Окно в бесконечность

Как только первые фильмы были продемонстрированы членам комиссии, Николай Николаевич Железов от имени советских ученых сделал официальное заявление, самым категорическим образом требуя не допустить распространения подозрительных «документов из будущего», так как аппарат, обнаруженный на ферме Вейса, не может быть посланцем XXI века.

Через час после опубликования этого заявления нижний холл нашего отеля напоминал съемочный павильон киностудии. Вспыхнули осветительные приборы, заработали телевизионные и киносъемочные камеры. С держателей, напоминающих колодезные журавли, свесились микрофоны. Сотни корреспондентов вооружились авторучками, фотоаппаратами и портативными магнитофонами — началась пресс-конференция главы советской делегации ученых.

Отстаивать нашу точку зрения было нелегко. Вопросы сыпались самые разнообразные, подчас довольно каверзные и нередко провокационные. Корреспонденты, жаждущие сенсационных сообщений, добивались только одного: выведать, какой мы обладаем информацией, почему именно наша делегация пришла к такому выводу.

— Я слышал, господин Железов, — спрашивал представитель лондонской «Дейли телеграф», — что вы в самом начале исследований аппарата Гомперса были удивлены, почему в сохранившихся его частях не обнаружили никаких принципиально новых для нас материалов. Не это ли послужило причиной вашего заявления?

— Нет, не это. Я действительно в свое время заметил, что сто лет прогресса не сказались на материалах этого аппарата, как не сказались, нужно заметить, на строе языка. Но не в этом дело, господа. Мы с вами находимся в отеле, построенном не менее ста лет назад. Не так ли?

— Сто двадцать семь, — выкрикнул кто-то из толпы.

— Ну вот, видите, время не малое, и все же, если не считать пластмасс, мы до сих пор пользуемся главным образом теми же материалами, что и строители этого отеля. Не исключено, что через сто лет люди будут употреблять подобные же материалы, хотя и в новых комбинациях. Дело обстоит гораздо сложней, серьезней. Нас всех стараются убедить в том, что движение человечества по пути прогресса должно прекратиться. Кто-то усиленно стремится сказать: «Время, назад!» Не выйдет, господа! Это не удастся никому.

Такой ответ Железова пришелся многим не по вкусу. Вопросы ставились все более и более резко. Большинство представителей печати допытывались, есть ли у Железова научные, подчеркивалось, научные, а не декларативные доказательства, подкрепляющие заявление советских ученых.

— Есть! И самые веские, — уверенно отвечал Железов. — Ряд проблем, решение которых сегодня еще недоступно физике и математике, с успехом решаются наукой о развитии человеческого общества. Рассмотрим создавшуюся ситуацию. Все мы были поставлены перед фактом — среди нас появился человек, утверждавший, что он посланец XXI века. Мы оспариваем достоверность этого обстоятельства и считаем, что такое появление инсценировано (шум среди корреспондентов, отдельные выкрики одобрения). Да, да, инсценировано! Гомперс не был посланцем наших потомков уже потому, что он не принес никаких вестей из будущего. Законы общественного развития непреложны. Человечество движется к коммунизму, и никто не в силах опровергнуть этого научного предвидения, никто не в силах остановить неумолимого хода истории. Нелепое утверждение, содержащееся в ловко состряпанных фильмах, что коммунизм якобы изживет себя, что люди вернутся к своему мрачному прошлому — капитализму, лучшее доказательство того, что аппарат, очутившийся на ферме Вейса, не побеждал время, а был изготовлен с целью ввести в заблуждение мировую общественность.

Собственно, на этом закончилась наша миссия, как членов научной делегации Советского Союза. В Мэрилендской комиссии мы оказались в меньшинстве и вскоре покинули Соединенные Штаты. Однако заявление нашей делегации сыграло свою роль — через полгода после событий на ферме Вейса на электрический стул должен был сесть некий Майкл Эверс, обвинявшийся в убийстве… Генри Гомперса.

Произошло это вот как.

Майкл Эверс, по американским понятиям, сделал головокружительную карьеру, сумев за два года из провинциального учителя физики превратиться в человека, «стоящего» миллион долларов.

Нужно сказать, что процесс Эверса не получил достаточно широкой огласки. До сих пор не известны все его соучастники и тем более его крупные покровители. Общественность и сейчас не знает, кто именно финансировал это тайное рекламное предприятие невиданного масштаба и поражающей наглости. Идея Эверса не могла не прельстить крупных заправил американского бизнеса. Эверс, как видно, сумел внушить своим покровителям, что у капитализма нет целеустремленных идей, присущих социализму. Поэтому затея Эверса показалась заманчивой, и «рекламный ролик», обильно смазанный долларами, завертелся. Детали аппарата заказывали в разных местах, собирали аппарат тщательно подобранными людьми, съемки «документальных» фильмов производили в специальной закрытой студии. Эверс довольно ловко задумал уничтожить оболочку аппарата, представив дело таким образом, будто «перелет» из будущего не вполне удался.

На какое-то время Эверсу удалось ввести в заблуждение общественность и многих ученых, но как только мир узнал о заявлении советских ученых, началось крушение авантюристической затеи Эверса.

Уже после нашего отъезда из Штатов в Мэрилендской комиссии (она продолжала заседать, игнорируя наше определение) произошли события, предсказанные Железовым. На одно из заседаний пришла группа рабочих фирмы «Кемикал-прогресс» и продемонстрировала образчик темно-синей стекловидной пластмассы. Искрящаяся в своей толщине чешуйками металла, она обладала свойством гореть точно так же, как оболочка снаряда, предназначавшегося для рекламы американского образа жизни.

Рабочие заявили, что они готовили дольки оболочки, мало интересуясь, для чего эта оболочка предназначается, но когда прочли заявление советских ученых, когда им стало ясно, что они невольно стали соучастниками наглого обмана, они явились в международную комиссию.

Вскоре комиссию посетили специалисты электроники, создавшие аппараты микрозаписи; токари, обрабатывающие торцы прозрачного цилиндра; ткачи, трудившиеся над образцами великолепных тканей, — словом, почти все изготовители эверсовского реквизита.

Так была разоблачена авантюра. Делегации ученых постепенно разъезжались по домам, отчетливо поняв, в какое неприятное положение они попали, не покинув США вместе с советской делегацией.

Что касается молодого человека, сыгравшего свою трагическую роль в этой истории под именем Генри Гомперса, то он пошел на авантюру, отчаявшись найти свое место в стране «неограниченных возможностей», не имея средств к существованию. Доверив себя проходимцу Эверсу, Гомперс прошел тренировку, убедился, что даже длительное пребывание в скафандре безвредно, и согласился на отвратительный эксперимент, появившись в прозрачном цилиндре на ферме Вейса. Гомперс знал, как должен был разыгрываться фарс, но только не знал, что Эверс решил отравить его, дабы избавиться от слишком опасного свидетеля.

Ферма Вейса уже давно не была фермой. Купленная у разорившегося фермера, она служила прикрытием темных дел Эверса. В сарае для сельскохозяйственных машин задолго до появления в Мэриленде «посланца будущего» проводились подготовительные работы, позволившие имитировать «прилет» из XXI века. Управление всеми операциями во время сенсационного появления «отважного потомка» проводилось Эверсом по радио. До самого последнего момента, до подхода к аппарату Ивана Федоровича Колесова, Гомперс слушал команды Эверса, но он не знал, что в это время Эверс уже нажал кнопку на пульте, что уже сработала управляемая по радио система и из маленького баллончика в скафандр стало поступать отравляющее вещество с длительным, скрытым периодом действия.

И все же Эверс не попал на электрический стул. Помогло ему, конечно, не то, что он уничтожил взрывами подпольные приспособления, устроенные им на ферме Вейса, и не то, что подкупленные эксперты гибель Гомперса квалифицировали как «несчастный случай», а то, что Эверсу помогли высокие покровители, стоявшие за его спиной. Капитализм, как и подгнивший товар, особенно нуждается в рекламе, а Эверс показал себя незаурядным делателем рекламы. Теперь, говорят, он подвизается в качестве советника бюро пропаганды.

Кир Булычев

Так начинаются наводнения[2]

За окном плыли облака. Таких облаков я раньше не видел. Снизу, с изнанки, они были блестящими, гладкими и отражали весь город — крыши, зеленые и фиолетовые, с причудливыми резными коньками, кривые улочки, мощенные кварцевыми шестигранниками, людей в кирасах и цилиндрах, идущих по улочкам, старомодные автомобили и полицейских на перекрестках. В углу у окна, у рамы, располагалось самое любимое из отражений — кусочек набережной, рыболовы с двойными удочками, влюбленные парочки, сидящие на парапете, женщины с малышами. И дома, и люди на облаках были маленькими, и мне часто приходилось додумывать то, чего я никак не мог разглядеть.

Доктор приходил после завтрака и садился на круглый табурет у моей постели. Он глубоко вздыхал и жаловался мне на свои многочисленные болезни. Наверное, он думал, что человеку, попавшему в мое положение, приятно узнать, что не он один страдает. Я сочувствовал доктору. Названия болезней часто были совсем непонятны и от этого могли показаться очень опасными. Даже удивительно, как это доктор еще живет и даже бегает по коридорам больницы, постукивая высокими каблучками по лестницам. Всем своим видом доктор давал мне понять: разве у вас ожог? Вот у меня зуб болит, это да! Разве это доза — тысяча рентген? Вот у меня в коленке ломота… Разве это удивительно — тридцать два перелома? Вот у меня…

Сначала я лежал без сознания. И это он выходил меня после первой клинической смерти. И после второй клинической смерти. Потом я пришел в себя и пожалел об этом. Правда, у них изумительные обезболивающие средства, но я ведь знал, что они все равно не справятся с тысячью рентген, — все это чистой воды филантропия. Не больше.

— Сегодня на рассвете один старик поймал в реке большую рыбину, — говорю я, чтобы отвлечь доктора от его болезней.

— Большую?

— С руку.

— Это вы в облаках рассмотрели?

— В облаках. Почему они такие?

— Долго объяснять. Да я и не смогу. Вот выздоровеете, поговорите со специалистами. Облака не круглый год. Месяца за два до вашего прилета было солнце. Тогда все меняется.

— Что?

— Наша жизнь меняется. Прилетают корабли. Но это ненадолго.

— К вам редко кто прилетает?

— Пассажирских рейсов нет. Да и откуда им быть? Расписания не составишь…

«Почему?» — хотел спросить я, но пришла сестра. Вместо этого я сказал:

— Доброе утро, мой милый палач.

И сразу забыл о докторе. Сестра — значит, процедуры.

Днем я заснул. Мне снова снилась катастрофа. Мне снилось, что я поседел. Но, наверное, мне никогда так и не узнать, поседел ли я на самом деле. Голова моя наглухо замотана — только глаза наружу.

— С Землей связались, — сказал доктор, заглянув ко мне вечером.

Он казался очень веселым, хотя мы оба знали, что с Земли лететь сюда почти полгода.

— Ну-ну, — вежливо сказал я и стал смотреть в потолок.

— Да вы послушайте. Нам сообщили, что «Колибри» заправляется на базе 12–45. Завтра стартует к нам. Это далеко?

Я хотел бы успокоить доктора, но он все равно узнает правду. Я сказал:

— Будут дней через сорок.

— Замечательно, — ответил доктор, не переставая широко улыбаться. Но ему уже было невесело. Он тоже понимал, что и сорока дней мне не протянуть. Но он был доктором, и поэтому он должен был что-то сказать. — У них на борту врач и препараты. Вас поставят на ноги в три часа.

— Тогда некого будет ставить на ноги…

По реке на облаках плыл вниз трубой длиннющий пароход, и белый дым из его трубы свисал с облака к самому окну.

— Надо быть молодцом, — сказал доктор.

Я не стал спорить.

Ночь была длинной. Я ждал рассвета, а его все не было. Сколько длятся их сутки? Если не ошибаюсь, двадцать два часа с минутами. И поделены они на периоды и доли. Об этом я читал в справочнике. Еще на базе.

Наконец стало светать. Я удивился, увидев на облаках, что улицы полны народу. Обычно прохожие появлялись часа через полтора после рассвета.

Открылась дверь, и вошел доктор.

— Вас еще не кормили? — спросил он.

— Нет, рано еще.

— Пора, пора, — сказал он.

— Сколько сейчас времени? — спросил я.

— Тринадцать долей третьего периода, — сказал доктор.

Я не стал просить разъяснений. Третьего так третьего.

— Мне придется вас покинуть, — сказал доктор. — Много работы.

Доктор вернулся через час и долго рассматривал ленты с записями моей температуры, давления, пульса и прочих штук, свидетельствующих о том, что я еще жив. Ленты ему явно не нравились, поэтому доктор начал насвистывать что-то веселое.

— Ну и как?

— Совсем неплохо. Жалко, что вам сбили режим. Головы за это отрывать надо!

— За что?

— За полную безответственность. Ему, видите ли, не хотелось с ней прощаться. Ну ладно, потом объясню. Кстати, вы не будете возражать, если к вечеру мы сделаем вам переливание крови?

— А мое возражение будет принято во внимание?

Доктор вежливо улыбнулся и ушел.

На следующий день мне стало хуже. Доктор сидел на круглом табурете и о своих болезнях ни гугу. За окном метет. Вчера еще было тепло и рыболовы покачивали над водой удилищами, как жуки усиками. А сегодня метет.

— Через полчаса кончится, — сказал доктор. — Недосмотрели.

— Вы управляете климатом? — спросил я.

— Да ничем мы не управляем, — вздохнул доктор. — Это не жизнь, а сплошное безобразие. Скорей бы облака уходили.

— Вы вчера что-то говорили о безответственности.

— Ах, вы об этом инциденте? Это неизбежно. Один молодой человек… Что с вами?

Мне было плохо. Я еще слышал доктора, но уже не мог удержаться на поверхности мира. Мне казалось, что я держусь за слова доктора, как за скользкие тонкие бревнышки, но вот слова выскальзывают и остаются на воде, а я ухожу вглубь, не смея открыть рта и вздохнуть…

Я очнулся. Они не знали, что я очнулся. Не заметили. И я слышал их разговор. Доктора и другого врача, специалиста по лучевой болезни.

— Два-три дня, не больше, — сказал специалист. — Очень плох.

Я знал, что говорят обо мне, но очень хотелось, чтобы слова эти не имели ко мне никакого отношения.

Вторично я очнулся ночью. Доктор сидел на своем табурете и раскладывал на коленях нечто вроде пасьянса из карт, похожих на почтовые марки. Мне показалось, что доктор осунулся и постарел. Я был благодарен доктору за то, что он не ушел ночью домой, за то, что он сидит у моей постели, и даже за то, что он осунулся всего-навсего оттого, что в его отделении умирает человек с Земли, с совсем чужой и очень далекой планеты.

— Спите, — приказал доктор, заметив, что я открыл глаза.

— Не хочу, — ответил я. — Еще успею.

— Не дурите, — сказал доктор. — Безвыходных положений не бывает.

— Не бывает?

— Еще одно слово, и я дам вам снотворное.

— Не надо, доктор. Знаете, что удивительно: я читал, что перед смертью люди вспоминают детство, родной дом, лужайки, залитые солнцем… А мне все чудится, что я чиню какого-то ненужного мне кибера.

— Значит, будете жить, — сказал доктор.

Я задремал. Я знал, что доктор все так же сидит рядом и раскладывает пасьянс. И мне, как назло, приснилась лужайка, залитая солнцем, та самая лужайка, по которой я бегал в детстве. Лужайка была теплой и душистой. На ней было много цветов, пахло медом и жужжали пчелы… Доктору я не стал говорить о своем сне. Зачем расстраивать?

Вошла сестра.

— Все в порядке, доктор, — сообщила она. — Проголосовали.

— Ну-ну?

— Сто семнадцать «за», трое воздержались.

— Чудесненько, — сказал доктор. — Я так и думал.

Он вскочил, и карты, похожие на марки, рассыпались по полу.

— Что, доктор?

— Жизнь чудесна, молодой человек. Люди чудесны. Разве вы этого не чувствуете? Ох, как у меня болит зуб! Вы не можете себе представить… У вас когда-нибудь болели зубы? Вы еще вернетесь на свою поляну. Она вам снилась?

— Да.

— Вернетесь, но со мной. Вам придется пригласить меня в гости. Всю жизнь собирался побывать на Земле, но недосуг как-то. Если мы с вами продержимся еще два дня, считайте, что мы победили.

И он не лгал. Он не успокаивал меня. Он был уверен в том, что я выживу. Это было странно, потому что неоткуда было взяться оптимизму.

— Сестра, приготовьте стимуляторы. Теперь не страшно. — Доктор взглянул на часы. — Когда начинаем?

— Через пять минут. Даже раньше.

Сквозь толстые стекла окон донесся многоголосый рев сирен.