Черные розы

Амаль закрыла лицо одеялом.

— Мне уже немного легче… — донесся из-под одеяла ее голос.

— Ты, доченька, не стесняйся, ведь мы уже знакомы, я только послушаю пульс, — проговорил лекарь.

— Нет, нет… Я, саиб, чувствую себя хорошо, я не хочу, чтобы меня осматривали…

Сопротивления Амаль заставили войти Наджиб-саиба.

— Ну зачем ты капризничаешь, Амаль? — строго заговорил он. — Надир был у меня, просил моей помощи. Я обещал ему навестить тебя с Гулам-саибом.

«Значит, он жив, он на свободе! — возликовало в душе у Амаль. — И даже сам попросил их прийти к ней! Ну, конечно же, она согласна!»

— Доктор-саиб, — заговорила она, — уже приходил к нам, но что могут сделать люди, если надо мной стоит Азраил?

— Земля всех ждет… Рано или поздно все мы умрем, но тебе еще рано об этом думать, надо жить! Понимаешь, жить! И твой Надир хочет, чтобы ты поправилась. Саиб, послушайте больную, — обратился Наджиб к лекарю и, обняв Саида за плечи, добавил: — А мы выйдем во двор, не будем мешать им…

— Этот одержимый, я вижу, и вам, саиб, не дает покоя, — заметил садовник, как бы извиняясь за Надира.

— Никакой он не одержимый. Зачем вы повторяете глупые выдумки муллы Башира? — запротестовал учитель. — Болезнь твоей дочери никого так не беспокоит, как Надира. Он больше тебя тревожится за ее жизнь.

Саид вспыхнул и не нашел, что ответить. Учитель тоже погрузился в свои мысли.

— Ну, чем вы утешите нас? — спросил от появившегося во дворе лекаря.

Гулам в раздумье посмотрел на друга, потом перевел взгляд на Саида.

— Я уже говорил вам и сотни раз буду повторять все то же. Жизнь ее подтачивает тоска. И мне ли, лекарю, раскрывать ее душу вам, ее отцу?

Наджиб-саиб понимающе кивнул головой. Саид растерянно моргал глазами.

— Бессердечный вы человек! — с упреком в голосе обратился к нему Наджиб-саиб. — Видимо, никто вас никогда не любил и вы не знали радости человеческих чувств!

Саид закусил от боли губы. Его черные, жгучие глаза яростно блеснули. Он раскрыл рот, жадно глотнул воздух и неожиданно возбужденно заговорил:

— Нет, я не бессердечный!.. И о любви, о человеческих чувствах, саиб, понимаю, пожалуй, не меньше, чем вы, образованные люди! Я не богач и знаю цену чувств, о которых вы говорите! Целовать женщину приятно, гораздо труднее дать ей счастье. Настоящая любовь не тускнеет, словно блеск медного самовара. Нет, она, как луна, блестит во веки веков!..

Наджиб и Гулам со вниманием слушали горячую речь садовника.

— Аллах, — продолжал Саид, сверкая глазами и вскидывая голову, — и небо свидетель тому, что я женился по любви! Прошло уже десять лет… — голос его дрогнул, — я все еще верен ее праху… Так вам ли обвинять меня в бессердечности? Вы говорите о человеческих чувствах… А подумали вы о том, что может дать нищему кочевнику бедная слепая девушка? Как может она быть его женой, стать матерью его детей?.. Брак двух несчастных ничего и не принесет, кроме несчастья! А у хана она не будет знать ни забот, ни горя!

— Ты так думаешь? — сухо спросил Наджиб-саиб.

— Друг мой, ты заблуждаешься, — тихо шепнул Саиду Гулам.

Саид переводил глаза с одного на другого. Оба против него!

Наджиб-саиб не дал ему опомниться.

— О ты, отец Амаль! — заговорил он, понизив голос. — Ответь мне, ради аллаха, честно и не кривя душою, разве ты согласен отдать дочь Азиз-хану?

Саид замялся.

— Ну, если у тебя не хватает мужества сказать «нет», то позволь мне ответить за тебя!.. Ты сам понимаешь, что Амаль ему не пара. Ведь хан на полвека старше… Конечно, — продолжал, подумав, учитель, — хана не смущает ни возраст, ни положение Амаль. У хана ей будет неплохо. Она не будет нуждаться в хлебе. Но ведь она частица твоего сердца. Неужели же тебе, отцу, безразлично душевное состояние дочери? Неужели ты можешь спокойно смотреть, как твоя дочь будет медленно умирать в шелковых нарядах, купленных ей ханом? Да тебя проклянут за это! Скажут, за ханские объедки продал и свою честь и собственную дочь. И будут правы!

Наджиб говорил и не сводил глаз с садовника. Губы старика беззвучно шевелились, словно моля о пощаде. «Пожалейте меня, — будто говорили они. — Я не враг счастья своей дочери, единственной и последней!»

Но Наджиб безжалостно продолжал:

— Ты живешь в этом доме более тридцати лет, и сам видишь, как все в доме грызутся между собою, ждут не дождутся смерти хозяина, чтобы поделить его богатства и жить, как им заблагорассудится. Кому тогда понадобится твоя Амаль? Да Гюльшан из мести за Надира сотрет ее с лица земли…

— Мулла Башир — божественный человек. А он тоже одобряет этот брак, — робко возразил Саид.

— Мулла Башир! Тебе ли не знать его? — Учитель взял Саида за плечо, притянул поближе к себе. — Пойми, что любовь Надира — это клад, которому нет цены. Как горный источник, она свежа и прозрачна. А ты собственной рукой хочешь разбить чашу их чистой любви, и Амаль умрет. Понимаешь ли ты это?

Саиду стало душно. И сердцем и разумом он чувствовал и догадывался, что учитель говорит истину. Юный кочевник — живое олицетворение бескорыстной любви. Но как найти в себе мужество сказать Азиз-хану «нет»?

— Гулам-саиб, клянусь небом и землей, — повернулся Наджиб к лекарю. — Если бы я имел дочь в сто раз красивее Амаль, и тогда, ни на минуту не задумываясь, отдал бы ее Надиру, а не какому-нибудь наследному принцу.

— Да, да, — согласился лекарь. — Таким парням, как сын Биби, нет цены… Они смеются над самой смертью. Да Надир и никому не уступит Амаль. Он добьется своего даже ценою жизни!

Оказавшись невольной слушательницей разговора отца с Наджиб-саибом, Амаль была на седьмом небе от счастья. Ее Надир имеет верных сторонников, а это уже половина победы! Но где же это он сам запропастился? И почему вот уже третий день не слышно его песен? Непонятно и поведение Биби — даже ни словом не обмолвилась о Надире! «Мой заботливый, мой хороший друг! Как я счастлива, что ты поселился в моем сердце, всей душой полюбила тебя! Но где же ты, мой любимый! — мысленно обращалась она к своему возлюбленному. — Аллах, хоть бы скорее пришла Биби! Теперь буду есть все, что она приносит, — пообещала она самой себе. — Надо набираться сил, скорей поправиться. Кто знает — может, придется еще бежать с ним! Надо во что бы то ни стало стать на ноги».

Амаль поднялась и, опираясь руками о стену, попыталась ходить. Но, сделав несколько шагов, остановилась. Послышались чьи-то шаги. «Это он, — забилось в волнении ее сердце. Вокруг опять стало тихо, и никто не появлялся. — О аллах, осчастливь меня еще раз блаженными минутами! Дай ему отвагу, пусть он прибежит сюда. О небо, сделай это для меня, я очень прошу тебя!»

Но беспомощное небо молчало, а Надир не приходил. И она вернулась на свою постель. Медленно-медленно потянулось время. Наконец явился отец, а за ним пришла и Биби.

— Ох, смертельно устала! — сказала она, ставя тарелку с ужином у постели Амаль. — Кушай — это не с ханского стола. Повариха Хадиджа приготовила для тебя кусочек вареного цыпленка в бульоне. Наказала передать тебе: если ты это не съешь, выдадим замуж за Азиз-хана.

Амаль против воли рассмеялась.

— Ну, давайте, где ваш цыпленок? — принялась она шарить руками.

Биби пододвинула ей тарелку.

— Я съем все, но только с одним условием, — сказала Амаль и наклонилась к Биби. — Вы, тетя Биби, завтра же встретитесь с Надиром. Я хочу, чтобы вы поблагодарили его за его заботу обо мне. И передайте ему: пусть продолжает радовать меня своими песнями, его песни — лучшее лекарство для меня.

Биби вздохнула: «Где-то теперь он, мой сынок?» — и громко сказала:

— Амаль, ты должна кушать как можно больше. Одним чаем да сухим хлебом не прогонишь болезнь. Ты очень похудела, тебе надо обязательно набраться сил, поправиться.

— Все, все буду есть, тетя Биби, не волнуйтесь. А Надиру так и скажите: теперь, мол, Амаль ест все, чтобы скорей поправиться. Хорошо?

Саид лежал во дворе и не видел, с каким аппетитом его дочь уничтожала ужин, запивая его сладким шербетом. А Биби, глядя на Амаль, радовалась: «Слава аллаху, теперь все пойдет на поправку! — думала она. — Ах, если бы Надир нашел в Кабуле удачу!»

Биби убрала посуду, вышла во двор и шепнула Саиду:

— Помолись всем богам и благодари Наджиб-саиба и лекаря. Они словно подменили девушку: она очень хорошо поела.

— Дай бог, дай бог!.. — прошептал Саид. — Сердце обливается кровью, как посмотрю на нее. Одни только глаза и остались…

— Ну, спокойной ночи, пойду к ней, да и ты, видно, устал порядком.

— Иди, Биби, иди… Ты ей словно родная мать. — Саид схватил ее руку и крепко прижал к своим губам. — Пусть аллах продлит твою жизнь!

Смущенная Биби отдернула руку и ушла в лачугу.

Амаль обрадовалась, что, наконец, она дождалась Биби, прижалась к ней.

— Завтра утром вы увидите его, тетя Биби? Скажите ему, я жажду услышать его голос…

Вместо ответа Биби тяжело вздохнула. «Ох, голубушка моя, только аллах знает теперь, где мой сын!» — думала она.

— Что же вы молчите?

— Нет, Амаль, завтра я не увижу его. Много работы на кухне.

— Ну, тетя Биби, сделайте это для меня… очень прошу вас. Надира совсем не слышно. Может, что-нибудь случилось с ним?..

— Я хочу спать, Амаль, спи и ты.

Биби не решалась сказать ей, что Надир ушел в Кабул. «Ведь Кабул — это не Латан, — вертелось у нее в голове. — Там много разных людей, и добрых и злых. Сколько горьких слез ниспошлют ему его поиски в этом городе! Он, словно голубь во тьме, будет бродить, не замечая ни солнца, ни света. Бедный мой мальчик, только двадцатая весна миновала тебе, а ты уже испытываешь всю тяжесть забот и горечь нашей доли! О сын мой, чем же помочь тебе в эти тяжкие дни?»

Вдруг она почувствовала на своей шее что-то теплое, влажное.

— Ты плачешь? — встрепенулась Биби.

Амаль вздрагивала от рыданий.

— В чем дело? Что случилось?

— Прошу вас… повидайте завтра Надира.

— Девочка моя, Надир ушел в Кабул…

— В Кабул! — ахнула Амаль.

Биби зажала ей рот.

— Тс-с… услышит отец! Ты не бойся. Он ушел хлопотать за тебя, искать врачей, которые облегчат твою участь. Сам Наджиб-саиб сказал ему, что русские врачи возвращают зрение. И — кто знает — может быть, аллах поможет и тебе. Только смотри — держи это в тайне. Ушел он ночью, чтобы никто не видел его. Об этом знают только аллах, ты да я. У муллы Башира и хана в Кабуле связи, узнают — все дело испортят.

«Умчался, — думала Амаль, глядя невидящими, неосушенными глазами в темное небо. — А я жду и жду! Как сон явился и как сон улетел. Превратил мои дни в тяжелые муки…»

Ночная тишина обнимала все вокруг: только злые комары жужжали назойливо, нудно.

Вдруг Биби протянула руку к щеке Амали.

— Все плачешь? — зашептала она уже осуждающе. — Сейчас же перестань! Слышишь?!

— Что там у вас происходит? — донесся со двора голос Саида.

— Ничего! — ответила Биби и прильнула губами к уху Амаль. — Пусть лучше рыдают они: хан, его дочь Гюльшан и его жены. Нам с тобой незачем лить слезы, мы и так по горло сыты этой жизнью.

— Хорошо, тетя Биби, я не буду. Простите меня… Вы же понимаете, что я…

— Все, все понимаю! — остановила ее Биби. — Но слезами горя не смоешь, надо набираться сил. А ты?..

Амаль долго еще лежала без сна, стараясь не нарушить покой измученной тяжелым трудом Биби. Думы и тревоги о Надире, его хлопотах в Кабуле, возможность счастья исцеления не давали ей спать. Лишь под утро Амаль немного вздремнула, а когда проснулась, стала с нетерпением ждать пробуждения Биби.

Наконец запел муэдзин, и Амаль ее разбудила.

— Как вы думаете, тетя Биби, — прижалась она к ней. — Добьется ли Надир чего-нибудь в Кабуле?

— Почему же нет! Ведь счастье приходит к смелым и настойчивым.

— Я так хочу ему удачи!..

— Если бы удалось отыскать ту женщину, что была в нашем лагере… И есть же на свете такие добрые люди! И ведь не афганка она. Приехала с того берега Аму-Дарьи.

— Русская!.. — обрадовалась Амаль. — Наджиб-саиб говорил, что русские табибы чуть ли не воскрешают мертвых. Если бы это было так!..

— Учитель-саиб кристальной души человек. Такие говорят только правду, — ответила Биби. — А что, если Надиру скажут: «Привози твою Амаль в Кабул, и мы вылечим ее»? Как тогда?

— Ну что же, с ним пойду и в Кабул. Согласна на все! — вспыхнула Амаль и от нахлынувших на нее надежд крепко поцеловала Биби. — Ой, тетя Биби, только бы отсюда выйти живой, а там, на воле, у меня крылья вырастут!

— А для этого нужно есть как следует, — снова взялась за свое Биби. — Раз хан велел тебе подавать и завтрак, и обед, и ужин, зачем отказываешься?

— Просто в горло не идет ханская еда.

— Глупая ты! Твой отец в этом доме трудился всю свою жизнь, а что получил в благодарность? Ты должна есть все, что я буду приносить тебе, иначе голод сожрет тебя. А Гюльшан этого только и надо.

— Ну, нет! — воскликнула Амаль. — Я не хочу теперь умирать! Назло им всем буду жить, жить, жить!..

И В КАБУЛЕ ЕСТЬ ЛЮДИ С ДОБРЫМ СЕРДЦЕМ

Благодарная цель — великая сила, она ведет человека по жизненному пути. Кто имеет перед собой ясные стремления и чистую душу, для того все преграды преодолимы. Человек приобретает в борьбе с невзгодами силу, энергию, находчивость. Такая цель овладела и Надиром. Он хотел сделать счастливой Амаль, бедную, несчастную дочь садовника, которую любил всем сердцем, и надеялся до конца жизни быть ее другом, товарищем, мужем. Без этой мечты Надир был бы подобен осеннему листу, гонимому ветром.

Надир торопился в город, на который возлагал все свои надежды. Он шел легким шагом, не чувствуя ни усталости, ни тяжести пути. Мимо него мчались шустрые машины, проезжали резвые всадники, медленно плелись длинноухие ослики с корзинами фруктов и зелени. Поглощенный своими мыслями, Надир ничего не видел. Привыкший с детства к далеким переходам, он на третий день утром пришел в Кабул.

Столица Афганистана, живой ровесник Вавилона, встретила сына Биби в праздничном убранстве. С окон и балконов спускались ковры, пестрые, красивые сюзанэ, через улицы протянуты алые, зеленые полотнища с надписями в честь Дня независимости. Весело играли разноцветные ленты, то тут, то там качались блестящие шары, гирлянды красочных китайских фонариков, трехцветные флажки.

Очутившись на многолюдной улице с новыми двух- и трехэтажными домами, он в маленькой лавке-пекарне купил горячую, только что испеченную лепешку и в первой попавшейся чайхане выпил чайник чая с сахаром. Немного отдохнув, Надир принялся за поиски.

Вокруг него закружились пестрые древние базары, открытые лавчонки, красочные мануфактурные ряды, бесчисленные галантерейные лотки с большими гуттаперчевыми куклами. Мимо мчались тысячи велосипедистов — безбородых юношей и белобородых стариков — в чалмах, и в каракулевых шапках, и в европейских костюмах. То и дело Надир слышал предупредительные возгласы:

— Пушт!.. Пушт!.. Берегись!..

Водители — гаади — одноконных экипажей, с конями, разукрашенными помпонами и амулетами от дурного глаза, теснимые блестящими «шевроле», «Москвичами» и «фиатами», тоже без конца надрывали свои голоса: «Пушт!.. Пушт!..» И юноша в испуге шарахался от них то в одну, то в другую сторону.