Дар шаха

– Не хочу! Но боюсь им оказаться. – Теперь я и сам с раздражением заметил, что поджал угол рта. – И не могу понять: почему я? Ведь довольно легко убедиться, что никаких миллиардов у меня нет и никогда не было.

– Может, есть, но вы просто об этом не знаете. Скажем, они лежат себе где-то на Кайманах на ваше имя, и сведения об этом зашифрованы в каких-нибудь оставшихся от ваших предков письмах или завещаниях. – Задумался, устало потирая переносицу. – Хорошо бы к концу первой серии кому-нибудь отрубили голову.

Я вздрогнул.

– Давайте Реза-хану, а?

– Реза-хану? – Кир на секунду воздел глаза к потолку и тут же отбросил эту идею решительным взмахом руки. Идея упала и покатилась, подобно отрубленной голове. – Нет-нет, это вы уже сбиваетесь на абсурд. Низкий юмор Бората давно пассе. Лучше вот этому русскому полковнику, о котором вы рассказали, другу вашего прадеда.

– Его голову и так уже разнесло выстрелом!

Я понял, что столкнулся с владельцем гораздо более богатого криминального воображения, чем мое. На прощание Кир тепло потряс мне руку.

– Продумайте все это детально до конца и присылайте. Нам постоянно нужны толковые идеи. Поверьте, все хорошо придуманное непременно станет явью.

– Явью – это на экране?

– Ну да. А где еще может полностью воплотиться действительность?

Вечером я не удержался, погуглил этого Джейсона Льюиса. Особого сходства не уловил. На всех фотографиях этот Льюис или улыбался в объектив, или с вызовом смотрел в упор. Оно и понятно, актеру и модели приходится стараться для зрителя. А я могу позволить себе роскошь быть мрачным и не работать на публику. Утром во время бритья я уловил в зеркале эту ехидную ухмылку, понравившуюся продюсеру, и решил, что от нее точно пора отвыкать.

Уже без особых надежд договорился встретиться с вдовой Фаршида Мехди, подрядчика, который свалился со строящегося небоскреба.

Роскошная вилла Ясмин Мехди, как и мой собственный дом, как каждый второй дом в Лос-Анджелесе, состояла из стеклянных поверхностей с небесными сводами и водными гладями, отражающимися в них; разве что ее особняк соотносился с моим в масштабе десять к одному. Дверь открыл мажордом и проводил в мраморную гостиную. На диване размером с Иран сидела худая пожилая женщина с моложавым и словно замороженным лицом. Иссиня-черные волосы покрывал яркий платок.

– Так это вы знакомый моего дорогого доктора Ансари? – Придирчиво оглядела меня, едва заметно приподняв тонкие дуги подрисованных бровей. – А вы и в самом деле так хороши собой, как он уверял!

Я почувствовал себя Пипом перед мисс Хэвишем.

– Миссис Мехди…

– Мадам. Называйте меня просто мадам Мехди.

– Мадам Мехди, спасибо, что согласились встретиться со мной.

Мажордом внес поднос со сладостями и двумя маленькими стеклянными стаканами темного благоуханного чая.

– Доктор Ансари просил за вас, а я ни в чем не могу отказать дорогому доктору. Он сказал, что ваша семья верно служила семейству Пехлеви. Мы тоже всегда были среди самых близких им людей. Мы должны поддерживать друг друга в изгнании и несчастье. Расскажите мне о вашей семье.

Я постарался не смущаться ее откровенным разглядыванием.

– Мой прадед когда-то был врачом отца шаха Мохаммеда Пехлеви.

Мадам Мехди кивнула:

– И не только его. Врачом последнего каджарского шаха тоже. И создал в Тегеране госпиталь для сирот.

– Да вы о моем прадеде все знаете лучше меня, мадам Мехди. Дед мой, Михаил, хоть и родился и вырос в Тегеране, уже в 1950-х годах переехал в Европу. Он был журналистом. В 1969-м дед вернулся в Тегеран, но не прижился и через год вернулся обратно в Мюнхен на радио «Свобода».

– Так дед никак не был связан с династией Пехлеви?

– Никак. Он скончался в 1991-м. А мой отец, Артем, родился уже не в Иране, а в Вене в 1957 году. В Иране отец прожил только вот этот один 1969 год. Ему было двенадцать лет, и он учился в лицее Рази.

Мумифицированное ботоксом лицо мадам Мехди внезапно потеплело.

– Супруга шаха, шахбану Фарах Диба, была патронессой этого лицея. Мы с ней вместе иногда посещали его.

– Точно. Отец оставил несколько страниц воспоминаний о детстве, и я помню, что он описал эти визиты. Все ужасно волновались, учеников выстраивали на мраморной лестнице. Он помнил, что шахбану и сопровождающие ее дамы были необыкновенно красивыми. Теперь я вижу, что он не преувеличивал.

О дамах отец не упоминал, но грех было бы не порадовать мадам Мехди, с безрассудной отвагой бросившей вызов времени при помощи пластического хирурга Ансари. Она улыбнулась, ласково похлопала меня по рукаву.

– Я помню этих мальчиков. Они приветствовали нас, читали нам стихи. Наверняка среди них был и ваш отец. Как, вы сказали, его зовут?

– Артем Воронин. Отец, к сожалению, погиб. Вскоре после смерти деда, в 1992 году.

Конечно, ей ни о чем не сказало имя одного из сотен мальчиков, почти пятьдесят лет назад с волнением ожидавших ее и султаншу.

– А чем он занимался?

Я дал стандартный ответ, которым пользовался уже много лет:

– Он был правительственным чиновником, служил в разных странах. Погиб в Афганистане.

– Не самое безопасное место для американских чиновников, – прищурилась мадам Мехди. – А что он там делал?

Я поколебался, но решил, что в ее глазах обстоятельства смерти отца будут свидетельствовать в его пользу.

– Он отправился в Кабул в составе правительственной миссии. У американцев там, конечно, дел было выше головы, но о них я ничего не знаю. Знаю только, что отца убили не афганцы, а как раз иранские посланники аятолл.

Мадам Мехди раскрыла золотой портсигар.

– Курите? Вам не помешает, если я буду курить? Муж не курил, берег здоровье, а оно ему так и не пригодилось. Интересно, чем ваш отец так насолил аятоллам.

– А разве недостаточно одного того, что он был американцем?

Мадам Мехди пожала плечами, вытащила сигарету.

– А что у вас теперь стряслось?

– В мае я рассказал по радио о своем прадеде, Александре Воронине, враче шахов. Вскоре после этого мой дом был ограблен, потом кто-то смог проникнуть в кондо моей матери. Мы подозреваем, что это тоже было делом рук секретных служб Ирана.

Она держала незажженную сигарету на отвесе.

– И в Кабуле иранцы, и в Лос-Анджелесе иранцы? Как-то многовато иранцев, вам не кажется?

Наконец я догадался, чего требуют от меня правила хорошего тона. Взял со стола обсыпанную стразами зажигалку, по возможности непринужденно поднес ее к сигарете хозяйки.

– В ограблениях нас встревожило то, что и у меня, и у матери пропали только вещи, как-то связанные с нашей семейной историей и с Ираном: архив прадеда, дневники, записи и статьи деда, письма моего отца. До меня дошли слухи, что кто-то – секретные службы Ирана, а, может, и сторонники шаха – упорно ищет деньги, которые шах и его приближенные вывезли из Ирана.

Вдова хладнокровно затянулась. На ободке сигаретного фильтра появился ярко-алый след.

– А разве эти миллиарды хранились у вас?

– К сожалению, ни динара.

– А что-либо, связанное лично с шахом, у вас осталось? Какие-нибудь вещи? – Сигарета с окровавленным кончиком, зажатая в узловатых пальцах худой руки, начертила в воздухе знак вопроса.

– От последнего шаха Пехлеви у нас вообще никогда ничего не было. Во всяком случае, я ни о чем таком не знаю. А вот от его отца мой прадед Александр когда-то получил скромный подарок. Безделушка – цилиндрик для хранения пороха. Кавказцы и казаки носят такие в кармашках на груди своих мундиров.

Мадам Мехди кивнула, хотя откуда вдове подрядчика было знать, что такое казацкий газырь?

– И где эта штука?

– Ее тоже украли.

Мадам Мехди резким движением затушила сигарету:

– Все эти слухи о погоне за деньгами шаха и убийствами, конечно, полная чушь. И гибель моего мужа, разумеется, была просто несчастным случаем. Но если хотите, я могу попытаться разузнать что-нибудь об обстоятельствах смерти вашего отца в Афганистане. В последние годы многие мои соотечественники, живущие в Штатах, навещают Иран, а я знаю множество правильных людей. Через одно-два рукопожатия я знаю весь свет, и никто еще не отказывался пожать руку Ясмин Мехди.

Я поблагодарил ее, хотя и не верил, что вдова строительного подрядчика способна пролить свет на события двадцатипятилетней давности. На прощание старая дама протянула мне ладонь, правда, не для рукопожатия, а для поцелуя.

– Думаю, вам можно больше не волноваться. Взломщики, кто бы они ни были, уже нашли у вас то, что искали. – Она милостиво улыбнулась. – Я улетаю в Париж, но в сентябре навестите меня снова. До тех пор я что-нибудь разузнаю. Мне очень приятно общаться с таким молодым и красивым джентльменом. Не говоря уже о том, что в моем возрасте пора поддерживать знакомства с врачами.

Я ушел, слегка польщенный, сильно смущенный и далеко не успокоенный. По-прежнему было неясно, кто мог меня ограбить, что эти люди искали, нашли ли то, что искали, убедились ли, что мы не имеем никакого отношения к сокровищам Пехлеви? А если да, то почему не оставляют нас в покое?

Оставалось договориться о встрече с последним из трех знакомых доктора Ансари, профессором Ави Бакхашем, политологом в Центре изучения Ирана Калифорнийского университета. Профессор оказался седым очкариком в клетчатой рубашке и мешковатых джинсах. Он крепко пожал мою руку:

– Да-да, я слышал ваше интервью, я регулярно слушаю программы «Свободы» по-персидски. И запомнил ваш рассказ, потому что мой отец, как и ваш дед, тоже был журналистом и работал в том же Tehran Journal. Моя семья покинула Иран приблизительно в те же годы. В 1956-м родители репатриировались в Израиль, мне тогда было три года. Чем могу вам помочь?

В который раз я изложил свои опасения и вопросы. Профессор покивал:

– Полагаю, за деньгами шаха действительно ведется охота, и эти люди беспощадны.

– Расскажите, пожалуйста, что вы об этом знаете.

– Иранцы – самая образованная, обеспеченная, успешная и законопослушная община Америки. Но в последние годы действительно произошло несколько подозрительных аварий и трагических случаев. Не менее странная цепь смертей за последние семнадцать лет случилась в семье самого шаха. В 2001 году в лондонском отеле была найдена мертвой Лейла Пехлеви, сестра наследного принца Реза Пехлеви. Ей было тридцать один год. В ее теле обнаружили огромную дозу секонала.

– Этот барбитурат нелегко достать, с 1970-х он запрещен.

– Вот видите! А принятой ею дозы хватило бы, чтобы убить пятерых. Спустя два месяца в парижской квартире найдена мертвой вторая жена шаха, принцесса Сорайя. Мохаммед Пехлеви когда-то подарил ей обручальное кольцо с бриллиантом в 22 карата. Причина ее смерти так и осталась скрытой от публики. Мало того, всего через неделю умирает ее младший брат Бижан. Подождите, и это не все! В 2011 году в своем доме в Бостоне найден застреленным младший сын Мохаммеда Пехлеви – сорокачетырехлетний принц Али Реза Пехлеви. Полиция получила звонок с просьбой о помощи, но отказалась сообщить, кто и откуда звонил. – Профессор умолк, проверяя впечатление, которое на меня произвели его слова. – Не знаю, кто убил их всех, ВЕВАК или кто-то другой, но не сомневайтесь, что иранское правительство всеми средствами пытается вернуть миллиарды шаха в Иран.

– А что, члены шахского семейства закончились, что принялись уже за американцев русского происхождения?

– Ваша вина, доктор. Вы же сами оповестили весь мир в своем радиоинтервью о газыре.

– При чем здесь газырь, профессор? Вы видели когда-нибудь газырь? Это не алмаз, не амулет, не ключ. Это маленький футлярчик из серебра. Сувенир, не больше. Прямо скажем, не самая существенная часть сокровищ семейства Пехлеви.

– Понимаю. Но представьте, например, что шах поставил условие, чтобы доступ к его счетам был только у лиц, имеющих при себе один из этих шестнадцати газырей.

– А почему такое странное условие?

– Возможно, сентиментальная прихоть умирающего. А может, он не мог или не хотел ограничить круг доступа конкретными людьми. В газыре есть свои достоинства. Подпись можно подделать, пароль можно выведать, отпечатки пальцев или роговицу невозможно передать по наследству, а газыри имелись только у надежных, преданных ему людей, которые могли передать их таким же людям.

– Но газырь тоже можно подделать.

– Это не так просто. Компьютерная программа запросто проверит, обладает ли газырь необходимыми параметрами. – Профессор поправил очки. – Сам по себе газырь ничего не стоит. Но было уже несколько случаев, когда после взломов исчезал именно газырь. Например, в отчете вестминстерского коронерского суда газырь упомянут в списке вещей, пропавших в доме Лейлы Пехлеви. И ходят упорные слухи об уникальной газырие, переходившей в семействе Пехлеви от отца к сыну. В ней было шестнадцать одинаковых газырей с особой чеканкой и прочими тайными отличиями. Якобы такие газыри были розданы приближенным лицам семейства, тем, кому шах полностью доверял. В том числе и тем, чьей помощью династия воспользовалась для перевода денег за границу.

– Очень сомневаюсь, что кто-либо из моей семьи входил в их число.

– Возможно, все это слухи. Вполне допускаю, что ваша семья и ваш газырь здесь совершенно ни при чем. Но кто-то мог поверить этим слухам. В таком случае любой подаренный шахом газырь стал бы предметом, ради которого ограбят и убьют. Не забудьте, речь идет об очень, очень больших деньгах. Вот цифры. В 1979 году правительство Ирана подало иск в Нью-Йоркский суд, обвиняя шаха в краже и вывозе из страны тридцати семи миллиардов долларов. С издержками и набежавшими процентами иранцы требовали от Мохаммеда Пехлеви более пятидесяти шести миллиардов долларов.

– Если бы моя семья имела доступ к таким деньгам, кто-нибудь намекнул бы мне на это, когда я брал ссуду для обучения на медфаке.

– Возможно, ваш отец, дед или прадед намекнули, но вы просто не искали этот намек. Он вполне мог быть в пропавших бумагах. А может, вы совершенно случайно попали в число подозреваемых, и ваш газырь – совсем другой газырь, имеющий лишь сентиментальную ценность.

– Хорошо. Но каким образом газырь дает доступ к деньгам?

– Этого я не знаю. Могу только предположить, что он как-то обозначает уровень доступа к информации. Скажем, позволяет куда-то войти или служит чем-то вроде пароля, опознавательным знаком. Но не исключено, что все это просто легенда. Вы упомянули, что встречались с мадам Мехди. Что она вам сказала?

– Что все это ерунда. – Профессор торжествующе усмехнулся. – Вы полагаете, она тоже охотится за газырем?

– Мадам Мехди – бывшая фрейлина и подруга шахбану, императрицы Фарах Диба, вдовы шаха Мохаммеда Реза Пехлеви. О Ясмин Мехди я бы поверил чему угодно. Она может быть и обладательницей газыря, и охотницей за ним. Я был бы с ней очень осторожен. Я бы даже иранским секретным службам посоветовал быть с ней осторожными.

Мне оставалось только пожать плечами. Кажется, я не брякнул лишнего в беседе с мадам.

– Профессор, но раз этот газырь у меня уже украли, я могу успокоиться?

– Полагаю, что да. Если вас не терзает мысль об упущенных вами сокровищах.

– Нет, эта мысль меня нисколько не терзает, тем более что свои студенческие ссуды я уже почти выплатил. Спасибо, профессор.

Настроение у меня сильно улучшилось. Конечно, жаль украденные архивы и дневники, но по сравнению с семейством Пехлеви нам с матерью еще повезло. Как ни невероятно предположение, что газырь, чуть не сотню лет украшавший наши каминные полки, был способен отворить пещеру Аладдина, я предпочитал оставаться живым должником банков, а не оказаться трупом миллиардера.

Уже на следующий день был взломан мой шкафчик в спортклубе. Предположения мадам Мехди и профессора Бакхаша, что меня оставят в покое, не подтвердились.

Вечером я вместе с Колином и Брайаном, моими друзьями еще со времен колледжа, собирался на концерт Стинга. Остаток вечера мы планировали провести в новом модном баре. Я сдернул с плечиков серо-синий блейзер. Последний раз я надевал его как раз во время злополучного интервью на «Радио Фарда». Перед выходом я бросил взгляд в зеркало. Один из карманов блейзера странно оттопыривался. Я похлопал по карману. Внутри покоился забытый газырь.

Тегеран, 1920 год

Около четырех часов дня хмурый Воронин, засунув кулаки в карманы, сутулясь и уставившись в дорожную пыль, пересекал широкую немощеную улицу Наадери. Все утро он провел в полицейском участке, подгоняя неспешное следствие. Как он и предполагал, найденные на месте преступления гильзы с маркировкой петербургского завода оказались от патрона калибра 4,2. Размер патрона, капсюльное гнездо, профиль донца – все указывало, что выстрел был сделан из укороченной кавалерийской берданки, одной из тех, которыми были вооружены все казаки бригады. Пообщавшись немного с огаи-аджаном и понаблюдав за работой жандармерии, Александр понял, что преступника бравые следователи смогут найти, только если тот сам явится в назмие с повинной и предъявит неопровержимые доказательства своей вины.

Но и сам Воронин не имел ни малейшего понятия, как обнаружить убийцу. Из участка он направился в храм святителя Николая, встретился с отцом Виталием, договорился об отпевании и похоронах Турова – после того, как тело выдаст полиция. Следовало еще навестить невесту покойного, но стоило Александру представить отчаяние Елены Васильевны, как им овладевало такое гнетущее чувство, что ноги не несли.

Вместо этого он побрел в казармы при дворцовом комплексе Голестан. Там побеседовал со знакомыми офицерами бригады. Полковника Турова уважали и любили сослуживцы и подчиненные. И офицеры, и солдаты были сокрушены гибелью своего командира. Теперь лопнули их последние надежды на выплату жалованья. Все в один голос утверждали, что казаки оставались всю ночь в охраняемых казармах, никто из бригады не мог выйти и вернуться незамеченным. Нет, у расквартированных в Тегеране казаков не было ни возможности, ни явной причины выслеживать и убивать Турова. Русские офицеры сильно опасались, что убийство послужит предлогом, чтобы передать казацкую дивизию в руки персов или англичан. В качестве наиболее вероятного преемника указывали на подполковника, говоря по-здешнему, сертипа Реза-хана.

Оставалось предположить, что убийцей был кто-то вне казарм. Таким как раз и являлся сертип Реза-хан, командующий Казвинским гарнизоном. Он хоть и объявился в Тегеране, но в казарму вернулся очень поздно, за полночь.

Еще ночью Воронин мысленно составил список подозреваемых. Они должны были иметь мотив для убийства, возможность убить Турова и хоть как-то говорить по-русски. Список вышел очень коротким. В нем значились всего трое: вероятный наследник бригады Реза-хан, идеологический противник, неофициальный представитель советской власти в Персии Карл Рихтер и неудачливый соперник Петр Шестов, влюбленный в Елену Васильевну.