Птица малая (сборник)

3

Рим: январь, 2060

Еще через семнадцать лет или же всего один год спустя, направляясь к Эмилио Сандосу через несколько недель после их первой встречи, Джон Кандотти едва не свалился в Древний Рим.

Этой ночью грузовой фургон добавил последнюю толику груза и вибрации к тому, что могла выдержать улица XIX века, проложенная над средневековой спальней, которую устроили в стенах высохшего римского бассейна, и все это бредовое сооружение обвалилось. Дорожная команда ухитрилась вытащить фургон, но огородить провал не удосужилась. Спешащий, как обычно, Джон едва не влетел в эту дыру. О том, что дело неладно, его предупредило странное эхо шагов, и он затормозил, задержав ногу в воздухе и остановившись как раз вовремя, чтобы не свернуть себе шею весьма любопытным, с точки зрения историков, способом. Именно такие вещи постоянно нервировали его в Риме, но из этого случая Джон вывел комичное заключение: его жизнь в этом городе в основном зависит от слуха.

На сей раз Джон решил заглянуть к Сандосу утром, надеясь застать его бодрым после ночного отдыха, чтобы попытаться вразумить. Кто-то должен объяснить парню, меж какими молотом и наковальней он оказался. Хотя Сандос не хотел говорить о миссии, команда корабля, каким-то чудом отправившая его обратно, пострадала не от этого умалчивания. Люди, утверждающие, что межзвездное путешествие нерентабельно, не учитывают громадные коммерческие возможности, возникающие из-за наличия событий, о которых можно рассказать аудитории из восьми с лишним миллиардов заинтересованных слушателей. Консорциум по контактам выжал из этой драмы все, что можно, выдавая ее крошечными эпизодами, выдаивая у публики интерес и деньги даже после того, как стало ясно, что их собственные люди, вероятно, погибли на Ракхате.

В конце концов они подошли к той части рассказа, где находят Сандоса, и тут все оказались в дерьме. Исчезновение чудаковатых иезуитских миссионеров трансформировалось из трагической загадки в безобразный скандал: насилие, убийство и проституция, поставляемые в дразнящих дозах, от которых волосы вставали дыбом. Первоначальное восхищение публики научной сноровкой и решительной стремительностью, сделавшими эту миссию возможной, повернулось на 180 градусов, а освещение в новостях стало столь же безжалостным, насколько оно было циничным. Почуяв кровь, медиа-акулы преследовали каждого, кто был еще жив и мог знать членов иезуитской миссии. Подробности частной жизни Д. У. Ярбро, Марка Робичокса и Софии Мендес были вытащены на свет и цинично прокомментированы журналистами, чье собственное поведение оставалось за кадром. Но осыпать бранью можно было лишь единственного выжившего, Сандоса, и поэтому он стал главной мишенью, несмотря на то, что люди, знавшие его до миссии, вспоминали о нем, как правило, с любовью или уважением.

Если бы Сандос был здесь непорочен, как младенец, это ничего бы не изменило, думал Джон. Там он был шлюхой и убийцей. Чтобы этот котелок закипел, не требовалось никакого дополнительного скандала.

— Мне нечего сказать. Я выйду из Ордена, — продолжал упорствовать Сандос, когда на него наседали. — Мне нужно лишь немного времени.

Возможно, он думал, что, если будет хранить молчание, интерес угаснет; или он считал, что сможет выдержать преследования и нажим. Джон сомневался в этом; репортеры съедят Сандоса живьем. Его знали по всему миру, а эти руки — словно каинова печать. На Земле для него не осталось безопасного прибежища, кроме Ордена иезуитов, но даже там он был парией, несчастным ублюдком.

Однажды Джон Кандотти ввязался в уличную драку просто потому, что счел силы слишком неравными. За его хлопоты ему сломали нос, а парень, которому Джон помогал, вовсе не был преисполнен благодарности. И все же тогда он поступил правильно.

Неважно, насколько сильно Сандос оступился на Ракхате, думал Джон. Сейчас ему нужен друг. Так какого черта? Им вполне могу оказаться я.

В эту минуту Эмилио Сандос думал не о том, что его съедят заживо, а о еде. Он оценивал гренок на подносе с завтраком, принесенном в его комнату братом Эдвардом. Наверное, Эдвард полагал, что Сандосу пора пытаться жевать. Оставшиеся у Эмилио зубы теперь держались в деснах прочнее. И ему было стыдно, что приходится превращать пищу в пюре и сосать все через соломинку, что он инвалид…

Утерянные слова возвращались к нему, всплывая, точно пузырьки воздуха сквозь воду, врываясь в рассудок. У слова «инвалид» есть два смысла, два произношения. «Потерявший законную силу», — думал Эмилио. Я — инвалид.

Он застыл, напрягшись в ожидании шторма, но ощутил лишь пустоту. Это уже прошло, подумал Эмилио и вернулся мыслями к гренку. Еще не решаясь говорить без репетиции, он предварительно выстроил это предложение.

— Брат Эдвард, — сказал он наконец, — не будете ли вы столь добры, чтобы разломить хлеб на маленькие куски, а затем оставить меня одного?

— Конечно, сэр, — сказал Эдвард, хлопоча над подносом и расставляя все так, чтобы можно было легко достать.

— Это все было на английском, да?

— Да. Причем на очень хорошем английском, сэр.

— Если я буду путаться, вы мне говорите.

— Конечно, сэр.

Изоляция и пытки часто приводят к подобной дезориентации, к смешению языков. У Эдварда Бера было много опыта по уходу за такими людьми — тела разрушены, души надломлены, психика расшатана. Оценив эту особенную ситуацию и человека, который в нее попал, брат Эдвард как бы надел маску британского дворецкого, вроде бы забавлявшую Сандоса и позволявшую тому сохранять некоторое достоинство во время самых неловких моментов. С Сандосом следовало обращаться аккуратно. Его физическое состояние было столь плачевным, а положение в обществе столь сложным, что хотелось защитить его от воспоминаний о том, скольких друзей он потерял на Ракхате, как быстро их миссия пришла от надежд к краху и каким недавним все это было для него. Будучи сам вдовцом, Эдвард Бер уважал чужое горе.

— В конце концов все наладится, сэр, — сказал Эдвард после того, как раскрошил тост и пододвинул тарелку к Сандосу. — Старайтесь относиться к себе с терпением.

Повернувшись к окну, Эдвард раздвинул шторы, вытянувшись всем своим полным телом. Жена звала его Тедди Бером[7] — из любви и потому что сложением он напоминал плюшевого медвежонка.

— Если вам понадобится что-то, — сказал он Сандосу, — я рядом.

Затем Эдвард ушел.

Чтобы прикончить единственный гренок, потребовалось полчаса, и процесс этот был не из приятных; но никто не следил, и Сандос справился. Затем, к своему непреходящему удивлению, он ощутил, что его одолевает вялость, и заснул на солнце, обмякнув в кресле, стоящем возле окна.

Всего через несколько минут его разбудил стук в приоткрытую дверь. Сандос не мог повязать носовой платок вокруг дверной ручки — старинный обычай иезуитов, означавший «не беспокоить». Можно было попросить брата Эдварда сделать это вместо него, но Сандос об этом не подумал. В последнее время он вообще думал мало — к счастью. Вот сны, конечно, были безжалостны… Стук повторился.

— Входите, — позвал он, ожидая, что это Эдвард, пришедший за тарелками.

Но вместо него увидел секретаря отца Генерала, Йоханнеса Фолькера, странным образом сочетавшего в себе мягкость и жесткость. Испугавшись, Сандос поднялся на ноги и отступил, отгораживаясь от гостя стулом.

У Йоханнеса Фолькера был высокий, пронзительный голос, резонировавший в маленькой пустой комнате Сандоса, и Джон Кандотти услышал его еще из холла. Дверь в комнату была, как всегда, открыта, поэтому Джону не понадобилось стучать, чтобы вклиниться в разговор.

— Конечно, доктор Сандос, — говорил Фолькер, когда Джон вступил в комнату, — отец Генерал предпочел бы услышать, что вы решили остаться с нами…

— Отец Генерал очень добр, — прошептал Сандос, бросив на Джона усталый взгляд. Он стоял в углу, прижавшись спиной к стене. — Мне нужно немного времени. Я не стану досаждать вам дольше, чем необходимо.

— Ах… Видите, Кандотти? — сказал Фолькер, поворачиваясь к Джону. — Он непреклонен. Жаль, но бывают ситуации, когда уход человека полезен Ордену, — отрывисто произнес Фолькер, возвращаясь взглядом к Сандосу, — и я бы одобрил такое благородное решение. Естественно, мы будем рады предоставить вам прибежище, доктор Сандос, пока вы полностью не восстановите силы.

«Ничего себе, — подумал Джон Кандотти. — С чего ты так спешишь?»

Разгневанный, он уже собирался послать австрийца подальше, но тут увидел, что Сандоса начало трясти. Сперва Джон приписал это болезни. Ведь Сандос едва не умер. И все еще был очень слаб.

— Сядьте, святой отец, — негромко сказал Джон и двинулся к нему, чтобы проводить к креслу.

Остановившись позади Сандоса, он пристально посмотрел на Фолькера.

— Отец Фолькер, полагаю, отцу Сандосу не мешает немного отдохнуть. Сейчас же.

— О Боже. Я утомил вас. Простите.

Не дожидаясь дальнейших понуканий, Фолькер направился к двери.

— Фолькер болван, — презрительно сказал Джон Кандотти, когда шаги секретаря затихли в отдалении. — Не позволяйте ему запугивать себя. Вы можете оставаться здесь сколько вам нужно. Мы вовсе не торопимся сдавать вашу комнату кому-то еще. — Поскольку в этой комнате было больше не на что сесть, он примостился на край кровати. — Вам плохо? Вы выглядите слегка… — «Напуганным», — подумал он, но сказал: — Больным.

— Это… трудно. Быть окруженным столькими людьми.

— Могу вообразить, — сказал Джон машинально, но затем взял слова назад: — Простите. Я сказал глупость. Мне этого не вообразить, верно?

Мелькнула безрадостная улыбка:

— Надеюсь, что нет.

Поостыв, Джон отказался от мысли учить этого человека реальной жизни.

— Послушайте, святой отец, надеюсь, вы не против, я тут думал, как помочь вашим рукам, — сказал он чуть погодя, не вполне понимая, почему ему неловко об этом говорить.

Сам Сандос не пытался их прятать. Наверное, причина во всех делах, которые этот парень не может выполнять сам. Обрезать ногти, побриться, сходить в туалет. Только представишь все это, как пробирает дрожь. Порывшись в своем портфеле, Джон вынул пару тонких кожаных перчаток — пальцы отрезаны, края умело завернуты и подшиты.

— Со временем хирург, вероятно, сможет восстановить ваши кисти, но, видите ли, я подумал, что пока перчатки помогут вам продержаться. Вряд ли это добавит рукам ловкости, но, возможно, таким способом вы сумеете сжимать предметы.

Сандос смотрел на него, широко раскрыв глаза.

— Я хочу сказать, вам стоит их испытать. Если не сработает, ничего страшного. Всего лишь пара перчаток, верно?

— Спасибо, — сказал Сандос странным голосом. Довольный, что Сандос не обиделся на его предложение, Джон помог ему втиснуть невероятно длинные, покрытые шрамами пальцы в перчатки. Какого дьявола они сотворили это с ним? — недоумевал Джон, стараясь обращаться осторожней с чувствительной новой тканью, затянувшейся лишь недавно. Все мышцы ладоней были тщательно отделены от костей, удваивая длину пальцев, и кисти Сандоса напомнили Джону скелеты времен его детских Хэллоуинов.

— Как мне теперь кажется, — сказал Джон, — хлопок подошел бы тут лучше. Все в порядке. Если эта пара износится, я сделаю другую. Я придумал, как приладить ложку в маленькую петлю, чтобы вам было легче есть. Иногда лучшим решением является самое простое, правда?

«Заткнись, Джон, ты болтаешь лишнее», — сказал он себе. Занятый надеванием перчаток, он совершенно не замечал слез, катившихся по изможденному бесстрастному лицу Сандоса. Закончив со второй перчаткой, Джон поднял глаза. И его улыбка испуганно увяла.

Сандос молча плакал, наверное, минут пять, неподвижный, словно икона. Джон оставался с ним, сидя на кровати и ожидая, пока он вернется из тех далей, куда его унесли воспоминания.

— Отец Кандотти, — наконец сказал Сандос, похоже, не заметив слез, высыхавших на его лице, — если когда-нибудь я захочу исповедаться, то позову вас.

Джон Кандотти, на сей раз утративший дар речи, начал понимать, зачем его вызвали в Рим.

— Спасибо, что пришли, — сказал Сандос.

Кандотти кивнул, затем еще раз, словно подтверждая что-то, и тихо ушел.

4

Аресибо, Пуэрто-Рико: март, 2019

Когда к нему пришло решение, Джимми Квинн брился, сгорбившись перед зеркалом, висевшим, само собой, слишком низко, чтобы отражать его лицо. Большинство его лучших идей приходило именно так. Иногда они посещали Джимми в душе, когда он сгибался, стараясь впихнуть голову под струи. Джимми гадал: может, искривление шеи каким-то образом увеличивает приток крови к его мозгу? Энн Эдвардс должна знать — нужно спросить у нее, когда он в следующий раз поедет к ним ужинать.

Только что родившаяся замечательная идея выбрала для появления удачное время. Джимми обещал Пегги Сунг, что найдет какой-нибудь способ уравновесить интересы сотрудников и владельцев Аресибо, но ничего не придумал. И это удивило Джимми, потому что обычно ему удавалось угодить себе и в то же время своим родителям, своим учителям, своим приятелям и подружкам. Это не так уж сложно, когда ставишь себя на место других. Джимми нравилось ладить с людьми. Пока, однако, он обнаружил, что единственный способ ладить с японским руководством аресибского радиотелескопа — это вести себя тихо и в точности выполнять приказы.

Среди научного персонала антенны его должность была едва ли не самой скромной. Когда телескоп не использовали для чего-то серьезного, Джимми выполнял стандартные процедуры ППВЦ, пытаясь поймать радиопередачи инопланетян. Насколько низким стал приоритет Программы Поиска Внеземных Цивилизаций, можно было судить по тому, что эту работу поручили Джимми. Впрочем, большую часть времени он выполнял заказы на считывание радиосигналов из целевых координат. Астроном, изучающий спектральные характеристики световых волн, мог заметить что-то интересное и попросить Аресибо проверить тот же участок неба, чтобы затем сравнить два типа наблюдений. И как бы ни был автоматизирован Аресибо, кто-то живой должен был получить запрос, составить график по использованию антенны, проследить, чтобы работа была выполнена, взглянуть на результаты и отправить данные тому, кто их запрашивал. Не то чтобы это секретарские функции, но и Нобелевскую премию за них не получишь.

Итак, главный вопрос: зачем тратиться на первоклассного стервятника вроде Софии Мендес, если любой достаточно компетентный наемник может автоматизировать его работу за меньшие деньги.

После присуждения степени магистра в Корнеллском университете Джимми получил работу в Аресибо, потому что готов был трудиться за небольшую зарплату, потому что у него хватило прозорливости выучить как японский, так и испанский языки и потому что он неплохо разбирался как в звездной, так и в радиоастрономии. Он любил свою работу и хорошо с ней справлялся. В то же время он видел, что многое из того, чем он занимается, легко автоматизировать. Он понимал, что Масао Янагучи вынужден снижать затраты на антенну, поскольку программа лунных разработок, похоже, оказалась в итоге провальной, а самый надежный способ снизить затраты — это исключить людей из процесса.

Янагучи руководил деятельностью Аресибо с тех пор, как ИКА, японский Институт Космоса и Аэронавтики, купил радиотелескоп у правительства США. Аресибо был не так уж необходим для японской космической индустрии, но Джимми знал, что, купив его, японцы испытали громадное удовлетворение. Соединенные Штаты дважды пытались вынудить Японию играть по правилам Запада, предпринимая решительные действия, чтобы закрыть для Японии доступ к сырью и рынкам. И дважды США были ошеломлены взрывной реакцией: завоевание Азии в первом случае, завоевание космоса — во втором.

В этот раз не произошло фатальной ошибки вроде бомбежки береговых служб в Перл-Харборе. Джимми прослушал пару курсов по японской культуре и старался применять эти знания, но даже после того, как он проработал на Аресибо почти год, ему было трудно думать о японцах как о рисковых игроках. Тем не менее профессора настаивали: вся история их нации доказывает, что они именно такие. Раз за разом японцы рисковали всем в своей титанической игре. Ужасные последствия той единственной ошибки в Перл-Харборе сделали их самыми расчетливыми, педантичными и скрупулезными игроками в мире, однако они все же остались игроками. Представители Запада, понявшие это, как заметил один проф, слегка отступив от темы, могут иной раз предложить бросить кости и выиграть.

Когда его наконец озарило, Джимми порезался, затем громко рассмеялся и немного поплясал, пока вытирал кровь. Масао Янагучи не уволит его, во всяком случае не прямо сейчас, а Пегги не выпотрошит и даже, возможно, поверит, что у него есть мозги. В качестве своего стервятника он сможет заполучить Софию Мендес, что должно понравиться Эмилио. И черт возьми, теперь у него, возможно, даже появилась тема для докторской диссертации.

— Ты снова это сделал, Квинн, — похвалил Джимми свое окровавленное отражение и быстро закончил с делами в ванной комнате, спеша попасть на «тарелку».

— Входите, мистер Квинн. — Масао Яногучи помахал Джимми через открытую дверь кабинета. — Пожалуйста, садитесь.

Каждый из них играл в чужую игру: Яногучи изображал обходительного американского босса; Квинн — благовоспитанного японского служащего, стесненно сидящего в присутствии начальника и не скрывающего нервозности. Несколько минут они болтали о предстоящем матче на Кубок мира, но в конце концов Джимми перешел к сути.

— Доктор Яногучи, я размышлял насчет ИИ-программы, — начал Квинн. — Я сознаю, что занимаюсь механическим трудом, и понимаю, что с точки зрения бизнеса имеет смысл автоматизировать мои функции. Поэтому я начал подумывать о возвращении в университет для получения докторской степени, и мне пришло в голову, что вас и ИКА может заинтересовать тема, которую я надеюсь использовать для своей диссертации.

Вскинув брови, Джимми умолк, взглядом спрашивая разрешения продолжать. Яногучи кивнул, явно испытывая облегчение, что Квинн пришел сюда не скандалить. Довольный тем, что играть можно искренностью своей игры, Джимми заговорил поживее:

— В общем, сэр, я хотел бы взяться за небольшой экспериментальный проект: сравнение астрономической ИИ-программы с человеческим субъектом, послужившим для нее основой. Мне бы хотелось, чтобы для построения программы ИКА использовал первоклассного аналитика. Затем я проведу пошаговое сравнение программной обработки данных с моей собственной — в течение, возможно, двух лет. — Яногучи едва заметно напрягся, и Джимми плавно подкорректировал свое предложение: — Конечно, может хватить года или даже шести месяцев, а потом я смог бы выхлопотать грант на проведение работы. Возможно, позднее я смогу вернуться сюда, чтобы работать на грантовые деньги.

— Мистер Квинн, — наконец заговорил Яногучи, — нам могут заявить, что результаты такого сравнения сомнительны, поскольку субъект утаил важную информацию.

— Да, сэр, это верно. Но это может оказаться полезным в отношении любого, кому не нравится быть субъектом ИИ-анализа. Простите, доктор Яногучи, но, как известно, большинство людей надеется, что эти программы потерпят неудачу. Я думаю, использование действительно хорошего ИИ-аналитика уменьшит вероятность того, что субъект утаит сведения. Кроме того, поскольку я собираюсь использовать данные в своей диссертации, у меня будет персональный стимул стараться, чтобы результаты были достоверными.

Яногучи ничего не сказал, но и не нахмурился, поэтому Квинн продолжил:

— Мне кажется, сэр, это в интересах ИКА: иметь некие надежные сравнительные данные, чтобы оценивать каждую ИИ-программу, — разве нет? Увидеть, не пропускает ли программа то, что вылавливают люди? И если это не так, институт может продолжать использование искусственного интеллекта для устранения низкоуровневых работ вроде моей, зная, что ИИ действительно столь же компетентен, как и люди, послужившие для него основой. Это лишь еще один аспект данной системы, который можно должным образом подкрепить, сэр. — Джимми выждал несколько минут, затем задумчиво произнес: — Конечно, это только маленький экспериментальный проект. Если он не сработает, вы потеряете лишь мое шестимесячное жалованье. Если же он к чему-то приведет, это хорошо отразится на Аресибо…

И на Масао Яногучи, который ничего не ответил. Джимми двинулся дальше:

— Если у вас нет возражений, сэр, меня интересует, сможем ли мы заполучить Софию Мендес, чтобы провести анализы. Я слышал, она специалист очень толковый и…

— Очень дорогостоящий, — указал Яногучи.

— Но у меня есть друг, который знаком с ней, и он говорит, что Мендес, возможно, захочет осуществить этот проект ради рекламы. Если программа меня обставит, ее брокер сможет это использовать, чтобы требовать более высокие гонорары. Возможно, мы сумеем договориться с ним кое о чем. Если Мендес выиграет, ИКА может удвоить обычную плату.

— А если проиграет, брокер не получит ничего? — задумчиво предположил Масао Яногучи.

Это стоит рассмотреть, мысленно убеждал Джимми японца. Риск крайне невелик. Попытайся, умолял он. Но Джимми не ждал немедленного ответа и не собирался настаивать. Яногучи никогда не скажет «да», пока не достигнет консенсуса по проекту с каждым в ИКА, а может, даже и вне института. Множество людей заинтересованы в искусственном интеллекте. И в этом главная прелесть: чем больше времени займет у японца решение, тем дольше у Джимми будет работа. Если они скажут «да», он будет болтаться тут месяцы, которые понадобятся стервятнику, чтобы склевать его мозги, а затем еще полгода, чтобы провести сравнение. Если он победит программу, то сможет продолжать работать, а если окажется близок к этому, то ИКА, возможно, хотя бы изменит политику и после ИИ-анализов введет тестовый период, что порадует Пегги, поскольку подарит немного времени людям, которые смогут в честном соперничестве победить свои ИИ-копии. А если программа побьет Джимми, то ему, может быть, в самом деле лучше вернуться в школу…

Масао Яногучи вгляделся в открытое, наивное лицо и вдруг рассмеялся.

— Мистер Квинн, — проворчал он благодушно, — а вы, оказывается, коварны.

Джимми вспыхнул, захваченный на месте преступления.

— Тем не менее это интересное предложение, — сказал Яногучи, поднимаясь и провожая Джимми к двери. — Пожалуйста, изложите его письменно.

5

Кливленд, Огайо: август 2014 — май, 2015

Если бы возвращение из суданского пункта беженцев в Соединенные Штаты не дезориентировало его настолько, Эмилио Сандос значительно лучше справился бы с потрясением от первой встречи с Софией Мендес. Но тогда, из-за шокирующей смены культур и разницы часовых поясов, это шибануло по нему со всей силой, и прошло несколько недель, прежде чем он смог взять под контроль свою реакцию на эту женщину.

Менее чем за двадцать часов Сандос из военной зоны Африканского Рога перебрался в городок университета Джона Кэролла, расположенный в безмятежном месте, по соседству со старыми ухоженными домами, где дети кричали и бегали, беззаботно играя, — смеющиеся и здоровые, не знавшие ни горя, ни отчаяния, ни голода, ни страха. Он сам удивился, насколько поразили его эти дети. Сады тоже его удивили, причем сразу многим: почвой, черной, как кофейная гуща, роскошной сумятицей летнего цветения садов и декоративных растений, расточительным потреблением дождей и плодородием…

Эмилио не отказался бы от нескольких дней отпуска, но все уже было оговорено. На второй день после своего возвращения он должен был встретиться с Софией Мендес в ресторане городка, где подавали турецкий кофе — заправляться которым, как он позже узнал, требовалось ей постоянно. На следующее утро Эмилио пришел в кафе пораньше и сел в глубине зала, откуда мог видеть дверь, молча вслушиваясь в россыпи смеха вокруг, в остроумные, бессодержательные разговоры и заново привыкая к английскому языку. Даже если бы предыдущие три года он не провел в глуши, а до этого более десяти лет не готовил себя к стезе священника, он чувствовал бы себя чужаком среди этих студентов: молодых людей в ярко окрашенных, замысловато плиссированных пиджаках, которые зрительно расширяли плечи и сужали бедра, юных женщин, прелестных, с осиными талиями, в бледных мерцающих тканях, окрашенных в цвета пиона и шербета. Он был очарован их ухоженностью и вниманием к деталям — уложенные волосы, изящная обувь, безупречная косметика. А думал о маленьких могилах в Судане и подавлял раздражение, зная, что это из-за усталости.

Через этот сад притворных восторгов в его суровое настроение целеустремленно вошла София Мендес. Заметив ее и отчего-то зная, что это и есть женщина, которую он ждет, Эмилио вспомнил слова мадридской учительницы танцев, описывавшей, какой ей видится идеальная испанская танцовщица: «Голова вскинута, осанка королевы. Талия высокая, спину держит, несет себя над бедрами, руки suavamente articuladas[8]. Груди, — сказала она с курьезной уместностью, насмешившей его, — словно рога быка, но suave[9], не rigido[10]». Мендес несла себя так здорово, что, когда Сандос встал, он с удивлением обнаружил, что София едва ли выше пяти футов. Ее черные волосы были в традиционной манере стянуты на затылке, открывая строгое лицо, а оделась она просто: в красную шелковую блузку и черную юбку. Контраст со студентами, окружавшими их, был разителен.

Вскинув брови, Мендес протянула руку, коротко сжав его кисть, затем оглянулась на толпу, сквозь которую только что прошла.

— Хорошенькие, точно букет свежесрезанных цветов, — заметила она холодно и метко.