Хроника смертельной весны [СИ]

И вот Бриджит О'Коннел, экс-боевик ИРА, оказалась на тихой улочке Шароле в Берси. Стены домов размалеваны граффити, в нише полуподвала спит клошар, прикрывшись «Пари суар». У него в ногах дремлет большой черный пес с белым ухом. Чутко уловив легкие шаги, он поднимает лобастую голову и придирчиво просвечивает рыжую девушку своим собачьим сканером — уж не претендует ли она на имущество хозяина?.. Убедившись, что опасности девушка не представляет, вновь опускает морду на лапы и закрывает глаза. Когда Бриджит покидала «Холуэй», у ворот ее встретил безликий человек, вручивший ей адрес, по которому надлежало прибыть в течение недели, и ключ. Узнав, что ей придется отправиться в Париж, Бриджит заволновалась — а как же еженедельные посещения инспектора по УДО? Человек пожал плечами, заявил, что это не ее забота и выдал ей новые документы. Теперь она — Бриджит О'Нил. Спасибо, хоть имя оставили.

И вот — шестой день на исходе и она стоит перед серым восьмиэтажным домом. «Ну и дыра», — Бриджит поднимается пешком на последний этаж — лифт в доме присутствует, но не работает. Сама она выросла в загородном доме в графстве Дерри, а когда ей исполнилось семнадцать — ушла за Гюставом Корбо, зачарованная его страстными идеями и огнем, горевшим в темных глазах. Ей приходилось жить в разных местах, скрываясь от полиции и М15[57], но когда рядом был Гюстав, командир одной из бригад Real IRA[58], Бриджит казалось, она вынесет все — и голод, и нужду. Известие о его казни пришло, когда она уже отбывала срок в Холуэй. Сделать из простыни петлю и оставить мир, в котором она никогда с ним не встретится — первое, что пришло ей в голову, и она с облегчением последовала спасительной мысли. Из петли ее вынули и отправили в карцер. После ей стало все равно — дни шли. Шли месяцы и годы — ей было все равно. Пока не пришла эта, Изабель, которую она видела лишь однажды, мельком, посреди огромного двора на заброшенном заводе в лондонском Ист-Энде, где Бриджит, с прикрепленной к ее спине бомбой, ждала своей последней минуты. Та самая дама, девять лет спустя навестившая ее в Холуэй, подошла к одному из тех, кого называли «les chevaliers»[59], что-то показала ему в папке, и тот, почтительно склонив голову, остановил казнь. Перед тем ирландка слышала истошный детский плач где-то вдалеке, но не могла знать, что это билась в истерике десятилетняя дочка женщины, погибшей от взрыва, умоляя не убивать приговоренную к смерти, и родственники остальных погибших, один за другим, с растерянностью отказались от приговора…

Бриджит повернула ключ в двери, замок щелкнул, и она вошла в квартиру. В одну из тех парижских квартир, которые больше напоминают шкаф, чем жилье. Из двухметровой прихожей она сделала шаг и оказалась в комнате — метров двенадцать — не более, перегороженной диваном, из-за спинки которого послышалось:

– Ça va?[60] Бриджит по-французски не говорила. И поэтому не ответила, а обошла диван, протиснувшись у стены. Мужчина, на вид — лет за тридцать, даже не приподнял головы при ее появлении, лишь закинул длинные ноги на обитую потертым плюшем спинку.

— Значит, это тебя прислали шпионить за мной, — криво усмехаясь, произнес он по-английски.

Бриджит исподволь рассматривала его — высокий лоб, прекрасно вылепленный нос — вероятно, мужчину можно было бы назвать интересным, если б не безобразный шрам, пропахавший правую сторону лица от виска к подбородку через угол рта с тонкими губами. Словно лиловый арахнид вцепился в его лицо хищными конечностями, стянув щеку так, что, казалось, угол рта немного вздернут в постоянной сардонической ухмылке.

— Кто это тебя так? — спросила она, даже не поздоровавшись.

— Худший из врагов — я сам, — серьезно ответил он.

— Как тебя зовут?

— Десмонд, — произнес мужчина. Он поднял один из журналов, валявшихся на полу, и лениво принялся его листать.

— Десмонд?.. А дальше?

— Гарретт, если это что-то меняет.

— Ты откуда?

— Слишком много вопросов, — пробормотал он. — Ты сама-то кто? Судя по рыжим волосам и непомерному любопытству — ирландка? — он ткнул в ее сторону журналом: — Дай-ка угадаю? О’Коннор? O’Брайен? О’Хара?

— О’Нил, — с вызовом ответила она и, подумав, добавила. — Боевик ИРА.

— Ничего себе, — присвистнул он. — Веселая у меня компания.

— Ты не англичанин, — заметила она.

Он презрительно фыркнул.

— Американец?

— Угадала, — отозвался он лениво.

— И что ты натворил?

— Как-нибудь расскажу, — процедил он. — Если захочешь.

— Я сейчас хочу, — смело заявила она.

— А мне плевать, чего ты хочешь, — отрезал он. Рыжая девка уже изрядно его достала. Но Бриджит его демонстративное равнодушие уязвило. Ей захотелось задеть его побольнее и понаблюдать за реакцией.

— Правда, что ты убийца?.. — начала она, но даже не успела заметить, как оказалась пригвожденной к стене — так, что не могла ни пошевелиться, ни вздохнуть. Его локоть уперся ей в горло, перекрыв воздух. Бриджит захрипела.

— Еще один вопрос и тебя уже ничего не будет интересовать в этом бренном мире, — тихо произнес он, и от звука его голоса она оцепенела, как от шипения кобры.

— Пусти, — еле слышно потребовала она, но он не торопился.

— Ты меня поняла? — спросил он.

Бриджит сама не понимала почему, ее, отважную и нахальную, охватила мелкая дрожь, хотя она смутно осознавала, что вряд ли он прикончит ее прямо сейчас.

— Между прочим, — сипела она полузадушено, — я убила больше тридцати человек.

— Впечатляет, — его ледяную гримасу с трудом можно было назвать улыбкой. — А вот я не считаю тех, кого убиваю, я… просто их убиваю — долго и со вкусом. Я тебя на ремешки нарежу.

Он чуть напряг мышцы руки, которой прижимал ее к стене и у Бриджит потемнело в глазах. — Пусти… Прости…

— Я редко прощаю, — тем не менее, он отпустил ее, и она схватилась за горло. Легкие разрывались от хлынувшего в них воздуха: — Anchuinse[61]…

— Хорошо, что я не знаю ирландского… или гэльского… и могу игнорировать твои ругательства.

— Scum[62], — прохрипела она.

— Fuck you[63], — он вновь плюхнулся на диван и уткнулся в журнал. Бриджит, тем временем, судорожно копалась в сумке, в поисках телефона. Наконец, нашла и набрала номер: — Это я, — задыхаясь, произнесла в трубку. — Он чуть не убил меня минуту назад.

Американец услышал звонкий голос. Но не разобрал слов. Судя по тону, ирландке не выразили никакого сочувствия.

— Я поняла, мэм, — девушка поджала пухлые губы. Нажав на кнопку, она с ненавистью посмотрела на мужчину. Выдохнула:

— Feicfidh me tu a mharu[64].

— Смотри, не лопни от злости, — отозвался он.

Некоторое время они молчали. Бриджит сверлила его злобным взглядом, а он делал вид, что читает журнал. Прошло минут пятнадцать, прежде чем Десмонд соизволил обратить на нее внимание:

— Уверен, тебе нужен секс. И сразу полегчает. После стольких лет-то в тюряге…

— Что? — она была так ошарашена, что сразу не поняла, о чем он говорит, а когда поняла, залилась краской. — Ты себя предлагаешь?

— Еще чего, — его слова звучали серьезно. — Но ты можешь пойти на улицу Сен-Дени.

— Зачем? — растерялась она. — Что это за улица?

— Там снимают шлюх, — пояснил он. — Заодно подзаработаешь. Выглядишь, как «white trash»[65] — не мешало б привести себя в порядок. Изабель не очень-то щедра.

Она смотрела на него распахнутыми глазами, которые наливались обидой и непониманием, за что он так оскорбил ее. Он истолковал ее молчание превратно.

— Но если ты стала лесби в тюрьме, то тогда тебе к кортам Роллан Гарос, — продолжал он с издевкой. — Там платят лучше. Это в Булонском лесу. Спустишься в метро и на Насьон пересядешь на девятую ветку в сторону… Ты меня слушаешь?..

Бриджит словно вернулась в детство, когда учитель математики в католической школе, где она училась, перед всем классом обозвал ее шлюхой за то, что она чуть подкрасила тушью светлые ресницы. У нее, в прошлом безжалостного боевика ИРА, предательски задрожали губы.

— Эй! — он впервые внимательно ее оглядел — с головы до ног. — Ты что — плачешь?..

— Еще чего! — Бриджит сцепила зубы.

— Плачешь, — он потер лицо холеной ладонью. — Нервы у тебя — ни к черту. Что тебе делать с такими расшатанными нервами в этой помойной яме?

— Видала я места и похуже, — выдавила Бриджит. — Здесь просто тесно… и неубрано.

— Да я не про эту дыру, — он снова легко вскочил с дивана и оказался рядом с ней — лицом к лицу. — Я про свору убийц, которые называют себя Палладой.

— Сам-то ты кто, — проворчала она, отворачиваясь, чтобы все ж скрыть навернувшиеся слезы обиды.

— Я — убийца, ты же сама сказала. И ты, как я понял, тоже. Но те, которые нас свели вместе — хуже нас. Они прикрываются идеей.

— Что плохого в идее? — Бриджит попыталась отодвинуться. От мужчины пахло приятно, но он внушал ей страх — не потому, что несколько минут назад чуть не убил ее, а потому, что глаза его при этом не выражали ничего — даже злости. Такой взгляд она видела однажды — у Мэри Кармайкл, вернувшейся в камеру после очередного свидания. Только вместо любимого мужа в тюрьму явился адвокат с бумагами о разводе и лишении ее родительских прав.

— Ничего плохого нет в идее, пока ею не начинают прикрывать преступления. И убийства в том числе.

— Во имя идеи стоит умереть! — воскликнула Бриджит. — Мои соратники…

— К дьяволу твоих соратников и тебя туда же. Умри сама за идею, но не убивай других, — буркнул он. — Какого черта, в самом деле! Если надо убить — убей, но не прикрывайся красивыми словами. Это лицемерие. Впрочем, кому я это говорю…

Ничего себе! И вот с этим жутким типом, который заявляет: «Надо убить — убей!», ей предстоит жить! Он же прикончит ее без колебаний, если ему будет… «надо».

Американец с улыбкой наблюдал, как она меняется в лице. Ему удалось напугать рыжую нахалку — отлично! Пусть знает свое место.

— Держись от меня подальше, — посоветовал он резко. — А теперь закрой рот и не мешай мне.

И он вновь плюхнулся на диван и уткнулся в непритязательное чтение.

Конец марта 2014 года, Париж, Репетиционный зал Опера Бастий

— Et encore un coup dès le début, répétez![66] Анна, да соберитесь наконец, чем у вас голова забита?

Анна устало перевела дыхание. Вот уже второй день они бьются над этой поддержкой, а Этьен, балетмейстер, все недоволен. Борис Левицкий, ее партнер, делает страшные глаза, после того, как тот в очередной раз орет «Halte-là!» и картинным жестом вцепляется себе в волосы.

Впрочем, Этьен прав — голова у нее, Анны, действительно забита не тем, чем нужно. Мелочь какая-то, но, как всякая мелочь, объяснения которой нет, она выводит Анну из состояния равновесия. Пару дней назад ее пригласил к себе директор Жоэль.

По обыкновению, он говорил уклончиво, в результате чего запутался сам и внушил Анне безотчетное чувство тревоги.

— Дорогая Анна, — начал он. — Как у вас дела? Вас все устраивает? Получив от Анны традиционно положительный ответ — даже если б ее что-то не устраивало, она бы не стала жаловаться — директор все равно не угомонился. Видимо, он был обеспокоен до такой степени, что словно ее не слышал: — Вы ничего не хотите мне сказать?

Анна заверила его, что у нее все в порядке. Жоэль продолжал коситься на нее с недоверием. — Вы не собираетесь прервать контракт с Парижской Оперой? — наконец выпалил он.

— Ради бога, мсье директор! — взмолилась Анна. — Да с чего вы взяли?

— В связи с предложением, которое вы недавно получили, — промямлил он. — Или получите в ближайшее время. Логично предположить, что вы нас скоро покинете.

— Но я не получала никакого предложения! — возмущено воскликнула Анна. — И даже если б получила — я всегда выполняю взятые на себя обязательства и не подвожу людей, которые были ко мне добры.

— Отрадно слышать, — закивал директор. — Но, насколько я понимаю, от подобных предложений не отказываются.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — Анна начала раздражаться.

— Да? — в голосе директора все еще слышалась подозрительность. — Анна, я умоляю вас! Если вы соберетесь расторгнуть контракт… сообщите мне максимально быстро!

— Вы первый узнаете, — пообещала Анна. — Но, клянусь, не понимаю, о чем вы!..

…Вымотанный танцовщик, в насквозь промокшим от пота трико тяжело дышал, упершись ладонями в колени. Анна, переступая passe-pied[67], посматривала на стенные часы — время близилось к пяти, а у нее с утра маковой росинки во рту не было. Но положение примы не позволяло ей жаловаться — так, во всяком случае, она считала. Зато Борис решил, что вполне может пренебречь условностями. — C’est tout! — заявил он. — Je suis fatigué et tiens! J’ai les crocs[68].

Этьен с досадой поморщился, но, не тратя время и нервы на споры, безнадежно махнул рукой: — Bien, на сегодня все. Завтра к десяти, — отдав короткое указание аккомпаниаторше, он скрылся за дверью танцкласса, бормоча вполголоса что-то нелицеприятное в адрес les célébrités russes ambitieaux[69].

— Как же он меня достал, мудак, — пробормотал Борис, срывая со станка полотенце.

— Ш-ш-ш, — Анна покосилась на аккомпаниаторшу, которая невозмутимо собирала с пюпитра ноты. Борис говорил по-русски, но Анна не сомневалась, что эпитет, которым Левицкий припечатал Этьена Горо, уже прочно входил в лексикон труппы и персонала Опера Гарнье, ввиду частоты употребления емкого слова российским танцовщиком.

— Да ладно, — отмахнулся Борис. В этот момент в класс заглянула одна из служительниц. — Мадам Королева! Вас спрашивают внизу.

— Кто? — удивилась Анна. За ней собиралась заехать Жики, чтобы вместе поужинать в Ledoyen[70]. Но для той еще рано.

— Какая-то женщина, и с ней девочка лет десяти, — сообщила служительница.

— Я сейчас спущусь, — пообещала Анна. — Только переоденусь.

Спустя четверть часа Анна появилась у служебного входа. Около охранника, задумчиво ковырявшего одноразовой вилкой китайскую лапшу в коробке, стояла женщина лет тридцати пяти — высокая, спортивная, с гривой пепельных волос, небрежно скрученных в нечто наподобие «бабетты». Несколько тонких прядей упруго волнились у висков. Девочка рядом — по всей видимости — дочь, была причесана точно как мать — видимо, страстно желая подражать той, которой восхищалась. «Быстро у них это проходит», — мелькнуло у Анны в голове: «Через несколько лет, скорее всего, она побреется наголо и сделает татуировку с именем бойфренда». Но отметила про себя, что обе держались как парижанки, уверенно и расслабленно, правда, женщина грызла дужку солнечных очков, словно в нетерпении.

— Bonjour. C’est vous qui m’avez demandé[71]?

Однако женщина неожиданно заговорила по-русски: — Анна? Вы же Анна Королева?

Анна кивнула, озадаченная — женщина была ей незнакома. Та улыбнулась ей, но девочка оставалась серьезной, даже чуть надутой.

— Вы меня не знаете, — сказала женщина. — Не пытайтесь меня вспомнить.

— Так может, вы представитесь? — Анна чуть нахмурилась. Она устала, проголодалась, а тут, похоже, назревал долгий разговор. Что надо этой даме?

— Меня зовут Лиза, — спокойно произнесла женщина. — Лиза Гладкова. А это моя дочь Тони. Антуанетт.

— Лиза Гладкова? — пробормотала Анна, в замешательстве рассматривая девочку. — Я должна вас знать?

— Скорее всего, нет, — покачала головой женщина. — Если только Антон не рассказывал вам про меня.

Если б та вытащила пистолет и выстрелила в нее, Анна, вероятно, не была бы настолько ошеломлена. — Антон? Вы говорите про Антона Ланского? Вы его знали?

— Мы можем поговорить где-нибудь в другом месте? Не думаю, что нам следует вспоминать Антона — здесь. — Женщина огляделась вокруг.

— Пойдемте в кафе! — Анна выскочила из служебного подъезда. Она почти бежала — вот кафе, в котором она всегда обедает, официанты ее прекрасно знают. Она упала на стул подле одного из столиков. Лиза вместе с дочерью неторопливо следовала за ней.

— Говорите! — умоляюще произнесла Анна. — Вы знали Антона?