4
Если технические достижения СССР 1950–1960-х стали одним из толчков интеллектуализации американского истеблишмента, то финансиализация капитала в 1970-е стала фактором стирания граней между протестантским и еврейским сегментами господствующего класса США, активизации еврейских общин и продвижение темы холокоста на международном уровне.
Увеличение числа интеллектуалов, образованных людей во власти в 1960-е годы было столь значительным, что некоторые социологи говорят о восстании образованного класса. На это увеличение работал радикализм студенчества 1960-х, демографической основой которого стал выход в «большую жизнь» поколения бэби-бумеров. Более подробно о той неоднозначной, мягко говоря, роли, которую сыграло это поколение в истории США (достаточно привести название вышедшей в прошлом году книги Б.К. Джибни «Поколение социопатов. Как бэби-бумеры предали Америку» и прозвища, которое социолог дали этому поколению – «поколение гадюк», «свинья в питоне») следует говорить отдельно. Сейчас ограничимся фиксацией двух моментов. Первый: с 1946 по 1964 г. в США родилось 76 млн американцев, по сути это был демографический взрыв. Второй: экономическое благополучие позволило дать очень большой части бэби-бумеров высшее образование – к 1960 г. в США было 2 тыс. вузов, в которых работало 235 тыс. преподавателей. Между 1955 и 1974 гг. показатели роста процента населения США с высшим образованием просто зашкаливали, причём это касается не только юношей, но и девушек, которые сыграют большую роль и в «студенческой революции», и в распространении молодёжной субкультуры, и, конечно, в феминистском движении. С 1950 по 1960 г. количество студенток увеличилось на 47%, а с 1960 по 1970 г. – ещё на 168%! Иными словами, в стране вдруг оказалось много молодых, а согласно Дж. Голдстоуну, как только количество молодых переваливает за 25%, общество ждут серьёзные потрясения, конфликт «детей» и «отцов».
Установки, ценности и, если угодно, социальные инстинкты родителей бэби-бумеров определили два события, два фактора – Великая депрессия с последовавшими за ней тяжёлыми 1930-ми годами и мировая война. Отсюда стремление к стабильности, безопасности, порядку, трудовым усилиям. В отличие от этого, бэби-бумеры выросли в хорошие времена, во времена «процветающего», «ленивого» и т.п. общества. Как отмечает Фишер, они были ориентированы на потребление, за которым чаще всего не предполагалось трудовых усилий; они не знали той суровой школы жизни, которую прошли их родители. Ни одно поколение в истории Америки не рассматривало себя в качестве особых, имеющих особые права (в том числе на рост благосостояния) личностей, ни одно – кроме бэби-бумеров. Среди них гипериндивидуалистичных бэби-бумеров было особенно много амбициозных женщин. Это поколение отвергало бóльшую часть ценностей и целей своих родителей (в то же время, выкачивая из них всё, что можно), демонстрируя коллективный нарциссизм, страсть к консьюмеризму (нередко в асоциальной форме) и расшатывая устои американского общества. Впрочем, политико-экономическая ситуация в стране этому способствовала.
Как отмечает Оакли, с середины 1960-х годов средняя норма прибыли американского бизнеса начала снижаться, и это продолжалось до начала 1980-х. В 1960-е годы кризис в экономике совпал с кризисными явлениями в политике (коррупция, убийства крупных политических деятелей, включая президента США), обществе (студенческие и негритянские бунты) и кризисом имперской власти США (Куба, Вьетнам). В результате в 1960-е Америка от «великого общества» перешла к больному обществу с подорванными законом и порядком. Кульминацией стали события 1968 г., когда студенты-бэби-бумеры оторвались по полной. Убийство Мартина Лютера Кинга и последовавшие за этим негритянские бунты, убийство Роберта Кеннеди, вьетнамское наступление Тет, когда американцы могли по телевизору смотреть, как вьетконговцы пытаются прорваться в посольство США в Сайгоне – всё это было и фактором и фоном молодёжных беспорядков. Всё это активно подогревалось прессой, которая, как заметил Ч. Кайзер (Kaiser Ch. America in 1968. N.Y., 1988), особое внимание уделяла самым радикальным группам студентов, составлявших абсолютное, хотя и очень крикливое и наглое меньшинство. Со времён Гражданской войны 1861–1865 гг. Америка не была так разделена как в 1960-е годы. Это разделение было демонстративно культурным, поскольку молодёжная субкультура 1960-х была замешана на роке, сексе и наркотиках, сопровождалась сексуальной революцией, отделившей секс от любви, семьи и ответственности, и наркореволюцией по заветам Тимоти Лири. Наркотематика быстро вошла в поп-музыку. Как отмечает М. Кулански (1968 год, который потряс мир. М., 2008), уже битловский диск «Оркестр клуба одиноких сердец сержанта Пеппера» отразил в музыке, текстах и даже в дизайне обложки диска эксперименты участников группы с наркотиками.
Изменились в 1960-е годы и образцы мужественности – на смену нормальным мужикам пришли глистогоны с длинными патлами – и женственности: один из парадоксов сексуальной революции заключался в моде на худосочных асексуалок. Но фундаментом всей этой асоциальности был консьюмеризм в самых радикальных его форма – эти «революционные» формы утвердят консьюмеризм как ценностную и поведенческую доминанту и уйдут – а консьюмеризм останется и расцветёт пышным цветом в 1970–1980-е годы и далее как уже вполне социальное, а не асоциальное явление.
Можно сказать, что если 1960-е – начало 1970-х гг. было радикальной фазой формирования новой элиты, то 1970-е – консервативной. Естественно, не все бунтари 1960-х, а меньшая часть; не все перебесившиеся и успокоившиеся в 1970-е, а опять же меньшая часть стали новой образованной элитой, но именно радикальные шестидесятые и консервативные семидесятые стали тем «первичным бульоном», в котором зарождался будущий новый верхний класс (НВК), поднявшийся «на костях» традиционного среднего класса. Сначала они взошли на «верхние этажи» старого среднего класса, а затем превратились в особую социальную и демографическую категорию, которая монополизировала, подмяла под себя целый ряд профессий, отбросив средний класс и образованную часть рабочего класса вниз по социально-экономической лестнице.
Весьма поспособствовала тому, чтобы «образованные просто одолели» (М. Ножкин) информационно-коммуникационная революция в научно-технической сфере и неолиберальный курс («рейганомика») в социально-экономической. В результате новый средний класс обернулся новым верхнесредним или просто новым верхним классом, необуржуазией. Прав Брукс: так завершился процесс слияния ценностей контркультуры 1960-х и буржуазного мейнстрима. Можно сказать иначе: контркультура 1960-х – начала 1970-х годов объективно стала средством создания, кристаллизации новых групп буржуазии, адекватных новому этапу развития американского и западного в целом общества. Препарированная контркультура, как то ни парадоксально, стала для части образованного меньшинства социальным оружием в борьбе за место под солнцем отчасти против старой буржуазии (но только от очень небольшой части) и, главным образом, против старого среднего слоя и образованных работяг.
Есть существенная разница между критикой буржуазных ценностей такими, например, людьми, как Синклер Льюис, Торстейн Веблен, Джон дос Пассос, Эрнест Хемингуэй, с одной стороны, и контркультурной критикой, с другой. Последняя с её ультраиндивидуализмом, нарциссизмом, презрением к работягам и «мидлам» была хорошо приспособлена для присвоения, поглощения её Системой и погашения бунта. «С тех пор, как буржуазия приспособила под себя культуру 1960-х – пишет Брукс, – такой бунт утратил актуальность. Когда богемные символы поглотил мейнстрим, они утратили свой контркультурный пафос». И весь этот пафос в конечном счёте, ретроспективно оказался всего лишь орудием молодой, хищноэгоистичной фракции среднего слоя в борьбе за то, чтобы подняться над основной массой этого слоя.
Со временем в руках этого слоя контркультура «материализовалась» в виде единства прибыли, ренты и властного/информационного контроля, в виде карьеры, путешествий, «раскрытия собственного я» – прежде всего опять же в карьере и получении престижной работы. «Белл полагал, что наблюдает закат буржуазии, – пишет Брукс, – однако складывается впечатление, что буржуазия получила новое рождение, поглотив богему и будучи поглощённой богемой с её творческой энергии». Здесь Брукс противоречит самому себе, поскольку прекрасно показывает нетворческий характер бобо – буржуа богемного типа. И говорить нужно не столько о новом рождении, сколько о весьма специфическом обновлении, когда изнанка и лицевая часть меняются местами. Бобо – это такое же «новое рождение» для буржуазии, как финансиализм – для капитализма, т.е. вырождение и путь вниз. Но бодрый пенсионный возраст себе на несколько десятилетий буржуазия в виде бобо, похоже, продлила.
Синтез контркультуры и буржуазности породил новые социальные коды как средство отсечения социально чужих от общественного пирога, новую социально-политическую корректность и новую иерархию, намного более жёсткую и хищную, чем в 1960–1960-е годы и связанную с наличием/отсутствием престижной работы, престижных форм отдыха, быта, иными словами – структур повседневности, выстроенных с определённым вкусом и, в свою очередь, этот вкус порождающие.
Детально описывает повседневную жизнь и вкусы бобо-элиты Д. Брукс. Он начинает с простого наблюдения: заклянем, пишет он, в обычную американскую школу, а затем – в элитарную. В первой рядом с детьми 7–10 лет мы увидим женщин 28–32 лет и мужчин чуть постарше, тогда как в элитарных школах это будут женщины хорошо за 30 или даже 40-летние, а мужчины вообще могут быть 50-летними. Если в старых богатых семьях женщины рожали в том же возрасте, что и простолюдинки тогда и сейчас, то представительницы НВК рожают в 30–32 года, а то и старше. К родам, как и к здоровью в целом (уровень холестерина, давление, диета и т.п.), а следовательно к спорту, отношение в НВК совершенно особое.
Новые богатые живут в качественно ином информационном мире по сравнению с тем, в котором жили старые богатые и нынешняя мейнстримная Америка. В последней люди почти не читают газет, нередко просто плохо понимают то, что в них написано (ну прямо как наш Черномырдин, а ещё раньше такие члены брежневского Политбюро как Кирилленко и Подгорный), зато много смотрят телевизор (35 часов в неделю), но не новости, а ток-шоу, по сравнению с которыми будто бы проходящие под лозунгом «тупой и ещё тупее» программы каких-нибудь корчевниковых или малаховых покажутся верхом интеллектуальной игры.
Особое место в жизни НВК занимает планирование будущего детей: они учатся в элитарных школах среди себе подобных и принципиально отсечены от реальной жизни обычной Америки. Из элитарных школ они поступают в элитарные университеты. Как показал в работе «Власть привилегии» («Power of privilege») Дж. Соарес, в 1990-х 79% студентов из колледжей и университетов первого уровня, т.е. самых престижных и богатых, вышли из верхних 25% американского общества, тогда как из нижних 25% – только 2%. В элитарных школах верхушка варится в собственном соку, её образование принципиально отделано от повседневного опыта людей.
В социально-экономическом плане классовый профиль высшей школы США резко изменился по сравнению с 1960-ми годами. Дело теперь не только в деньгах, но и в ином. Из-за плохого, низкого уровня американских школ помимо денег у детей из нижних и даже нижне-средних групп не хватает определённых культурно-интеллектуальных качеств для обучения в элитарных университетах – ни абстрактно-логических способностей для обучения на технических и естественно-научных факультетах и развитой речи для обучения на гуманитарных факультетах.
Когда в 2007 г. я читал лекции в одном из американских университетов (весьма престижном), я познакомился с профессором философского факультета этого университета. На мой вопрос: «Наверное, ваш факультет не пользуется популярностью? Кого интересует в нынешней Америке философия?» я получил следующий ответ: «Философия, действительно, мало кого интересует. Но факультет пользуется популярностью. Здесь учат тому, чему не учат в школе и что совершенно необходимо для бизнеса, административной службы и политической карьеры – а именно умению рационально мыслить, чётко и доказательно излагать свою точку зрения и убедительно спорить». Здесь необходимо отметить, что исчезновение искусства спора связано не только с образованием, но и с отмиранием на Западе, включая США, политики как особого явления. К. Лэш, автор замечательных работ («Культура нарциссизма», «Восстание элит» и др.) прямо говорит о том, что «утраченное искусство спора – результат деполитизации общества, в том числе исчезновения настоящих, содержательных политических дебатов и замены их политическими ток-шоу, т.е. оскорбляющей человеческое и гражданское достоинство тупой базарной болтовнёй. У деполитизации есть ещё одно следствие – депрофессионализация журнализма, превращение его либо в гламурную писанину, либо в пропаганду. Неслучайно всё чаще появляются книги с названиями типа «Конец журнализма» (ред. А. Чарлз), «Продажные журналисты» (У. Ульфкотте), «Сексуализация медиа» (Д. Мерскин) и др.
Возвращаясь к философии как средству рационально-логического ликбеза для выходцев из «среднего класса», задаёшься вопросом: разве это не показатель деградации массовой школы в США? Здесь и сейчас я не говорю о деградации нашей школы – средней и высшей – как следствию ЕГЭ, «болонской системы» и многому другому – это отдельная тема. В данном контексте для нас важно другое: нынешняя американская школа закрепляет умственно-коммуникативные социальные (социобиологические) различия между новыми верхами и низами, и этот разрыв, эта сегрегация нарастает, приобретая почти кастовый характер.
Данная сегрегация проявляется и в том, как и где селятся различные социальные группы. Например, в Нью-Йорке НВК сконцентрирован в верхнем Ист-Сайде между 59 и 96 улицами (те, кто бывал в Нью-Йорке, знают, что именно здесь проходит Музейная миля, здесь самые шикарные отели, магазины и т.д.). Здесь живут люди с высоким уровнем дохода и высоким же уровнем образования, тогда как к северу от Центрального парка живёт население, 67% взрослого сегмента которого не смогли окончить среднюю школу (9–12 классы – high school), а медиана их годового дохода – 39 300 долл. В реальной, а не чисто статистической жизни отсюда надо вычесть почти половину за налоги, и мы получаем бедность.
Чтобы жить на Манхэттене, надо иметь доход от 80 тыс. до 160 тыс. долл. И это больше, чем имеет представитель «среднего класса». Разумеется, показатели «среднеклассовости» не сводятся только к количественным денежным показателям. «Средний класс» настолько трудно определить, что впору вспомнить ответ судьи Верховного суда США Поттера Стюарта на вопрос о том, как он определяет, что является порнографией, а что – нет: «Я узнаю её, когда вижу» («I know it when I see it»). И тем не менее «middle class» имеет количественную характеристику. Согласно Pew Research Center, к «среднему классу» относятся те взрослые, чей годовой доход на семью из трёх человек составляет от 45 тыс. долл. до 90 тыс. долл. (данные на 2006 г.). Иными словами, подавляющему числу «мидлов» на Манхэттене делать нечего. А если учесть, что почти половина уходит на различные налоги, страховки и т.п., то ситуация становится ещё более грустной. Не случайно, как свидетельствуют очевидцы, если в Америке доход разводящейся пары менее 80 тыс. долл., супруги делят долги, и бракоразводный процесс нередко превращается в то, что Ю. Трифонов называл «схваткой скелетов над пропастью». Если же доход больше 80 тыс. долл., то делят доход, активы, и это чаще всего процесс проходит более спокойно, хотя, конечно же, не всегда. Но вернёмся к НВК.
С 1960-х по начало 1990-х годов доход верхних 10% американских семей начинался с 200 тыс. долл. В 1994–1995 гг. у нижней части этой группы доход вырос с 233 тыс. до 433 тыс. долл. В 2010 г. доходы верхних 10% американцев трудоспособного возраста колебались от 199 тыс. до 441 тыс. долл. Посмотрим на зарплаты конкретных функционеров. В 2010 г. обычный конгрессмен получал 169 300 долл.; член кабинета – 191 300; судья Верховного суда – 208 100, спикер палаты – 217 400.
Доходы НВК вместе с полученным образованием, связями и образом жизни изолирует его представителей (а также верхнюю часть обслуживающих их – и Систему – учёных, журналистов, шоуменов, голливудских режиссёров и актёров «первого ряда») от остальной Америки. Представителю американского НВК более близки люди такого же типа и статуса в Западной Европе и в Японии, чем американский же «мидл» или тем более работяга.
5
Отдельный вопрос – специфика культуры необуржуазии, или, как формулирует его Д. Брукс, бобо-культура, т.е. культура богем-буржуазии. Выше уже говорилось о том, что богемизация необуржуазии, её культуры обусловлена отрывом о содержательной социально-экономической жизни. Есть ещё одна причина, на которую указал Д. Дюкло. Поскольку норма жизни необуржуазии, пишет он, хищническое разграбление того, что создано до неё, хаотизация и виртуализация мира, ей не нужны ни классическая культура, исторически связанная с буржуазией и аристократией, ни высокая культура вообще. Это так во всём необуржуазном мире – от США до РФ. Достаточно посмотреть, какие представители «культуры» окружали Обаму, достаточно вспомнить попсовых певцов РФ, получающих награды за вклад в «культуру» и всё становится ясно – «культур-мультур». Гипербуржуазии с её вкусом претенциозных накопителей, продолжает Дюкло, противопоказано «окультуривание», поскольку оно связано не только с культурой (хотя в принципе и этого достаточно), но также с традиционными ценностями, коренящимися в европейской цивилизации и потому чуждыми и опасными для всадников виртуально-глобального апокалипсиса.
Необуржуазия заинтересована в притоке мигрантов не только по политико-экономическим причинам (хотя и это очень важно – без притока рабочих рук извне придётся стимулировать рождаемость в белых семьях, а это с учётом уровня потребления потребует социальных реформ, поворота вспять существующего три десятилетия тренда и сокращения доходов необуржуазии, которая скорее выберет классовую, расовую или обычную войну) и не только в мультикультурализме – самом по себе. И мигранты, и мультикультурализм – это, помимо прочего, средство разрушения традиционных ценностей европейской цивилизации, включая гражданско-правовые и религиозные, стоящие на пути идущего к концу и оттого бьющегося в необуржуазных конвульсиях капитала. В этом плане необуржуазия – антицивилизационная, антиевропейская буржуазия, онкобуржуазия.
Кто-то скажет: а как же трудовая протестантская этика Запада вообще и Америки, в частности? Как же деловая Америка? Деловая Америка – результат усилий старой буржуазии и прежнего рабочего класса, чётко различавших труд и игру. Особенностью культуры необуржуазии становится стирание граней между ними. Как пишет Д. Брукс, с одной стороны, у бобо всё превращается в игру (типа «творчества»), игровая этика сменяет трудовую, сам труд развивается как игра, которая, однако, становится делом; результат – не дела, ни игры, а нечто невнятное, автоматическое с претензией на неординарность. С другой стороны, все нетрудовые – бытовые, игровые, сексуальные, спортивные и т.п. – формы приобретают характер серьёзного, ответственного, общественно- и индивидуально-полезного, научно обоснованного занятия: богемная эмансипация тесно переплелась с буржуазным самоконтролем.
Наиболее ярко, считает Брукс, это проявилось в сексуальной культуре бобо. В ней большое внимание уделяется пограничным проявлениям секса. Речь идёт о сексе очень пожилых людей, о сексе очень уродливых; «высоколобые ( бобо. – А.Ф. ) журналы про секс легко отличить от обычных: не дай бог поместить здесь обнажённую привлекательную натуру, на страницах этих журналов сексом занимаются люди исключительно некрасивые», инвалиды. «О сексуальных отклонениях, – пишет Брукс , – пишет столько теоретиков из академической среды, что оргии становятся подобны пляскам апачей в разгар туристического сезона, когда они исполняются уже не ради воодушевления, но чтобы порадовать группу преподавателей социологии, которые прилетели цитировать друг другу Деррида …бобо не просто облагораживают то, что когда-то считалось пагубным […] Секс в созданной ими литературе напоминает колледж и описывается, как процесс непрерывного самосовершенствования и расширения горизонтов».
Читаешь примеры, приводимые Бруксом, и приходит в голову мысль: не доработала в своё время инквизиция в борьбе с бесовством, с одержимостью дьяволом. Нельзя не согласиться с вердиктом Брукса: бобо «самые скотские занятия сегодня подают под сложным соусом из пособий, видеоучебников и журнальных статей, написанных людьми с серьёзными научными степенями. Сегодняшние маркизы де сады даже не помышляют о создании попирающих мораль подпольных сообществ. Им не нужно ниспровергать общепринятые нормы. Напротив, они стремятся влиться в общество нормальных людей», возведя извращения и отклонения в ранг нормы. В этом проявляются особенности этики и эстетики, а точнее, антиэтики и антиэстетики НВК.
Социологи отмечают, мягко говоря, непритязательную нравственность нового верхнего и верхнесреднего класса. Принципиальная позиция представителей этого класса такова: нравственность – сугубо личное дело, т.е. никто никого не может упрекать в безнравственности, навязывать другим этические нормы. А вот с эстетикой дело обстоит иначе: бобо активно навязывают другим свои вкусы. Однако с эстетикой у НВК дело обстоит так же плохо как с этикой, а возможно, ещё хуже. Необуржуазия активно навязывает другим слоям дисциплину, свои вкусы и связанную с ними общественную дисциплину. Поскольку сама необуржуазия в социокультурном плане – результат синтеза буржуазности и контркультуры, контркультурный «первородный грех» обусловил наличие окна уязвимости НВК со стороны вульгарной культуры низов. Маркс, пишет Брукс, отмечал, что буржуазия вульгаризирует любые идеалы, бобо же способны идеализировать любую вульгарность.
По сути необуржуазия осуществляет законченную форму вульгаризации культуры, когда идеалом становится вульгарное; т.е. здесь мы имеем дело не только с отказом от классического наследия буржуазии и аристократии в качестве идеала, не только с неспособностью создать свой идеал, но с постулированием в качестве идеала вульгарности, как мы увидим – субкультур низов. Так богемизация буржуазии эпохи финансиализма оборачивается её люмпен-пролетаризацией (в римском смысле слова) в сфере культуры. Бобо – это изнанка буржуазии, а изнанка всегда хуже лицевой части, даже если использовать определения «нео-», «гипер-», «супер-» и т.п. Как говаривал Ф. Энгельс, у щётки не вырастут молочные железы, если её записать в класс млекопитающих.
В то же время бобо – это, безусловно, буржуазный слой, контркультура, поглощённая финансово-корпоративным капиталом: «…переняв образ мыслей художников и активистов, обычные служащие действительно начинают куда более усердно трудиться на благо компании. В 1960-е годы большинство социологов прогнозировали, что с повышением уровня жизни мы будем всё меньше и меньше работать. Но когда работа становится средством самовыражения и социальной миссией, как тут не постараться? […] Работодатели смекнули, что бобо в лепёшку расшибутся, если им объяснить, что трудятся они ради собственного духовного и интеллектуального роста». Иными словами, поздний капитал(изм) поглотил контркультуры и заставил её гипериндивидуализм работать на себя. Но поглотить не значит переварить: богемность отравляет капитал(изм) изнутри, лишая его господствующий класс культурной гегемонии. Всё это – не говоря о том, что бобо – максимально паразитической слой: они паразитируют и на богемности, и на буржуазности. Богемизация буржуазии и буржуазификация богемы – это конец капитализма, причём, конец не как взрыв, а как всхлип.
Здесь нельзя не вспомнить мысль одного из героев романа Ж.-К. Гранже «Лонтано», абсолютным злом считавшего «буржуа, которые приняли собственную антикультуру, поглотили врага – революцию. Однажды он сравнил этих чистюль с крысами, которые выжили, приняв яд, призванный их уничтожить, и теперь образуют расу, к этому яду невосприимчивую» . К этому конкретному яду – да. Но «противоядие», принятое ими, как будет показано ниже, делает новых upper-middle class – «социальных крыс» – смертельно уязвимыми с другой стороны: каждое приобретение есть потеря.
6
Брукс и другие верно отмечают тот факт, что необуржуазия стремится подать свои вкусы и пристрастия (даже сексуальные) в модной интеллектуальной обёртке. Значит ли это, что НВК можно охарактеризовать как высокоинтеллектуальную и высокодуховную группу? Ни в коем случае. Интеллектуальная сфера стала интеллектуальным рынком. Аналогичным образом произошла маркетизация духовного. Результат – появление целого слоя «творцов на ниве предпринимательства», «дельцов-полухудожников», «бизнесменов от науки», «менеджеров новостей» и т.п. Результат – деградация как искусства, подменяемого разного рода инсталляциями, так и интеллектуальной сферы. Интеллектуалы в среде НВК, пишет Брукс, продают себя не столько денежным мешкам, сколько массовой тупой аудитории; место творчества занимает поиск рыночных ниш; место науки, добавлю я, – поиск грантов. Иными словами, новый информационный порядок необуржуазии – «ненависть к мысли» (Д. Дюкло), отсюда, помимо прочего, резкое снижение интеллектуального уровня СМИ и утрата своего лица, индивидуальности у многих изданий. «Сидя» на англо- и франкоязычной научной и общественно-политической информации, могу засвидетельствовать: если в 1975–1995 гг. было важно и интересно читать 50–60 еженедельных, ежемесячных и ежеквартальных изданий, то сегодня достаточно 10–15. Во-первых, бóльшая часть журналов стала похожа друг на друга. Во-вторых, интеллектуальный уровень большей части не просто упал – рухнул. Разумеется, есть несколько великолепных изданий, но это островки в море.
Необуржуазная культура уродует и такие сферы интеллекта как наука и образование. Корпоративный контроль, как верно заметил К. Лэш, ведёт к одержимости учёных количественными методами и детеоретизации науки об обществе, по сути – к её уничтожению. Место теории занимает набор идеологически оформленных эмпирических моделей; в наиболее яркой и вульгарной форме это проявляется в политологии, которая по сути перестала быть наукой и выполняет чисто идеологические функции (одно лишь стандартное использование в ней терминов «демократия», «авторитаризм», «тоталитаризм» чего стоит). Об убивающей реальное образование «болонской системе» – этом детище необуржуазных чиновников от науки – я молчу, всё уже сказано.
В США дух необуржуазной бобо-элиты лучше всего воплотила администрация Клинтона и сама чета Клинтон. Оба – типичные бэби-бумеры с типичной биографией этого поколения: в 1960-е – участие в антивоенном движении, лёгкие наркотики, беспорядочные связи с особями обоего пола; в 1980-е – политическая карьера, фьючерсные сделки. Бобо, конечно же, голосуют за демократов. Впрочем, «политика» НВК – это на самом деле деполитизация. Проявляется она во многом, в частности в том, что «в эпоху бобо внутрипартийные споры куда ярче, чем межпартийные… ключевое противоречие сегодня не между шестидесятыми и восьмидесятыми, а между теми, кто совместил ценности обеих эпох, и теми, кто отказался от такого совмещения». Как мы уже видели, продукт совмещения – это НВК; таким образом, речь должна идти не столько о политическом (в лучшем случае это форма), сколько о социальном противостоянии.
В сухом остатке: наиболее вероятный вектор развития необуржуазии – социальная деградация, как это всегда бывает с замкнутыми группами, капитуляция перед ходом жизни, в конечном счёте – перед низами, по отношению к которым НВК перестают быть творческим меньшинством, не просто утрачивая культурную гегемонию, а перенимая и имитируя субкультуру низов. Следующий за богемизацией буржуазии логический шаг – её варваризация/быдлоизация. Здесь можно сказать, что на закате капитализма, в его смертный час, низы системы, которые так же не вызывают симпатии, как и верхи (игра была равна – играли два…) берут над НВК свой реванш. Правда, реванш этот похож на последнее плавание, безумный бег «пьяного корабля» Артюра Рембо – «меж блевотины, желчи и плёнок вина».
7
Как отмечает Ч. Марри, в 2001 г. он испытал сильнейший шок, когда осознал, что НВК и «верхнесредний класс» всё больше принимает, а по сути уже принял в качестве модели поведения, моды на одежду и словесное выражение эмоций то, что характерно для американских низов низшего класса и андеркласса, особенно их чёрного сегмента. Добавлю, что в этом плане мультикультурализм, так же как политкорректность, акцентирование прав сексуальных меньшинств и т.п., не только решает классовые задачи верхушки, но и является одновременно выражением и прикрытием вульгаризации культуры верхов, утраты ими собственной культурной гегемонии (ср. с распространением восточных антиримских по сути культов в позднем Риме).
Активно способствуют этим процессам Голливуд. Рэп (субкультура чёрных криминальных низов), вульгарные певицы типа Бэйонсе и Рианны и др., проникновение нецензурной брани на страницы как гламурных, так и так называемых интеллектуальных журналов, мода на «взгляд проститутки» у девушек из богатых пригородов и многое другое – всё это свидетельствует о серьёзном кризисе того меньшинства, которое по положению должно задавать тон в сфере культуры.
Лучше понять это явление позволяет знание истории и работ столь разных мыслителей, как А. Тойнби и А. Грамши.
У Тойнби есть понятие «схизма души». Это ситуация, когда из жизни творческого меньшинства уходят добродетель, стиль и цель и происходит вульгаризация языка, манер, поведения, культуры. Классический пример – поздний Рим, в котором мужская мода стала имитацией грубости варваров, а матроны начали имитировать поведение женщин низов, включая проституток из дешёвых лупанариев. Схизма души превращает творческое меньшинство просто в доминирующее, лишённое содержания, стержня, а следовательно, обречённое на социальную гибель.
Одно из центральных понятий А. Грамши – культурная гегемония. Речь идёт о доминировании господствующего класса (у Грамши – буржуазии) в сфере ценностей, идей, культуры. Массовая культура, то, что Зб. Бжезинский назвал «tittytainment», замешанная на голом консьюмеризме, т.е. потреблении и используемая верхушкой США для завоевания сознания и подсознания народов других стран, а также и своего населения, вернулась к ней бумерангом. «Мы заберём ваших детей» – говорил Грамши, обращаясь к буржуазии. Под «мы» он имел в виду коммунистов как носителей высокой культуры и морали. У коммунистов не получилось. Получилось у низов – белой и чёрной рвани.
Имитация представителями большой части НВК культурно-психологических форм низов означает не только разрушение кодов достойного поведения, но прежде всего упадок культурно-психологической уверенности этих верхов в себе. А чего ждать, если новые верхи оторваны от корней, живут в лишённом содержания замкнутом мире – замкнутые системы, повторю, как правило, деградируют и разлагаются. Достаточно взглянуть на политических лидеров Запада последних 20–25 лет. Прежде всего они безлики по сравнению с предшественниками. О них можно сказать и словами К. Чапека о саламандрах («Они приходят как тысяча масок без лиц»), и словами М. Булгакова о змеях в «Роковых яйцах». Кроме того, это та самая «пустая элита», о которой писал Ч. Марри, – вульгарная элита, утратившая культурно-психологическую уверенность в себе и заимствующая формы у деградирующих низов. Результат здесь может быть один – нарастающая социальная импотенция новых верхов и новых низов. Между ними зажат обречённый старый «средний класс», который и проголосовал за Трампа, видя в нём своё спасение. Удивительно ли, что именно в среде белого «среднего класса» Америки всё большую популярность набирают правые идеи, идеи самосегрегации белых на тихоокеанском северо-западе в таких штатах, как Вашингтон, Орегон, Айдахо. Официальные власти клеймят их как нацистов, однако проблему это не решает, а скорее работает на созревание гроздьев гнева по обе стороны классовых и расовых баррикад. Похоже, финансиализированный капитализм выводит Систему на финишную часть той дороги, в конце которой, как пел Высоцкий, «плаха с топорами».
Финансиализация привела к сужению разрыва зарплат и жизненных условий рабочего класса в развитых и слаборазвитых странах – Маркс был прав, говоря о тенденции не только относительного, но и абсолютного ухудшения положения рабочего класса при капитализме. Пользуясь терминами А. Тойнби, можно сказать, что положение «внутреннего» и «внешнего» «пролетариатов» в системе глобального финансиализированноо капитализма начинает выравниваться.
Финансиализация безусловно служит средством дисциплинирования рабочего класса капиталистами. Поражения, которые рабочий класс Запада и прежде всего США и Великобритании потерпел в 1980-е, тесно связаны с возрождением/увеличением корпоративной прибыльности; потребление работяг стало зависеть от кредита, что ещё более усилило их зависимость от корпораций.
Всё это рушит многие мифы капитализма, например, миф об американской мечте. Недаром одним из лозунгов движения «Захватывай Уолл-стрит» был такой: «Они называют это американской мечтой (dream), потому что ты должен спать (dream), чтобы поверить в это (игра слов: to dream – мечтать и спать). Иными словами, чтобы вырваться из Матрицы, нужно проснуться и принять правильную таблетку.
Ещё один миф – возможность союза рабочих ядра капсистемы и буржуазии полупериферии и периферии, т.е. в основном слаборазвитых стран. На самом деле на полупериферии и периферии с их повально кланово-олигархическими режимами, нет национальной (национально ориентированной) буржуазии, с которой рабочий класс мог бы солидаризироваться. Полупериферийная и периферийная (квази)буржуазия, при всех её внешних противоречиях с хозяевами ядра, классово намного более близка им, а не работягам – Запада и своим. Это, кстати, рушит ещё один миф – о возможности начиная с 1970–1980-х годов национального капитализма – проехали. Сегодня вопрос стоит так: либо глобальный капитализм, либо глобальный же антикапитализм.
Когда-то Маркс заметил: чем больше капитализм приобретает мировой (сегодня это глобальный) характер, тем более частыми и острыми становятся кризисы капитализма. Глобализация становится перманентным кризисом, который необуржуазия сбрасывает на нижние этажи всё более раздемократизирующегося общества, а также на господствующие слои периферии и полупериферии – «большие рыбы пожирают малых»; первыми жертвами кризиса капитализма станут «слабые звенья», но это и их шанс – выскочить из капиталистической ловушки.
Нельзя не согласиться с теми исследователями, которые фиксируют: в послевоенные десятилетия политика в США стала формально более демократичной, однако политическое влияние бизнеса с 1970-х годов выросло настолько, что сколько-нибудь значимая демократия была остановлена. Дерегуляция, свобода финансового сектора, глобализация свободной торговли, развитие частного домовладения, использование федеральных денег для поддержки империи, в то время как физическая и социальная инфраструктура ухудшалась – эту политику в течение четверти века поддерживали обе партии.
Все рассматривавшиеся в Америке ответы на экономический кризис 2008 г. ставили во главу угла сохранение существующих иерархий богатства и власти. Обама чётко просигнализировал об этом посадившим его в Белый дом Хозяевам мировой игры, назначив секретарём казначейства (Treasure) Тимоти Гейнера, а главным экономическим советником – Ларри Саммерса – ярых сторонников дерегуляции, которая стала источником большей части проблем нулевых, включая кризис 2008 г. Америка находится в упадке, и он продолжится, обогащая тот самый 1%. Богатые никогда добровольно не отдадут свои «активы».
Правы те, кто фиксирует: сегодня мировая экономика расползлась до края денежного пузыря, который создавали в течение последних 40 лет. Следующая «спасительная» фаза печатания денег может оказаться последней, поскольку все крупные «стареющие консьюмеристские экономики» – США, Евросоюз, Япония – проваливаются. Экономический рост по сути прекратился, политический и социокультурный паралич налицо. 1% пока выигрывает, но время его истекает – наступит момент, накроет и его. Поскольку в центре готового лопнуть денежного пузыря находятся США, американская империя как гарант воспроизводства глобального капитализма, то взрыв пузыря разорвёт и эту империю, а возможно и наоборот: события в США станут детонатором для взрыва пузыря. Буржуазия может попытаться решить проблему с помощью широкомасштабной (новой мировой?) войны, как она сделала это в 1938–1939 гг., однако при нынешнем раскладе военно-политических сил в мире это по сути самоубийство. Финансиализация, став спасением капитализма на 50 лет (т.е. для одного-двух поколений), загнала его в тупик, за которым – пропасть. В этом плане необуржуазия – это терминатор капитализма, его – и себя самой – палач. Надо только постараться не попасть под Топор Истории вместе с ней и извлечь максимум из неизбежных социальных потрясений в ядре капсистемы, в которых в единый клубок сплетётся классовое, расовое и религиозное.
Завершая, отмечу: бескультурье новых верхов и новых низов – один из факторов весьма вероятной победы первых над вторыми. Но речь идёт не о победе рабочего люда и строительстве социализма, как это произошло в России после Октябрьской революции, а об ином – о том, как очередные варвары в очередной раз сметают очередной сгнивший изнутри и обезумевший Рим. Стоит ли жалеть об этом? Едва ли. Нельзя спасти того, кто объят волей к смерти. Заботиться надо о другом – о том, чтобы не быть сметёнными вместе с этим «Римом», не утонуть вместе с ним в Водовороте Истории и не стать жертвой неоварваров, объективным союзником которых – неважно, по своей ли воли, против неё ли, по шкурному интересу или по недомыслию, обусловленному короткими гешефтными мыслями – выступает необуржуазия во всём мире, включая РФ. Финансиализм, мультикультурализм, политкорректность, сексменьшизм – вот всадники капиталистического апокалипсиса. Точнее, всадник один – необуржуазия, а это всё её маски, под которыми, как у толкиновских назгулов, – пустота. Вывод, думаю, ясен. Он диктуется законами военного времени и правилами поведения в прифронтовой полосе.
Теги события:
будущее капитализм кризис бобо политкорректность меньшинства финансиализм мультикультурализм неравенство правящий класс мировая закулиса глобализм гипербуржуазия экономика система элита доходы культура необуржуазия классовая борьба американцы контркультура игра труд буржуазность тойнби грамши культурная гегемония потребление
Русские на грани потери идентичности
Авторский блог Александр Дугин 15:05 7 марта 2018
Русские на грани потери идентичности
суверенитет на подъёме, мы отбиваемся, и это хорошо – но при этом мы ещё и разлагаемся
Александр Дугин
40
Оценить статью: 10 3
Поговорим сегодня о суверенитете и идентичности
· Суверенитет – это понятие государственное, очень четкое и определенное. Когда над государством нет никакой другой инстанции, чьи постановления обладали бы обязательным статусом для исполнения. Правитель, который может быть коллективным (совет, парламент, Дума) или индивидуальным (президент, царь). Суверенное государство делает то, что хочет
· Другие суверенные государства тоже могут делать то, что хотят. Их можно принудить силой, но не законом
· Суверенитет упраздняет идею международного права. Международное право – это система договоров, постоянно меняющихся, между суверенными субъектами. Несколько суверенных государств могут заставить другое суверенное государство что-то делать или не делать. Но это решение силовое, а не правовое. По закону каждый свободен, но при этом никто не свободен от неких обстоятельств, в которых мы находимся. Соответственно, суверенитет одного государства заканчивается там, где вступает в действие суверенитет другого
· Мировая модель складывается из этих балансов. Уповать на международное право могут только либералы, которые отрицают суверенитет или, по крайней мере, стремятся к его минимизации
· В рамках суверенитета в российской действительности все обстоит довольно хорошо. Путин взял курс на укрепление суверенитета, который был потерян в 90-е годы, и придерживается его. Это его прекрасная черта
· В те периоды, когда наши правители укрепляли суверенитет, они покрывали себя славой, когда теряли - позором. Эта мера суверенитета остается в России до сих пор
· Но все меняется, если применить принцип идентичности. Идентичность – это состояние народа, народного духа, общества, которое, с одной стороны, транслирует Традицию, сохраняет то, что было раньше. Мы русский, православный народ. Культура в языке, в вере, во множестве маленьких элементов, которые делают русских русскими. С одной стороны, эта идентичность транслируется (имеет связь с прошлым, исторична) и одновременно связана с будущим
· Идентичность – это как минимум три человека: отец, мужчина и сын. Идентичность – тождество, то, что передается от отца к сыну
· С идентичностью у нас сейчас есть проблемы. Идентичность в нашем обществе болеет, мы на грани того, чтобы ее потерять. Суверенитет у нас укрепляется, а идентичность размывается. К примеру, при Петре мы укрепили суверенитет, но утратили идентичность; при Николае мы обладали огромным суверенитетом и стали восстанавливать идентичность. Процесс возрождения русской философии, Серебряный век – все это было элементами возрождения идентичности. Но что-то сломалось, и мы утратили и идентичность, и суверенитет. Потом большевики постепенно восстановили суверенитет, и совершенно изменили идентичность – потом она все равно «проросла». Где-то она есть, ведь без нее нас бы как русских не было
· Сейчас суверенитет на подъеме. Мы отбиваемся, и это хорошо – но при этом мы еще и разлагаемся. Наша идентичность находится в болезненном состоянии – она деградирует. Она не уходит к корням, а просто рассеивается по болотному горизонту потери смыслов. Советские смыслы мы растеряли, монархическая модель выглядит на сегодняшний момент карикатурно (здравомыслящих людей в консервативно-православном направлении очень мало), национализм ущербный и убогий
· Этот парадокс определяет время, в которое мы живем. Будем надеяться, на немыслимую внутреннюю мощь русского народа, который в самых тяжелых ситуациях может не просто выживать, но и сохранять свою великую бессмертную русскую душу. Суверенитет взяли – отлично; теперь надо что-то делать с идентичностью
Теги события:
русские идентичность суверенитет государство российское общество русский народ власть русская история идеология
Практика мобилизации
Сообщество « Изборский клуб » 11:03 14 марта 2018
Практика мобилизации
причины и цели чрезвычайных мер
Сергей Белкин
28
Оценить статью: 4 3
Мировоззрение, развитие, мобилизация
Мобилизация — способ концентрации ресурсов, соединения усилий для интенсификации движения к цели, для прорыва в некое новое будущее. О какой цели в данном случае идет речь? О развитии государства, общества и личности. При этом, говоря о развитии, важно учитывать, что представления о нём у разных социальных групп, в рамках разных идеологий отличаются, порой — весьма существенно. Если в качестве критерия движения в правильном направлении мы выберем всё, способствующее развитию общества и человека, и отвергнем всё, мешающее такому развитию, то, вступая по данному поводу в диалог или дискуссию, неизменно столкнёмся с тем, что наши оппоненты тоже — «за развитие»! Но его смысл и цели понимают совсем иначе. В этой связи необходимо сформулировать собственное представление о надлежащем развитии, возводя его до уровня идеологии развития, до уровня мировоззренческого базиса общества.
Но мы утратили мировоззренческий базис, формирующий стремление к гармоничному развитию личности и общества. Мировоззрение — весьма сложный продукт, складывающийся на протяжении всей жизни человека. Независимо от того, можете ли вы описать собственное мировоззрение или нет, — оно у вас имеется. Пусть непоследовательное, «мозаичное», эклектичное, противоречивое, — но оно есть у каждого человека и, как целое, складывается из следующих частей: картины мира, его описательной модели; объяснения устройства мира, его возникновения и развития, его начала и конца; отвечает на вопросы, что хорошо и что плохо, что и как следует делать, определяя этику и ценностный мир; что является правдой, как отделить истинное от ложного; наконец, мировоззрение отвечает на вопрос о самом себе: из чего и как оно собирается. Мировоззрение, каким бы оно ни было, — чрезвычайно важный фактор, основа, которая определяет целенаправленный и осознанный характер деятельности людей.
Существующий стихийный мировоззренческий базис размыт и подменён мировоззренческими деривативами. Общаясь друг с другом, мы более или менее точно фиксируем вторичные, по отношению к мировоззрению, признаки и свойства — такие, как идеологические, политические, религиозные предпочтения, вкусовые пристрастия и многое другое. Поэтому чаще всего мы воспринимаем и идентифицируем социальные группы по этим — вторичным по отношению к собственно мировоззренческому базису — проявлениям общественного сознания, среди которых на первом месте по своему влиянию находятся идеологии. Мы говорим о «либеральной идеологии», о «коммунистической» и прочих, вступаем в процессы критики и борьбы идеологий. Довольно часто мы при этом не можем самих себя уверенно отнести к той или иной идеологии, не можем также полностью отмести всё содержание не нравящейся нам идеологии. Критикуя, скажем, «либеральную идеологию», мы не призываем отказаться от многих свобод, провозглашенных ею и т.п. Погружаясь в существо вопроса, мы начинаем понимать, что для развития нам нужна некая «своя» идеология, вбирающая в себя всё «хорошее» из других идеологий, и отбрасывающая всё «плохое». И, оказывается, что если не стремиться к её формулированию, обсуждению, анализу, если утратить или не обрести способность увязывания политических лозунгов и призывов с глубинными, мировоззренческими последствиями их воплощения в реальность, можно снова оказаться не там, где хотелось бы, причём — на многие десятилетия: как это произошло в результате приснопамятной «перестройки»
Говоря здесь о мобилизации, о мобилизационном проекте для России, мы осознанно расширяем чисто военное понятие на сферу всей политической, хозяйственной, культурной и прочей жизнедеятельности, подчеркивая, тем самым два важнейших аспекта. Первый — чрезвычайный характер стоящих перед нашей страной проблем. Второй — необходимость разработки соответствующей технологии ускоренной консолидации сил, частью которой является идеология.
К чрезвычайным проблемам относятся такие, которые грозят государству исчезновением, а мобилизация видится как способ перехода всей системы (государства и народа) на новую траекторию своего развития, в качественно иное состояние, способное обеспечить это развитие. Есть ли перед нами такая угроза? «Перед нами» — это перед кем? Почему именно «мобилизация» и как её осуществить? Какие интеллектуальные и материальные ресурсы необходимы для этого?
