Михаил Кильдяшов
2
Оценить статью: 3
Время — сон золотой, навеянный человечеству, тонкая грань между реальностью и видением. Сон сберегает день сегодняшний, когда он превращается в день вчерашний. Сон приносит людям неосязаемое будущее, чтобы оно стало неизбежным настоящим. Сон подобен зеркалу, удваивающему пространство. В этом пространстве живы почившие и явлены ещё не родившиеся. Сон — место встречи предков и потомков спящего. Здесь можно исправить ошибку, допущенную наяву, изменить сложившуюся череду событий, исправить ход истории. Сон — отрада человечества, его забытье и отдохновение, его спасение.
Охотник за временем — ловец снов. Их невозможно ухватить: они тают, как перистые облака, утекают, как вода, зачерпнутая решетом, исчезают, как рисунок на песке, потревоженный ветром. Здесь нужны особые ловушки, что способны поймать мысль и вдохновение. Те ловушки, в которых оказались "Сон в летнюю ночь" и "Сон Обломова", сон Татьяны и сны Раскольникова.
Слово — тот сачок, что способен пленить сон-бабочку. Слова сплетаются в прозрачную кисею, складываются во фразы, главы и романы. Охотник взирает на добычу, изрекает чудесные слова: "Жизнь есть сон — и кто живёт, тот грезит", "И снился мне сияющий огнями вечерний пир в родимой стороне", "Жизнь моя, иль ты приснилась мне".
Пойманный сон напускает на охотника дурман. Пространство искажено стеклянным маревом, вдалеке распахивается огромное окно. В нём видно, как за горизонт уходит река русского времени, а по ней плывёт теплоход с именем поэта, начертанным на борту.
"Теплоход "Иосиф Бродский"" — роман, в котором воплотилась целая галерея образов Иеронима Босха. Здесь мир, как на "Страшном суде", распадается на "Блаженных и проклятых". Здесь "Блудный сын" забирает свою часть отцовского имения и проматывает её, оставаясь в рубище и с ветхой сумой за плечами. Здесь одни под властью "Семи смертных грехов" бегут растаскивать "Воз сена", а другие, коронованные "Терновым венцом", несут крест на Голгофу. Образы проецируются друг на друга, из плоскости возникает объём, сквозь который пропущен луч света, проявляющий все потаённые смыслы, разоблачающий все коварные планы, раскрывающий все неблагочестивые намерения.
Действие романа происходит в "порубежное время", когда вся страна пребывает в неведении, пойдёт ли действующий президент на третий срок, решится ли внести поправку в Конституцию ради того, чтобы довершить начатое, чтобы не позволить изменить направление имперского вектора, чтобы Госдеп окончательно разочаровался в своём выборе, понял, что проиграл, когда сделал ставку на бывшего спецслужбиста. И, кажется, есть историческое время, исторические силы, историческая воля вновь стать сверхдержавой, возродить самостоятельную дипломатию, самобытную культуру, несокрушимую оборону. Есть верные опричники и поддержка народа, установлен контроль над оппозицией, сепаратистами и СМИ. Казалось бы, самое время для долгожданного рывка, для запуска русского развития.
Но президент Порфирий Антонович Мухин к концу второго срока ощущает себя "рабом на галерах". Он готов объявить конец земной истории, запечатать световод русского времени чёрным квадратом, начать созидать империю небесную, не достроив империи земной: "Мы переносим свою историю на небо, где жизнью вечной живут наши праведники, полководцы, великие духовидцы и созидатели. Там продолжится небесная история России, а здесь, на земле, будет конец и распад. Нельзя связывать себя с распадом и разложением". Порфирия уже тяготит и страшит властная порфира, которая в одночасье может обернуться мученической багряницей. Подобно Пилату, он умывает руки. Подобно своему предшественнику, говорит: "Я устал". В случае отказа от третьего срока Порфирию уже обещано членство в "клубе бывших президентов", гарантированы сохранение всех зарубежных счетов и полная неприкосновенность. Его же сподвижникам грозит Гаагский трибунал за попрание основ демократии, подавление свободы слова, поддержку ядерных программ других стран.
Преемником Порфирия назначается премьер Куприянов, который первостепенной задачей нового президента видит избавление России от "тысячелетнего бремени имперскости", изживание в русском народе его мессианства. Россия, как льдина между трёх океанов, должна быть расколота на несколько десятков, чтобы все желающие вновь наглотались суверенитета. Тёплые западные течения навсегда рассорят и рассорят эти малые фрагменты, и извечная русская мечта о великих пространствах будет преодолена. Предполагается, что нанотехнологии и нефтедоллары будут способны преодолеть любые границы и таможни. Особый русский путь тоже объявляется заблуждением. Россия потратила слишком много сил на иллюзию спасительных смыслов. Теперь же русскому народу нужно пожить в своё удовольствие, вытеснив культом наслаждения и плотского раскрепощения натужные державные идеи, сбросив многовековое иго традиции.
Перелётная элита мечется в неопределённости: сохранить ли верность ещё не сказавшему последнего слова Порфирию или присягнуть уже обозначившемуся Куприянову. А может быть, вовсе поспешить к иным берегам, прихватив с собой нажитое в поте лица.
С тоской на это всё взирает русский ангел света. Среди малодушия и вероломства, среди предателей и стяжателей должен найтись тот, кто станет краеугольным камнем державного здания. Тот, кто не рабом на галерах, но бурлаком на Волге потянет лямку русской жизни.
Перст указующий будет направлен на главу администрации Порфирия — Василия Фёдоровича Есаула. "Богом данный на царство" потомок неуступчивых казаков, именно он выполнял самые ответственные поручения президента: подавлял мятежников, нейтрализовывал тех, кто раскачивал державную лодку. Как видение в видении, как сон во сне, ещё в афганском плену к нему явился ангел и возложил на него неведомую миссию: "Ты — избранник! Ты — угоден Богу! Ты спасёшь свой народ и поверженную, брошенную в погибель Россию! Живи, терпи, верь! В тебе Господь открывает прозорливое око. Им узришь". Теперь же эта миссия прояснилась: нужно собрать всех врагов России в одном месте, локализовать гнойник и решительно и хладнокровно провести операцию.
Для этого находится подходящее событие. Светская львица, дочь самого демократичного мэра, погибшего при невыясненных интимных обстоятельствах, Луиза Кипчак затеяла свадьбу с угольным магнатом Францем Малюткой. Кипчак подобна Вавилонской блуднице, что "украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом и держит золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства". Она средоточие всех смертных грехов, изображённых Босхом. Она жрица любви, чьё тело — сплошная эрогенная зона, единый детородный орган. Кипчак — Саломея, за чей танец семи покрывал Малютка приносит ей на блюде всё новые и новые головы шахтёров.
Подобное притягивается подобным. Кипчак — лучший магнит, к которому льнёт скверна. Кипчак — чёрная дыра, в чью гравитацию попадают политические карлики и гиганты. Жених и невеста отправляются в свадебное путешествие по Волге из Москвы в Петербург — по маршруту, зеркально отражающему политический путь президента Порфирия. Так, по замыслу врагов, новейшая история страны должна обратиться вспять, перенаправить свой вектор.
Есаул предлагает молодожёнам для путешествия надёжный теплоход "Иосиф Бродский", способный вместить многочисленных гостей и удовлетворить их самые изысканных желания. Весь "Сад земных наслаждений" — политиков, творческую интеллигенцию, журналистов, модельеров, гадалок — Есаул пересаживает с "Воза сена" на "Корабль дураков", надеясь, что в пути по реке русского времени теплоход столкнётся с айсбергом имперскости, что всех пассажиров, подобно бунинскому "Господину из Сан-Франциско", в конечной точке сгрузят в аккуратных футлярах.
И корабль плывёт… Беспорядочные совокупления, мужеложство и скотоложство, показы мод с монструозными существами, спиритические сеансы, гадание по книге Иосифа Бродского — предсказание всем таинственной, но явно несчастливой судьбы. Пассажиры — ожившие образы Босха — населили теплоход, как Содом и Гоморру: "Теплоход был прибежищем разврата, вместилищем пороков и скверны, лоханью нечистот, корытом отбросов". И вот-вот "прольёт Господь дождём серу и огонь от Господа с неба".
Волга отторгает теплоход, как инородное тело. Оно вытесняется из Волги земной, Волги подземной, реки русского сна — и Волги незримой, реки русского неба. Против корабля дураков восстаёт русская природа, русская история, русская вера. Но он продолжает двигаться, разрезает водную гладь, как скальпель рассекает живую плоть.
Если Волга — это горизонталь русского бытия, ось истории, то вертикалью бытия, осью человеческой жизни в романе становится угольная шахта. В ней, по нерадению Малютки, происходит авария. Среди погибших под завалами не находят лишь одного шахтёра, который невообразимыми усилиями, став исполином, человеко-машиной, чьи руки уподобились отбойным молоткам, пробивает путь к свету, словно проталкивает тромб смерти в артерии жизни.
Горизонтальная и вертикальная ось стремятся пересечься. В точке пересечения человека и истории откроется истина. Человек узрит Спасителя, одолеет зло, сбережёт Родину.
Есаул прозревает потаённый план пассажиров теплохода, настоящую цель их отплытия. Теплоход стремится в точку истины, чтобы изогнуть обе оси, изменить их направление, не дать состояться заветной встрече человека с Богом.
Демиургом на борту теплохода, главой тайного ордена оказывается Славозайцев. Модельер, который по адским выкройкам воплощает жутких существ, подобных тем, что когда-то изобразил Босх. Славозайцев из "Теплохода" становится продолжением Потрошкова из "Политолога" — идеологом зла, его генератором и проводником. Он носитель того же смертоносного знания, сотрудник тех же лабораторий, где человека лишают библейского, Богом дарованного облика.
Славозайцев уверяет пассажиров теплохода, что скоро сможет вывести особый тип сверхчеловека — Homo elitus, которому будет вживлён ген счастья. Такому сверхчеловеку будет суждено постигать только наслаждение. Homo elitus сможет перемещаться не только в историческом времени, выбирая для себя наиболее подходящие эпохи, но и в эволюционном времени, превращаясь в любой живой организм, совокупляясь с любой тварью. Homo elitus сумеет отмотать время даже к моменту творения и между человеческой и Божественной природой выбрать Божественную, тем самым взяв на себя функции Бога, вытеснив Бога из мироздания.
Для осуществления этой биореволюции осталось разгадать тайну генома человека, которую ведают члены масонского ордена, погребённые в окрестностях монастыря, через который проходит маршрут теплохода.
В этом же монастыре подвизается духовник Есаула — схимник, когда-то, по Божьему велению, оставивший в миру генноинженерные опыты и затворившийся в келье ради молитвы за Отечество.
Есаул осознаёт, что политический враг оказался врагом метафизическим, создателем такого антимира, в котором "человечество существовало без Человека, Бог был равносилен смерти, а исчезновение бытия было целью самого бытия". Биореволюционеров не победить привычными средствами. Против них бессилен весь ядерный арсенал России. Есаул спешит к старцу, чтобы тот помог с выбором оружия. Но старец наставляет, что нельзя убивать, что Россия спасётся лишь любовью, что ген уныния, ген всех смертных грехов будет вытеснен из русской души только "геном любви": "Бесконечная, исполненная любви и благоговения молитва способна преобразить зло в добро, смерть в жизнь, убиение в воскресение. Только любовь превращает неживую кристаллическую песчинку в трепещущую живую молекулу. Собирает эти молекулы вместе. Любовью в мировой пустоте держатся миры и светила, затягиваются чёрные дыры, вспыхивают и расцветают галактики". Именно молитва старца не даёт восстать из могил носителям адского знания, способного разрушить естество человека.
План Славозайцева рушится. Есаул, ослушавшись завета духовника, начинает на теплоходе методически устранять противников, укладывая их в футляры, накрытые звёздно-полосатым флагом. Место дрогнувшего Порфирия занимает двойник, которого выдвигают на третий срок.
Есаул понимает, что выполнил свою миссию — распрямил горизонтальную ось истории, сделал всё, чтоб не распалась связь времён. Но при этом сам стал полем битвы добра и зла. Зло его тоже коснулось, и потому, чтобы победила любовь, нужно быть готовым пойти на самозаклание.
Во время венчания Вавилонской блудницы Есаул последним взором видит, как происходит ужасный взрыв, сотрясаются стены храма, земная твердь разверзается и из этого тектонического разлома вырастает, как после сошествия во Ад, прокопавший путь к свету шахтёр. Тромб русской жизни пробит, путь по вертикальной оси расчищен. Человек снова движется к Спасителю.
А Есаул, перемотав назад плёнку своей жизни, вновь побывав в афганском плену и ясном, как летнее утро, детстве, оказался в неведомой очереди, где все, светлоликие и в белых одеждах, ждут ангела.
Ангел задержался на земле, чтобы навеять поэту золотой сон. И поэт — "собиратель и угадыватель снов" — уловил грёзу в слово, слово — в строку, строку — в стихотворение. Собрал в нём воедино распавшийся мир, узрел "перемену империи", "прижался к отчизне щекой", постиг тайну бытия.
И если когда-нибудь на Страшном суде весы замрут в равновесии, на чашу добрых дел ляжет стихотворение и запечатлённый в нём дивный сон. Чаша добра перевесит — поэту откроется дорога в Рай.
Теги события:
сон книги собчак проханов элита волга политтехнологии литература
Убийство жанра
Сообщество « Салон » 20:43 16 ноября 2017
Убийство жанра
новая экранизация знаменитого детектива Агаты Кристи - красиво и бестолково
Галина Иванкина
2
Оценить статью: 2 1
«И каждый пошёл своею дорогой,
А поезд пошел своей».
Из репертуара старой рок-группы.
Отношение к убийству и, в частности, к смерти в англосаксонской культуре отличается от нашего-русского, европейского. Для них мёртвое тело — что-то, вроде замечательного арт-объекта — неслучайно там родился феномен postmortem photo, когда викторианские леди заказывали фотографии своих только что умерших дочек — в цветах и рюшах, с широко раскрытыми глазами. Для нас убийство — это мрак и хладный ужас. Для них - любопытнейший эксперимент, - как для преступника, так и для судьи. Типаж бесстрастного сыщика — плод англосаксонского разума. У обывателя - повышенный интерес к теме. Кого там нынче потрошат на такой-то стрит? И что — уже отловили и скоро вздёрнут? Первостепенно важен не фактор справедливости и воздаяния, но ответ на вопрос: «Кто — убийца и зачем он это совершил?» У Рэймонда Чандлера эссе о детективах именуется недвусмысленно - «Простое искусство убивать». Отсюда — близко до хоррора, триллера и прочего саспенса. Кстати, словечко suspense вообще невозможно перевести дословно. Это — часть их островной, рыжей, насмешливо-жестокой натуры. Любая попытка объяснить — многословна и — неточна. Мы тоже привыкли к особой эстетике британской жути и даже пытаемся получать от неё удовольствие. Хорошо знаем и любим Холмса, Пуаро, старушку Марпл и отца Брауна. «Ничего, что мы чужие, вы рисуйте!» , - как пел бард, правда, по иному поводу.
"Убийство в Восточном экспрессе" - один из самых востребованных сюжетов Агаты Кристи. Его поминают и цитируют не только исследователи жанра, но и люди, страшно далёкие от филологии. Так, в одном российском сериале прозвучало: «Ну, тут у вас какое-то «Убийство в Восточном экспрессе»! Жаль, я не Эркюль Пуаро...». И всем становится понятно, что хотел сказать растерянный следователь: ему подкинули запутанное и нелогичное (с виду!) преступление, а он — службист с кучей обязанностей, а не тот гений-бонвиван, для которого колотые раны — лишь повод для игры ума. Забавно, что Рэймонд Чандлер ещё в 1944 году иронически раскритиковал фабулу: «У Агаты Кристи есть роман с участием господина Эркюля Пуаро, хитроумного бельгийца, изъясняющегося на французском языке из школьного учебника. Изрядно помучив свои "маленькие серые клеточки", то бишь пошевелив мозгами, он приходит к гениальному выводу, что коль скоро никто из пассажиров некоего экспресса не мог совершить убийство в одиночку, то, стало быть, они сделали это скопом, разбив всю процедуру на последовательность простейших операций -- конвейерная сборка машинки для разбивания яиц! Задачка из тех, что ставит в тупик проницательнейшие умы. Зато безмозглый осёл решает её в два счета». Даже в этой насмешке таится явная зависть: как всё глупенько и банально, а вышла история экстра-класса. Переиздания, радиоспектакли, театральные постановки и, разумеется, киноверсии.
Российскому зрителю хорошо известна экранизация Синди Люмета 1974 года с Альбертом Финни и серия из проекта "Пуаро Агаты Кристи" с Дэвидом Суше. И вот — новый, как ожидалось, шедевр. Кинокритики полагали: этот фильм будет событием года, открытием, прорывом. Знаковый режиссёр (Кеннет Брана), притом что он же — в роли Пуаро, шикарные декорации, погружение в эпоху, россыпь «звёзд» первой величины. Но здесь-то и подвох. Чересчур много плюсов часто обращаются в один пребольшой минус. Гора опять родила мышь. Хватая раскрученный первоисточник, опозориться - проще простого. Всем сразу же видна претензия. Тут или пан, или пропал. Коллизия - многоизвестна, и потому свежая версия "Убийства..." — это примерно, как очередной "Гамлет", благо, Кеннет Брана в своё время прославился, как нетривиальный принц Датский. От него и ждали откровения или, по крайней мере, значительной работы.
Как уже упоминалось, в картине - ошеломляющий звёздный состав. Кроме самого Кеннета Браны, мелькают Мишель Пфайффер, Джонни Депп, Уиллем Дефо, Джош Гад, Пенелопа Крус. Хотя, лицедействуют они довольно кисло — на этом месте могли быть средненькие статисты с подходящей наружностью. Брана, увы, не производит впечатление — рядом с блистательным Питером Устиновым и филигранным Дэвидом Суше он кажется пустышкой. Альберту Финни он тоже проигрывает. Что же, и такое — не редкость. Можно сделать великолепного Гамлета, но "провалить" бельгийского сыщика. На всё есть амплуа (впрочем, не только в кино и театре, но и по жизни). Пуаро-Брана хорош исключительно усами и умением носить костюм. Безусловно, мастерски подаёт монологи. В остальном он — скучен и тускл. Не живёт в кадре. Ходит, глядит с прищуром, выказывает милые чудачества (как написано!) и ни разу не проявляется. Он особо ничего и не расследует — зрителю, не знакомому с текстом, вообще сложно понять — как Пуаро добрался до столь поразительного итога. И - ни грамма саспенса! Прочие тоже — фигуры, но не фигуранты. Немного выделяется Джонни Депп в роли Рэтчетта-Кассети. Умело и заученно рисует образ жулика предвоенной эпохи, но его так быстро убивают, что искромётный Депп не успевает раскрыться.
А дальше и вовсе начинаются гримасы пропаганды. «Худощавый, загорелый, с седеющими висками. "Полковник из Индии", – подумал Пуаро», - так Агата Кристи очерчивает полковника Арбэтнота. Типовой, канонический, возможно утрированный англичанин-джентльмен, которого в новой экранизации зачем-то делают ...чернокожим (Лесли Одом — младший) и сочиняют дичайшую отсебятину о том, как тяжело приходилось Арбэтноту в мире тотального расизма. Но и это ещё не край света. Вместо шведки-миссионерки Греты Ольсен возникает жгучая латино-дива, католичка Пилар Эстравадос (Пенелопа Крус). Через всё повествование красной нитью проходит мотив расовой сегрегации, национализма и "еврейского вопроса". Так, проходная фраза: « Её фамилия могла быть и Гольденберг. Вполне вероятно, что в её жилах текла еврейская кровь» обратилась в сценарную изюминку. Педалирование проблемы тем страннее выглядит, что она никак не связана с раскрытием тайны. Упоминание, притом — нарочитое, с нажимом и надрывом — нужно для чего-то иного. Создалось впечатление, что сценарист Майкл Грин отрабатывал некий социальный заказ, увязанный с пресловутой политкорректностью. Вышло у него коряво и гнусновато. До крайности бестолково. Напомнило худшие образчики советского агитпропа, когда положительным героям дореволюционной литературы приписывали декабризм и борьбу с самодержавием.
Вместе с тем, фильм — изумительно красив. Роскошные виды, удачные ракурсы, изыски в каждом кадре. Всё, что для глаз - выше всяческих похвал. Оператор - критянин Харис Замбарлукос — один из лучших в своём роде, а с Кеннетом Брана его связывает многолетнее сотрудничество. Перед нами - горы, лавина, поезд, светильники, алое кимоно с золотистым драконом. Кажется, что лучше бы фильм был немым! В духе старинных лент. Живые иллюстрации к популярнейшему роману. Замбарлукос любуется каждой сценой, и даже тёмные силуэты рабочих на фоне пролета вызывают эстетические переживания. Блестящ и сам поезд — он гораздо более выразителен, чем его картонные пассажиры. (В своё время Егор Холмогоров иронически выдал, что в наших ретро-фильмах главными героями являются «...старый телевизор, автомобиль "Москвич" и автомат с газировкой» . Судя по всему, не только в наших. Это - всеобщая кручина).
Авторы "Убийства..." с достойным тщанием подошли к материальной стороне проекта — никаких вневременных или - осовремененных деталей. Беспримесное, дистиллированное Ар Деко с его буржуазной фанаберией. Патефонная пластинка и джаз-фейрверк — игла крупным планом. Мужчины и женщины, сошедшие со страниц Vogue и Vanity Fair за 1934 год. Широкие лацканы, галстучные зажимы, набриолиненные проборы, выверенная длина плащей и дамских платьев. Грим — точен до невероятности. Мишель Пфайффер поражает чертами божественной Греты Гарбо, а Джонни Депп смахивает на повесу-Кларка Гейбла. Всё и вся — в нужном месте, в правильное время. Что удалось Кеннету Брана и его соратникам, так это воссоздать уютную и — зловещую атмосферу 1930-х годов, где предчувствие грядущих кошмаров порождало сюрреализм. Тонкая грань между упоением и страхом. Раззолоченные пространства, благоуханные шелка, хрупкие плечи, белокурые локоны — сколько дней до катастрофы? А пока — всего лишь убийство подонка. Нормальная, понятная человеческая месть. Но детектив ли это? Здесь имеется всё, что угодно — от видовых, этнографических зарисовок высокого качества до психологической мелодрамы и политической агитки. Но собственно детектива — нет. Убийство жанра. Безжалостное и вздорное. С кучей улик и следов, которые всегда оставляют непрофессионалы.
Теги события:
кино культура агата кристи детектив смерть
Юрий Холдин: между временем и вечностью
Сообщество « На русском направлении » 15:35 10 ноября 2017
Юрий Холдин: между временем и вечностью
Владимир Семенко
1
Оценить статью: 2 1
На фото: Юрий Холдин рассказывает о своей работе и Дионисии
Сейчас уже все, в принципе способные осмыслять реальность, понимают, что наш знаменитый мастер художественной фотографии Юрий Холдин – явление мирового масштаба. Как, безусловно, и Дионисий, которого он открыл миру. То, что сделал Холдин, с его упорным, вплоть до юродства, безотказно и бескорыстно рыцарственным служением Традиции – это от и до последовательное отрицание нынешнего постмодернистского мейнстрима в искусстве.
Постмодерн последовательно отрицает свойственную классике культуру оригинала – копии, заменяя эту культуру, основанную на подлинности, уходящей вглубь веков и никогда не теряющей духовной связи с Абсолютом¸ царством симулякров . Симулякр – это псевдокопия, копия никогда не существовавшего оригинала, размноженная, лишенная подлинного содержания пустота, раскрашенная со всей изощренностью «художественного» приема, смерть, напяливающая на себя разнообразные маски жизни. Симулякры, доминирующие в постмодерне – это те самые «гробы повапленные», внутри наполненные полусгнившими костями и смрадом, о которых сказано в Евангелии. Такова вся современная «глянцевая» масскультура. «Искусство» глянца (в том числе и прежде всего в фотографии) – это и есть доведенное до виртуозности умение маскировать духовную пустоту и смрад того, что Бодрийяр называет «состоянием после оргии» , когда все цели достигнуты, все желания исполнены и все утопии – реализованы. Стремиться больше не к чему, и остается лишь симулировать желания и стремления, делать вид, что живешь.
В этом аду «постсовременности», где не осталось подлинной идеальности, личности и творчества как созидания нового (что возможно лишь при наличии живой связи с древом Традиции (дерево – мировой архетип культуры)), прорыв к ее, традиции, подлинности возможен лишь через христоподражательный, жертвенный подвиг и всегда являет собой чудо. Чудо обновленной встречи с Творцом, дарующим человеку и самому возможность творить. Чудо живой жизни, вдруг, вопреки всему, воскресающей посреди страшного и одновременно скучного смертельного маскарада. Такой прорыв через подвиг творчества и совершил Холдин. В царстве симулякров и имитации жизни (каковую по большей части и обслуживает современная коммерческая фотография – главный элемент культуры глянца) он своим «копированием» возродил, открыл для нас подлинный вид оригинала. Это было не копирование в обычном смысле, а как бы продолжение подлинника, созидание на его основе столь же неповторимого и уникального труда, с использованием эксклюзивных авторских техник.
Впервые попав в Ферапонтово в 1993 году, он в какой-то момент вдруг понял, что прежняя жизнь кончилась. Ибо совершилось открытие жизни новой – встреча со знаменитыми на весь мир фресками. Но, захваченный свалившимся на него счастьем, вдруг посетившим его чудом узнавания, лазая по лесам, подолгу рассматривая каждую фреску, он все яснее сознавал, что так, во всей глубине и полноте колоссального авторского замысла, никто никогда этого не увидит. Ибо туристы, которых на 15 минут пускают в знаменитый храм, просто не в состоянии за это время постичь эту глубину, пытаясь как-то соотнести чувство невольного потрясения со скороговоркой экскурсовода, а широко растиражированные репродукции с комментариями… – лучше бы не вспоминать о них. Стало ясно, что данный случай особенно ярко демонстрирует: человек эпохи позднего модерна, даже имеющий статус искусствоведа, по большей части просто не обладает инструментарием, необходимым для постижения творческого продукта высокой Традиции.
Промыслительно сохранившиеся уникальные фрески 15 века представляют собой единый замысел, произведенный и предназначенный для человека молящегося . органично включенного в то, для чего предназначен и самый храм – в литургическое священнодействие. Помимо последовательного и очень логичного разворачивания собственно содержательной стороны иконописного сюжета, здесь важно буквально все, в том числе соотнесенность со временем суток, с качеством дневного освещения. Без этого «внешнего» обрамления не воспринимается и затухает сама цветовая гамма фресок.
Долго рассматривая творение Дионисия при различном освещении, Холдин сделал свое главное открытие: полностью адекватное восприятие фресок возможно лишь в очень короткий временной промежуток в районе полудня солнечного дня . Именно тогда можно увидеть все цветовое богатство фресок во всей порожденной автором полноте; именно такое освещение для них наиболее адекватно. В контексте суточного богослужебного круга понятно, что это время, когда завершается Литургия, и люди подходят к Чаше, причащаются Святых Христовых Таин.
В другое время суток фрески тускнеют; в значительной степени теряется свойственная Дионисию объемность изображения, сереет доминирующая здесь охра, а голубизна теряет свою неуловимую прозрачность и глубину. При искусственном же освещении, при полной изоляции от дневного солнечного света (например, ночью или при наглухо занавешенных окнах) они вообще превращаются в свою противоположность, и становится решительно непонятно: а почему, собственно, это – мировой шедевр? А ведь именно так обычно фотографировали эти фрески до Холдина, тем самым напрочь убивая авторский замысел, разрывая столь необходимую здесь связь произведения с Божьим миром!
Советское искусствоведение, порой представленное докторами наук и академиками, никогда не раскрывавшими Библию, «как труп разъяло» творение Дионисия и завесило его подлинную глубину и значимость множеством диссертаций на частные темы. Искусственный разрыв единых парных композиций, ночная съемка при искусственном освещении, полное непонимание единства замысла. И – множество альбомов с напрочь убитой цветовой гаммой. В конечном счете именно их стараниями Дионисий не был включен ни в один авторитетный словарь художников мирового уровня, оставаясь своего рода «вещью в себе», тайной за семью печатями.
Катя Данилова, вдова и многолетняя соратница Холдина, ныне хранительница его бесценного наследия, кладет рядом «старый» альбом Дионисия какого-то советского издания и альбом Холдина с отпечатком одной и той же фрески, и все становится окончательно ясно. Небо и земля, беспомощная плохая копия и – практически самый оригинал, поистине чудесным образом перенесенный на современную фотобумагу; безжизненное тело – и живой организм, в который вдохнули душу.
Долгие годы мучительного наслаждения высоким творчеством посвятил Холдин своему открытию. Как и положено подлинному творцу, совершенно не понятый большинством современников, он каторжным трудом на износ сам добывал деньги на свое дело жизни; приобрел дорогую технику, собрал команду настоящих профессионалов, чей труд оплачивал практически из собственного кармана. В основном Холдин работал в Ферапонтово поздней осенью и зимой, когда там нет туристов. Виртуозная и сложнейшая постановка света, бесконечные цветопробы, многократное сличение с оригиналом того, что получилось. Так еще никто никогда не работал! Он совершил революцию не только собственно в фотографии, но и в полиграфии, придирчиво отбраковывая и безжалостно уничтожая те отпечатки, которые хотя бы чуть-чуть не соответствовали подлиннику.
В фотографии – это была еще пленка. Ныне, после повсеместного перехода на цифровые технологии, вся совокупность техник, использованных Холдиным, остается уникальной и практически утрачена; даже если очень захотеть, заново проделать весь его творческий путь невозможно. Стоявший на самом высоком уровне профессиональных технологий своего, совсем недавнего, времени, он, со своим уникальным творением, вдруг как-то стремительно технически устарел; и в этом тоже видится глубокий символический смысл.
Это был воистину Божий труд по Божьему призванию. Думаю, что весь сонм древнерусских святых и прежде всего наши великие преподобные и праведные иконописцы молились на небесах об успехе его дела.
В результате Холдин сделал то, что до него не удавалось еще никому: возродил, вернул к жизни средневековый оригинал при помощи изощренного инструментария современных технологий, не только вернув фрескам Дионисия адекватное, созданное самим автором цветовое звучание, но и развернув все композиции в тот последовательный ряд, который в полноте раскрывает и сугубо содержательную сторону авторского замысла. Симфония фресок зазвучала в полный голос, открывшись миру как подлинное «богословие в красках».
Холдин показал, что модерн в цивилизационном смысле сам по себе вовсе не есть противостоящая вере скверна, и его периферийные достижения вполне могут служить делу проповеди Слова Божия, причем на самом высоком уровне. Все зависит от состояния, так сказать, «вектора» ума и сердца. Традиция не низводится им до уровня «понятного» примитива, но, напротив, ударяет по сокровенным струнам души, вызывая их ответное движение. Совсем не искушенный зритель вдруг ощущает себя в мире Древней Руси, с радостным изумлением прозревая в нем не карикатурное и презираемое «средневековое мракобесие», но свою духовную родину. Это и есть чудо. Прорыв Традиции сквозь вековые напластования греха и непонимания, прорыв туда, где по ней есть духовная жажда; связь времен, перекинутая через Небо.
Катя с увлечением, в своей характерной, изысканно-интеллигентной манере, говорит об исихазме, о безмолвно звучащем в красках богословии молитвы, о том, что Холдин выстроил фактически единую систему христианской проповеди, культурного просвещения, мысли и катехизации, абсолютно бескорыстно предложив ее людям, о том, как изумленно-радостно светлеют лица приходящих сюда детей. Понятно, почему в Древней Руси не было философии, когда на Западе она цвела пышным цветом: для такой, «священнобезмолвной» молитвы философия, с ее чисто интеллектуальным постижением своего предмета, не нужна.
В своей работе он порой использовал такой прием. Фотографии фресок Дионисия соседствовали на его выставках с пейзажами, картинами природы Соловков, того же Ферапонтова, то есть фактически той самой природы, в окружении которой творили древние мастера. Таким образом осуществлялась как бы подготовка к вхождению зрителя в сокровенный мир творчества Дионисия. Но вдруг посреди умиротворенных, прочно притягивающих своим тихо-целомудренным обаянием чисто русских пейзажей зоркая камера Холдина выхватывала стену храма, разрисованную разнообразными надписями современных «почитателей» Дионисия типа «Вася и Петя были тут», с непременной точной датой, когда им довелось здесь отметиться. Всю жизнь преследовали и самого Холдина эти Васи и Пети, что, где бы ни оказались, подобно похотливым котам, всегда метят «свою» территорию. Как-то на одной из выставок один способный батюшка, широко известный в узких кругах под кличкой «рейдер» (ныне, как и положено в наше время такому таланту, сделавший бурную церковную карьеру) отреагировал на увиденное тоже… «с радостным изумлением»: «Как, и это все до сих пор не принадлежит Церкви??»
Не до конца понимая или вовсе не понимая, какое открытие и подвиг совершил Холдин, много раз «церковные» и светские структуры пытались по-тихому или даже по громкому прикарманить его бесценное наследие, состоящее из сотен виртуозно обработанных и отпечатанных лазерной печатью фотоизображений, поначалу обещая за это золотые горы.
Два сакральных числа, две семерки таинственно присутствуют в творческой биографии Холдина: первое семилетие (1993 – 2000 гг.) – собственно работа над Дионисием и второе (2001 – 2007) – «выставочный» период, попытка пробиться со своим шедевром сквозь стену зависти, непонимания и, говоря мягко, недоброжелательства. В 2007 году случился кратковременный период сотрудничества с одним известным и близким к РПЦ фондом, в обмен на данную в той или иной форме «дарственную» обещавшим безумные гонорары и мировую славу. И тогда же было сделано пиратское издание отсканированных работ Холдина одним не менее известным издательством, специализирующимся на «художке». По совершенно случайному и трагическому стечению обстоятельств мастер выпал из окна 12-го этажа как раз накануне решающего судебного заседания по иску о защите авторских прав. Заказчик же, ради исполнения заказа которого художник на этот этаж залез, после его гибели бесследно исчез. «Если жалко детей, отступитесь» - уверенно сказал, ознакомившись с материалами дела, один известный адвокат, хорошо знающий свое дело, искренне питая к вдове самые добрые чувства. Она отказалась от расследования.
Много пришлось бороться за то, чтобы для постоянной экспозиции фоторабот Холдина было, наконец, выделено специальное помещение. Но никак не могут светские, да и церковные чиновники понять суть совершенных им открытий и всего, что он сделал; выставляя против этой идеи «железный» аргумент: «зачем нужен специальный музей для копий?», они упорно не видят очевидности: постоянные экспозиции Музея изобразительных искусств имени А.С. Пушкина (античная и ренессансная скульптура) тоже ведь состоят из очень качественных копий, оригиналов там практически нет!
Тем не менее сегодня выставочная, просветительская деятельность холдинского фонда под руководством его вдовы и соратницы продолжается уже без своего основателя. Выставки произведений выдающегося фотохудожника периодически проходят на различных музейных площадках. За последние годы они объездили практически всю Россию и ближнее зарубежье.
Очередная выставка - "Ловец света. Памяти Юрия Холдина (1954-2007)" с циклом лекций и экскурсий откроется 15 ноября в 17.00 в концертно-выставочном зале ЦС ВООПИиК «В доме Нащокина» ( Гагаринский пер., 4/2 ). Продлится ровно месяц - до 15 декабря . Проезд: м. «Кропоткиская» . Телефон для справок об экскурсиях: 8-910-426-81-45.
Теги события:
Юрий Холдин художественная фотография древнерусская иконопись Дионисий традиция и модерн
