Будем меняться мужьями? (сборник)

– Не понукай, – опять попросил он меланхолично.

– Вася!

– Возможна ошибка.

– Ну так надо же перепроверить!

– А как же, лапуль, сразу и перепроверил.

– И что?

– Ничего.

– В смысле?

– Не нашли.

– Чего?

– СПИДа. Поздравляю тебя, мы совершенно здоровы.

– Свинья! – Я легла и повернулась к нему спиной.

Немножко пообижалась. Потом помирились. Обнялись и поспали. А утром отправились на работу. В обед в столовой столкнулась с Ленькой. Какие-то дела его все еще забрасывают иногда в наш институт, и для меня эти встречи – всегда порция освежающего адреналина.

– Видел тебя сегодня утром у проходной, – буркнул он после нескольких натянутых фраз. – Как раз мимо ехал… Идут, понимаешь, ручонками сцепились… Сладкая парочка.

Вот это я удачно с Васькой прошлась! Так невзначай и уела милого. Ну и пусть у него это маленькая ревность собственника и ни капли завалящей любви! Все-таки больше, чем ничего.

Кто-то думает, лучше совсем не видеться с бывшим. Будто бы так легче пережить и забыть. Я, наверное, просто совершенно не готова забывать Леньку. Наверное, не хочу этого, как ни тяжело мне помнить. Может, все-таки надежда? Или предчувствие бессмысленной пустоты в душе, если его там не будет? Когда, например, представляю, что Леня перебрался в Америку – теперь ведь многие уезжают, – жутко становится от бесконечности километров между нами, от окончательной невозможности встреч. А когда вижу его, мне кажется, не все еще потеряно и в глубине души он тоже без меня скучает. Я говорю себе: это ведь не самое худшее – расстались! Пока все живы, всё не так уж плохо.

Папа мой считает, что голова у меня забита ерундой. Притом еще, что он, собственно, не в курсе, какой именно и до какой степени забита. Конечно, если посмотреть на мою несчастную любовь в мировом масштабе – она должна-таки выглядеть ерундой. Но мне-то что до того? Для меня важнее ничего в мире нет! Сам папа зато заморочен дисциплиной на заводе, его голова забита ею под завязку. И что? Разве в мировом масштабе это не ерунда? А если посмотреть на заводскую дисциплину из космоса – не ерунда? Просто так вся жизнь устроена, все зависит от системы координат. Вряд ли какой-нибудь муравей в муравейнике в мировом масштабе кажется значительнее других муравьев. Даже если он лично несет в общую кучу целого жука в двадцать раз тяжелее его самого. А все равно для муравья его жизнь – это целый космос. А космос для него просто не существует.

Васина голова забита математикой. Вася кандидат наук и трудится над докторской диссертацией. Я же в его голове существую, очевидно, совсем уже где-то на выходе, и к математике он меня не подпускает. На случай общения со мной у него всегда наготове большой набор дурачеств. Например, он совершенно серьезно спрашивает:

– А ты замечала, Надюш, какой у меня румянец?

– А что с твоим румянцем?

– Он же нежный, как у девушки! – Вася часто восхищается сам собой, когда смотрит на жизнь из той системы координат, которая предназначена у него для меня. Причем предметом восхищения всегда являются какие-нибудь пустяки, вроде румянца.

Ужасно смешно. Со мной он любит себя расхваливать с самым абсурдным бесстыдством, а серьезно практически никогда не говорит. Но я-то претендую на серьез.

– Слышала, статья твоя вышла, – осторожно подсказываю тему. – Событие! Может, про статью? А то затянул про румянец.

– Милая, не надо завидовать, – задушевно советует Вася. – Ты тоже неплохо выглядишь.

– Мог бы и похвалиться журнальчиком, мне интересно, – пытаюсь вернуть его все-таки к статье.

– Хвалиться? Ага… При моей скромности?

– Ха! А румянец?! – изумляюсь я. – Тебе ли говорить о скромности, только и превозносишь собственные достоинства!

– Вот, кстати, – оживляется Василий, – очень верное наблюдение. Действительно, я люблю поговорить о своих достоинствах – так отчего ж не отметить и скромность?

За своеобразный юмор и преданность науке прощаю Васе и невнятность симпатии ко мне, и явную небрежность наших отношений.

И сегодняшний свой одинокий вечер.

Пока жива была бабушка, в ее малюсенькой квартирке мы обитали вдвоем. Теперь я одна, переезжать к родителям не хочется, держусь за свою самостоятельность. Но одиночество… В пятницу возвращаюсь домой – и с отчаянием прикидываю, как опять протянуть эти бесконечные выходные. Ну хоть бы кто-то заглянул…

Вот правильно говорят: бойтесь своих желаний. На мысленный призыв заглянул бывший одноклассник. Только когда я думала «хоть бы кто-то», Валерка точно не имелся в виду. Неужели именно с ним я задыхалась когда-то от счастья и теряла смысл жизни из-за каждой короткой разлуки! Что, вот это сонное лицо, крокодилий взгляд – моя первая любовь? Никто из школьных друзей не изменился так неузнаваемо. Тут есть о чем задуматься.

В классе Валера был лидером. Его любили и девочки, и мальчики, и учителя. Десяти лет не прошло – из остроумца он превратился в пошляка, из вольнодумца – в пьяницу, из мудреца – в зануду. Великодушие выродилось в дешевую сентиментальность, а искренность – в обыкновенную грубость.

– Харчи есть? – совершенно не романтично поинтересовался гость. Видя мою нерешительность, добавил: – Твоя закуска – моя бутылка.

Конечно, вечер, «оживленный» его присутствием, можно считать скорее окончательно убитым. Но выбора нет. А в полном одиночестве меня сразу накрывает депрессией и безнадежными мыслями о Леньке. Так что, смирившись, я потопала в кухню, пожарила яишенку. Валерка сидел и два часа бубнил что-то неинтересное, и я напрасно надеялась, что, может, он еще как-то вырулит на романтику, может, повспоминаем с ним школьные годы, и от сердца отхлынет на время тоска. Или он поднатужится, пошутит смешно, и смех разгонит печаль.

Однако Валера допил водку и стал длинно рассказывать, как дела на работе.

– Тебе пора, – вклинилась я, так и не дождавшись ни паузы, ни свежей струи в этом мутном потоке.

– А секс? – равнодушно поинтересовался гость.

– Исключается.

– Ну и не надо, – не стал Валерка настаивать, однако для верности все же попытался прильнуть ко мне мокрым поцелуем. «Нет, не может быть! – подумала я, с неприязнью уворачиваясь. – Просто быть такого не может, чтобы подобная участь постигла в будущем и мои чувства к Лене! Его я никогда не смогу разлюбить, это же очевидно…»

Закрыв за нудным гостем дверь, зарыдала по заведенной в последний год привычке. «Леня! Ленечка… – кричала мысленно, чтобы не посвящать в свои терзания соседей. – Все кончено! Но что же делать, мне так не хватает тебя…»

Катастрофа нашего разрыва давно позади, а моя горькая любовь все еще со мной. Забиваю ее случайными встречами со случайными людьми. А она плачет, но не умирает.

Позвонил Вася – и я обрадовалась, что не буду одна. Только предложения погулять не одобрила – зачем терять время? Лучше сразу ко мне. Все-таки если любовь не связывает с парнем, то прогуливаться с ним не очень хочется. Как и ходить в театры. Другое дело секс – вполне конкретное дело. В нем достижимы некоторые желательные результаты даже при отсутствии любви.

И хотя с нетерпением ждала Василия, в голове, как обычно, крутились неотвязные думы о Леньке. Вспоминала, например, как бежала на свиданье, и внутри все замирало от нетерпения, как распахивала дверцу машины – и мой восторженный взгляд упирался наконец в его сияющее любовью лицо. Вот этот самый момент, когда захлестывало счастье… Сколько же их было с любимым – непереносимо счастливых минут! И сколько несчастья принесла мне любовь впоследствии.

Я так любила его! А он любил вкусно поесть. Эта вроде бы безобидная склонность когда-то меня ужасно мучила. Дела разной важности со временем оттеснили для Леньки наши отношения на задний план. И разные его занятия, даже элементарные гурманские радости, теперь, как равные, делили со мной любимого. А я и без того поминутно заливалась слезами, маниакально отыскивая во всем признаки нелюбви. Как же было не прийти в отчаянье от Ленькиной манеры весело жевать, болтая со мной! В любимом так мало оставалось романтики и страсти, а мне так явно изменяло чувство юмора. Вечерами, силясь ослабить горе, я сушила мозг длинными белостишными монологами:

…Сегодня снова было объясненье:Сначала вроде безобидной шутки,Но после все труднее и бездарней.(Что может быть нелепее попыткиМужчину упрекать по телефону?!)Мой милый, средь галдящих сослуживцев,Которые вокруг него толпились(Ибо вдобавок был он на работе!),Не знал, как отвязаться от меня.Так началась и кончилась беседа.Увы! Мой милый страстно любит сливы.Когда я позвонила, он их кушалИ косточки выплевывал задорно.Вот это-то меня и доконало.Хотя не только сливы так он ценит,А многое… Всё – более меня…

Наконец явился Вася – красивый, черноусый, с красной розой в руке. И с шампанским в рюкзаке.

– Классно выглядишь, – поощрил, прицокнув. Наклонясь, обнял ладонью шею под волосами, мазнул щеку поцелуем. – Ты меня точно ждала?

– Еще бы! – Я потянула красавца в спальню, собираясь без промедлений доказать ему свою заинтересованность.

– Надин! – воскликнул Васька с укором. – Какая же ты приземленная.

Достал шампанское и полез в сервант за бокалами.

– М-м… В кооперативном купил?

– Сядь, – посоветовал он. – Сними фартук, ты уже не на кухне.

– Сыру добыла и томатной пасты, – похвасталась я. – Пиццу сделала. Будешь?

– Ну чё ж не быть? – откликнулся Вася.

Разлил шампанское и сам порезал пиццу, сам переложил с противня на тарелки. Молча поднял бокал, взглянув затуманившимся взором.

– Удивительное сочетание, – неспешно заговорил сгущенным баритоном, – красивых глаз, красивых рук, красивых губ…

Это был тост в виде многослойного комплимента. Слишком изысканный. Хотя нельзя не согласиться: после таких посиделок заниматься любовью приятнее, чем если бы удалось увлечь Васю в постель сразу от входной двери.

Приятнее! И это все, на что я теперь могу рассчитывать. И все, что могу предложить… А в Леньке, бывало, вся жизнь моя растворялась, когда он, прижимая меня к себе, бормотал на выдохе: «Так люблю тебя, даже сердце болит…» И я все готова была отдать ему, все на свете.

Когда долго его не вижу, начинаю нервничать. Мне кажется, именно в эти периоды полной оторванности от Лени, я теряю контроль над ситуацией, и она безнадежно ухудшается. Хотя какой там контроль! Он существует сам по себе, я ничего о нем не знаю. И дорожу каждой крохой информации от общих знакомых. Но в то же время боюсь услышать что-нибудь страшное: что женится, что живет с девушкой-красавицей, что счастлив без меня…

Вася тоже пропал, почти неделю не показывался. Жаль. С ним все-таки веселее, чем одной. Но и он, в общем, сам по себе и моих интересов особо не учитывает. Я самолет-невидимка. Меня не то что не видят приборы – их просто на меня никто не наводит. Наверное, я самолет такой старой модели, что на земле меня уже списали. То, что я все еще летаю, никого не интересует. А я летаю. Скорее просто падаю – никому не нужный самолет-невидимка.

Родители! Вот кому без меня плохо. Из-за затянувшегося несчастья, должно быть, я стала добрее, теперь навещаю маму и папу почаще. А дома царит беспокойство. Папа без устали честит Перестройку и отчаянно сражается «с разгильдяйством» у себя на заводике. Его попытки военизировать обывателей вызывают непонимание сослуживцев и критику мамы.

– Нормально, дочь! – рапортует папа бодро. – Бывших офицеров не бывает! Я и на гражданке не успокоюсь, потому что наше дело правое!

Маму он тоже ругает – за женскую логику в первую очередь. А мама, помимо папы, волнуется еще за кота. Между тем по сравнению со мной переживший катастрофу Барсик держится мужественно и последовательно: он по-прежнему настойчиво стремится в подъезд, а после платонических свиданий возвращается домой.

– Скитается, точно бездомный, – сокрушается мама. – Знаешь, что я решила? Возьму и ее, пусть оба живут, раз уж так все вышло.

Приняв решение, мама немного успокоилась и с нетерпением стала ожидать парочку домой. Но прошел день, неделя, месяц, наступило и потекло лето, а Барсик так и не вернулся. Исчезла и палевая кошечка. Странный поступок кота лишний раз подтвердил отсутствие единообразия в картине мира. Ведь первобытной дикости он никогда не проявлял, поесть любил, зова природы после операции, надо думать, не слышал. И все-таки отказался от домашних благ и ушел в неопределенность бродячей жизни… Леня никогда бы ради меня так не поступил. Всегда был практичным в первую очередь…

Прошло уже столько времени – а я не могу не думать о нем! Даже кот оказался сильнее обстоятельств, и кастрация его не прогнула. Даже мой папа, не привыкший особо рассуждать на военной службе, катастрофе своей активно сопротивляется. Перестройка не сбила его с ног, он полон планов. И ничто не помешало ни папе, ни Барсику начать новую жизнь, оставшись при этом собой. Только я мотаюсь, как тряпка на ветру: и себя потеряла, и живу исключительно прошлым. Все перемены в моей жизни до сих пор приходили извне и вопреки моему желанию. Ну хоть бы что-нибудь сделать самой!

– Лапуль, – уныло реагировал Вася на мое предложение немедленно взять отпуск и отправиться к морю. – Ты понимаешь, столько дел. Ну я бы с удовольствием, но не могу. Можем осенью попробовать… Не знаю, если у меня получится.

Можем попробовать… если получится… Не воодушевляет.

Очень хорошо, думала я, преодолевая разочарование, мне все равно. Уговорю кого-то из подруг – лишь бы вырваться, лишь бы только вырваться из этого безнадежного круга!

В профкоме толстушка с ямочками на щеках ставила крестики в тесном графике, сверяясь со списком. На меня взглянула озабоченно, но прочь не погнала, предложила присесть и подождать. Закончив свой «морской бой», открыла гигантскую тетрадь.

– Тэк-с… – бормотала, просматривая записи. – Что тут у нас имеется… Ага. Море, говорите? А в Бологое – нет? На озеро?

– Нет. Мне на юг.

– Угу. На юг, – задумчиво откликнулась женщина, продолжая поиск. – На юг у нас имеется следующее: Дагомыс, база отдыха… – Она оторвалась от книги и тихой скороговоркой прокомментировала: – Не советую. Честно говоря, условия не очень. Но питание неплохое, – добавила жизнерадостно.

– А еще что?

– Та-ак, – пропела дружелюбная женщина, – что еще… Вот. Сочи, дом отдыха… И вот – санаторий в Ялте. Эти подороже. Но вам платить только тридцать процентов за путевочку, знаете, да?..

– Мне на двоих.

– Лямур? – обрадовалась женщина.

– Если бы! С подружкой.

– Ну ничего, – успокоила она. – Там себе найдете!

«Там себе найду, – подумала и я решительно. – Все устрою сама…»

Удача в профкоме уныния не развеяла. И зачем мне, запоздало пугалась, этот дурацкий юг? Что там делать двадцать четыре дня?

С другой стороны, все-таки море, солнце. Да нет, нужен только настрой – и все изменится! И потом, я же там загорю, как мулатка, отосплюсь, фруктами отъемся – да я точно буду выглядеть сногсшибательно! А когда вернусь, обязательно случайно встречу Леню… И он, как меня увидит…

Так. Вот такой, значит, настрой на перемены, да?! Все тот же Леня!

Проворно собирала чемодан – путевка оказалась «горящей». Бубнила себе под нос, как мантру: здоровый образ жизни, солнце, спорт, витамины, флирт – и в Москву возвращается совершенно другая Надежда. С работы ушла пораньше, в радостном возбуждении сбега́ла по ступенькам крыльца.

– Стоп, девушка! – прозвучало откуда-то с неба. – Что выносите из засекреченного института? Ну-ка, покажите сумку!

Это музыка! О, какая музыка для моего сердца – его голос!

Я подняла глаза – ну конечно же! Это он, мой любимый шутник! Крутит на пальце связку ключей.

– Куда такая сияющая?

– В отпуск, – выдохнула я. От радости сердце совершило кувырок, нырнуло в пятки, скакнуло в голову.

Леня стоял передо мной, прекрасный, как ожившая греза, да так и светился приветливой улыбкой.

– А ты куда?

– А я к Пыжову.

– К Пыжову?

По моим глазам он, конечно, читал не это нелепое эхо, а совершенно другой текст: боже мой, какое счастье!

– А зачем тебе к нему? – спросила совершенно автоматически, чтобы что-нибудь спросить.

– Дела, – коротко отвечал Леня, глядя ласково.

И я читала в этом взгляде, что он тоже рад встрече.