, не дожидаясь ответа, заговорил: — Есть там, как вы знаете, заповедник. В тысяча девятьсот тридцать шестом году туда назначили молодого лесничего по фамилии Митренга. Его перевели туда за то, что он недостаточно активно боролся с расхитителями леса. В заповеднике у него была более легкая задача. Он кормил оленей, выпускал из капканов зайцев и лис. В тысяча девятьсот тридцать седьмом году всех лесничих обязали научиться кататься на лыжах в горах и в лесу. Кто не научится этому, потеряет должность. Митренга научился.

Во время войны в его домике несколько раз ночевали партизаны Армии Людовой. Однажды ночью зимой сорок третьего года реакционная банда бросила в его дом через окно связку гранат. Жена и сын пали замертво. Второй ребенок, дочь, — лишилась глаз. Митренга с ослепшей девчонкой выскочил через окно и под градом пуль скрылся в лесу. Ребенка он оставил у знакомых, а сам присоединился к отряду Армии Людовой. После войны он добровольно вступил в погранвойска…

Теперь мне все стало ясно. Я был потрясен. Вот, значит, почему… Перед моими глазами встала картина его схватки в горах.

Да, теперь я хорошо понимал его. Этим человеком овладела ненависть, и он боялся, что кто-либо узнает об этом, поскольку он стыдился этого чувства.

Ему было недостаточно абстрактной победы над врагом, где-то на далеком фронте. Это должно было быть весьма конкретное, осязаемое чувство удовлетворения. Как близким и осязаемым был взрыв в избушке лесника, как вполне осязаемыми были пустые глазницы на лице ослепшего ребенка…

Митренга долго ждал поединка, но в равных, честных условиях. Это поразило меня больше всего… Как он на протяжении стольких лет скрывал свою ненависть. — Черский посмотрел в окно.

— Вы думаете, что Белый лыжник был одним из тех, кто бросил гранаты в его избушку? — спросил взволнованный Снех.